Быть лучше, быть собой

Неделю спустя…

      Свежий воздух, ударивший прямо в лицо, был глотком настоящей свободы после всех дней, проведённых в душной больнице. Не зря, всё-таки, выбрался погулять, согласился на Данино предложение — ментальная связь с кухонным фикусом росла так стремительно, что надо было срочно её пресекать, не упуская ни единого шанса. Да и к людям привыкнуть тоже… Было бы круто.       — Толь, а Толь.       — Нет! — мгновенно отозвался Белоручко и взвился, словно пышащий огнём змей. Довольно. Довольно с него безумных идей и «выгодных» предложений, довольно «сотрудничества», довольно позора и прочей связанной с «обновкой» чепухи: он передумал. Не нравилось ему такое соседство. А избавиться от него — да хрен тебе, а не избавление. Личности, они же не во всей голове, а не в каком-нибудь конкретном участке, они не опухоль и не отросток вроде аппендикса. Были бы — Толя бы карьерой пожертвовал, но удалил.       — Да ты чего? — растерянно отозвался тот, кто окликнул его — Белоручко повернул голову и увидел Даню, стоявшего совсем рядом и державшего два бумажных стаканчика. — Я это, дурак.       — Сам дурак, — сердито пробубнил Толя, чувствуя, как в груди разливается чувство приятного облегчения, а по лицу расползается полная счастья улыбка. «Ты не представляешь, как сильно я рад тебя видеть, ты просто не представляешь», — и Даня действительно не представлял, если верить безмятежному лицу. Как не представлял и того, насколько Толе было стыдно и совестно.       — Да нет, я-то не дурак, — он вложил в Толину руку ещё тёплый стаканчик. — Держи, герой. Твой любимый.       — Спасибо…       Глубокий-глубокий вдох — самый глубокий, какой Толя мог сделать без боли, — и аромат кофе заполнил его изнутри, развеяв остатки тревоги. Всё позади. Можно позволить себе и расслабиться. Ореховый латте, сладкий до скрипа в зубах, был именно тем, чего Толе так не хватало — знакомый приторный вкус на языке помог прийти в себя, взбодриться и даже немного отвлечься, уйти в свои мысли и побыть там, как в маленьком манямирке. Мирок, правда, не продержался и пары минут: Даня так громко закашлялся, что Толя чуть не споил весь кофе футболке.       — И как ты только пьёшь эту дрянь? — усмехнулся Серый, вытерев рот рукавом и задумчиво проведя пальцем по имени на стаканчике.       Толя ошарашенно похлопал глазами. Даня, человек, который сахар в шутку зовёт «белой смертью» (а потом уминает плитку шоколада один, потому что кроме него никто тёмный не ест), пьёт чай, оттенком напоминающий куртку Ильи, и кофе с крепостью, от значений которой Толе становится дурно, берёт и заказывает себе то же самое? «Кошмарный сон диабетика» и «мечту стоматолога»? Это всё — его колкости, его выражения, и в чём-то он даже был прав, зубы были Толиной извечной проблемой. И оттого столь внезапный поступок казался ещё страннее, чем был.       — Ты что… Взял два одинаковых?       — Хотел понять тебя лучше, но вы, сладкоежки, явно не от мира сего.       И он рассмеялся — по-детски, негромко и так заразительно, что Толя не смог удержаться — присоединился к нему и дал волю смешинкам, ждавшим своего звёздного часа с таким нетерпением, с каким он сам когда-то ждал результатов проб. И стало так легко, что захотелось, как в песне из мультика, улететь далеко-далеко, подальше от проблем, тянувшихся следом длинным хвостом из прищепок.       — Столько сахара, а худой, как щепка, — ущипнул Толю Серый, хихикая не хуже сказочных гномиков. Белоручко хотел пискнуть или, может быть, вскрикнуть что-нибудь возмущённо, но смех оборвал все посторонние звуки, вобрал их в себя, превратив в возглас бешеной чайки — такой силы возглас, что Даня натурально заржал, чуть не опрокинув свой кофе.       — Что, голос, малыш, не прорезался? — сдавленно спросил он, стоило Толе попытаться угомониться и отхлебнуть кофе — только чудом каким-то он успел его проглотить и прокашляться, не угробив ни свою, ни чужую одежду.       — Как ты меня, прости, назвал?       — Эт шутка, Толян, — беззлобно фыркнул Серый, и Белоручко опустил плечи. Опустил как будто разочарованно — кличка-то мило звучала, и где-то в глубине сердца Толя осознал, что не был бы против, если бы Даня так его называл… Чёрт. Как же он, мать его, вляпался. Чувство было до боли знакомо, щекотало нутро и вызывало странное дежавю — всего раз за всю жизнь Толя ощущал себя в точности также, и этот раз, он был так давно, что он и не думал, что когда-нибудь о нём вспомнит. Год, вроде, тринадцатый, выпускной в старой школе, и он, приодетый и окрылённый, с букетом цветов, сорванным с клумбы, влюблённый по самые уши. Десять лет прошло, жизнь изменилась, и он изменился, мир повернулся, казалось бы, на все сто восемьдесят, ан нет, всё-таки на триста шестьдесят. Что-то не уходило. Что-то оставалось на месте, но не давало о себе знать.       — Прорезалось у меня всё, — наконец, Толя нашёл в себе силы ответить.       — Я слышу, — хмыкнул Даня и вновь отпил из стакана, показательно морщась. — Фе-е, ну и гадость.       — Дай тогда сюда, не переводи кофе, — Толя в наглую потянулся к чужому стаканчику, но Даня упёрся ладонью в его грудь, вытянул руку и на цыпочки привстать попытался. В итоге едва не упал — Белоручко был выше и худощавостью не отличался, это Серый подкалывал его так. Да и настойчивости у Толи было не занимать. — Кому сказал, дай сюда!       — Свой допей, жадина! — вывернулся-таки Даня, отойдя от него на пару шагов. — И дистанцию держи. С буйными кофе не делятся. И работать вместе не приглашают.       — А ты меня работать пригласить собирался? — Толя изумлённо вытаращил глаза, пока Серый невозмутимо похлёбывал латте и совершенно не менялся в лице. Глоток, второй, третий — он отстранил стаканчик от лица и вытер получившиеся кофейные «усики».       — Вроде того.       — И куда?       — Да предложили мне тут один рекламный контракт, — Даня театрально замолчал, вынуждая Толю приблизиться и выдать заговорщическое «ну?». — Тебе, сладкоежке, понравится. Мармелад они делают, вот, ищут одного-двух людей, кто у них снимется, а у тебя и популярность есть, и инфоповод нарисовался недавно…       — Блин, Дань, ну не надо, — рефлекторно вырвалось на последнюю фразу. Дело же вот, считай, почти вчера было, воспоминания не то что зачерстветь не успели, что там, даже остыть, и лица товарищей полицейских вместе с лицами Дани, приехавшего его забирать, и Лины, которую Серый вырвал из уютной квартиры, были более, чем ясной картиной. Толя молился, чтобы СМИ до этой вести не добрались, но эта надежда наверняка была камнем, брошенным в море — бесполезнее некуда. Кто-нибудь что-нибудь куда-нибудь слил, просто он ещё не заметил. Такова селяви.       — Чего не надо, приглашать тебя туда? А, герой?       — Приглашать надо, но напоминать о… О нём не надо.       — Ладно, ладно, как скажешь, — дружеский хлопок по плечу дал пинка неприятному вчерашнему дню, и стало немного полегче. Запах кофе вновь наполнил лёгкие, растворил в себе все печали и все-все заботы, напомнил, что всё это — не навсегда. Хорошее быстро кончается, но плохое, оно ведь тоже долго не держится. Последствий это касается в том числе. — Пойдём, чего встал? Расскажем Илюхе про ночной маскарад.       — Даня!       — Всё, всё, я молчу. Я, кстати, насчёт контракта поговорю… Уж постараюсь.       И, рука об руку, они двинулись с места неспешным шагом, беззаботно наслаждаясь прохладой, обществом друг друга и латте. Трижды переслащённым ореховым латте.       Дипломатор посмотрел им вслед и вздохнул.       — Реклама, реклама… Эх, а я на агитку надеялся.