снег в июле

Первая неделя пролетела незаметно. Студенты Дурмстранга обучали нас магии стихий, которую учат лишь в их школе, и это мало чем отличалось от занятий в Хогвартсе. Атмосфера казалась достаточно дружелюбной, ненавязчивой, и даже старые скрипящие половицы и отвратная овсянка не казались такими противными, как поначалу. Все больше студентов выходило днем на главную площадку. Девочки, не стесняясь, загорали в коротких топах, перенимая стиль друг друга, секретничали, шушукались и хихикали. Парни все чаще устраивали шуточные дуэли, оттачивая мастерство друг на друге. Все было так, как и должно было быть. Гермиона махала мне каждый раз, как только видела, и это дарило мне несколько светлячков внутри. Однажды она даже села рядом со мной у костра. Ее присутствие грело пуще огненных языков, в нем сгорали все нелепые шутки Тео, которого раз за разом одергивал Забини. Она не держала меня за руку, но я всегда чувствовал ее фантомные объятия и вкус терпкой вишни на губах. Я перевернулся на другой бок, когда сквозь сон услышал глухой стук. Наверное, Тео снова ворочается во сне. Но стук становился все настойчивее, а сон впитывался в подушку, словно в губку, поэтому я открыл глаза. Она буквально светилась изнутри, когда ее маленький кулачок заносился над ветхой оконной рамой. Гермиона едва доставала макушкой до средины окна. Проморгавшись и убедившись, что ее образ — не причуда моего сознания, я быстро натянул штаны и рубашку, наспех заправляясь. Ночь окутывала теплом. Легкий серебристый сарафан Гермионы развевался от каждого движения. Как влитый, он идеально сидел по фигуре, выставляя напоказ худобу ее рук и выпирающие ключицы. Сверкающей луной была она среди этой звездной ночи. — Девочки ушли на тусовку в соседний домик, поэтому мне одиноко, — сказала она, когда я закрыл дверь, подходя ближе к ней. Обычно парни бегают за девушками, но эта девушка — типичное исключение из всех известных правил. Молодость быстротечна. Сложная, эмоциональная, патокой вяжет во рту. Я поднял ее ладонь, невесомо касаясь губами костяшек пальцев. Она захихикала, словно младшекурсница. — Что в этот раз будем делать? — спросил я, притянув ее ближе. Гермиона тяжело выдохнула, словно решаясь на что-то. — Мы могли бы посидеть в моем домике, — подняла голову, и, черт возьми, я когда-то сойду с ума от глубины ее глаз. — У меня есть бутылка хорошего вина, а у тебя ворох рассказов за спиной. Я рассмеялся. Анархистка. Красивая, словно свежий цветок посреди выжженной земли. — Тогда так и сделаем, — закружив ее вокруг, я чувствовал себя чертовой Вселенной, центром которой была она. Гермиона смеялась и попятилась в сторону, когда я поставил ее на твердую землю. Неуклюжая. Забавная. Целиком и полностью для меня правильная. И пока что не могу сказать, что всецело моя. Мы шли свои триста шагов под звездами. Они напоминали нам о первой прогулке, игре в догонялки, и мне казалось, что готов гнаться за ней всю жизнь лишь бы держать ее ладонь в своей. Она пропустила меня вперед, слегка переминаясь с ноги на ногу. Она была словно фарфоровая кукла: бледная, хрупкая и с легким румянцем на щеках. — У тебя красивая комната, — почему-то захотелось наполнить ее пространство своим голосом. Чтобы она могла засыпать вместе с ним на подушке. — Спасибо, — и это была правда. Ее домик мало чем отличался от моего. Наши «чувства» все также висели над ее кроватью, а укрывалась она почти плюшевым персиковым пледом. Одинокий вазон стоял на тумбочке, пока еще без цветка, но уже на близкой к этому стадии. Гермиона достала из-под матраса зачарованную коробку. Она была больше внутри; оттуда она и выудила бутылку красного сухого с парой бокалов. — За жизнь, какой бы сукой она не была, — подняла винку Гермиона. Алкоголь был вкусным. Кажется, из Италии, потому что я пил что-то подобное в гостях у Забини. Казалось, в бокале плескались клубника и пьяная вишня, а дуб и ваниль приятно щекотали в носу. Легкая кислинка раскрывалась на языке, словно капля горечи на празднике жизни. Оттопырив мизинец, Гермиона смаковала. Ее закрытые глаза отдавали блаженством, дополняясь расслабленной и позой и слегка согнутой рукой, которой она опиралась на кровать. — Почему тебе здесь не нравится? — спросил я, положив голову на ее плечо. Она перебирала мои волосы и ощущалась тихой гаванью на окраине мира. — Здесь совсем нет жизни, — проворковала. — Устойчивое расписание, ограниченные возможности. Все обязаны общаться, дружить и веселиться, но это не от всего сердца. Я не люблю это. Я был не согласен, поэтому поднял голову, стараясь встретиться с ней взглядом. Ее глаза все еще были закрыты. — Ты общаешься со мной тоже не от всего сердца? — она глотнула мою обиду в голосе, не поморщившись. — Нет. С тобой я чувствую себя свободной. Несколько минут мы сидели молча, периодически потягивая вино, и это молчание стоило всего состояния из моих сейфов Гринготтса. Перемена в ее настроении резко ударила по затылку. — Давай сделаем колдо на память, — предложила она, доставая из сумки маленькое устройство. Это был модифицированый колдоаппарат, который сразу же печатал живые картинки. Я кивнул, улыбаясь. Мы дурачились, корчили рожицы, а на одном колдо даже целовались. Мне досталось три, она забрала остальные. На первой Гермиона обнимала меня сзади, кусая за ухо. На второй она смеялась после очередной глупой шутки, которую я позаимствовал из ментального сборника выражений Тео. И на третьей, самой теплой, мы обнимались, и в ее глазах, почему-то, плескалась самая красивая тоска, которую я когда-либо видел. Из старого проигрывателя звучала музыка. Под мелодичные ноты вальса я кружил Гермиону, и мы то и дело натыкались на мебель в таком скудном пространстве. Ее не тревожили ни синяки, что выступят к утру, ни мои нелепые касания к ее шее. Музыка стала нашей отдушиной и уносила далеко-далеко за пределы лагеря. Там, где шепот морского бриза будет рассказывать нам сказки, а ее волосы все также будут напоминать воронье гнездо. Бутылка опустела слишком быстро. Невесомость в голове дарила покой. Гермиона кружилась, болтала о своих увлечениях, родителях, занятиях в Дурмстранге, а я смотрел. На ее лунное платье, что вторило ее движениям, на тонкие запястья, которые обвивал серебряный браслет. Я бы мог дать ей таких сотню, позволь бы она мне сделать это. Гермиона подарила мне сотню поцелуев, которые я хотел бы бережно хранить всю жизнь. Ее теплые ладони стали моим укрытием. Она стала зевать слишком часто, и, как бы мне не хотелось, пришлось укладывать ее спать. Ее гиперактивность выходила за пределы маленькой комнаты, но, стоило голове коснуться подушки, как Гермиона превратилась в маленького ленивого котенка, что заурчал так нежно и ласково, что не хотелось ее покидать там одну. Я повесил все три колдо над кроватью. Это была моя версия нарисованных чувств. Парни мирно спали в своих кроватях, а я сидел, улыбаясь, мечтая засыпать за триста шагов под персиковым пледом.