Зимний цветок

— Поесть сегодня дадите вообще? — Ынби, сидя в углу, обхватив руками колени, уставилась на парня, что вошёл в комнату и сосредоточенно расстёгивал замок на цепях какого-то полудохлого парня. Ынби жила так уже какое-то время. Всегда с ней в комнате держали кого-то ещё. Парни, девушки. Целые, избитые, трезвые, под веществами. Она не запоминала ни их имён, если они представлялись, ни лиц. Их всё равно очень быстро приходили и забирали. Куда — Ынби не знала. И только она одна оставалась всегда неизменной пленницей этого места. Всегда приходили одинаковые парни, здоровые, в балаклавах. Молчали. Приносили иногда еду, а иногда забывали. Или были очень заняты. Ынби уже перестала подсчитывать дни, это потеряло всякий смысл. Парень в балаклаве закинул тело на плечо, и то безвольно повисло. Руки болтались в воздухе в такт его движениям, словно маятник. На какую-то реакцию Ынби особенно не рассчитывала. Максимум, что она могла получить от молчаливых тюремщиков, это удар по лицу. Но ей уже всё равно было, пусть даже убьют её. Она очень устала. Только в этот раз получилось как-то немного иначе. Парень в балаклаве оглянулся на дверь, подошёл поближе к Ынби и наклонился к ней. Та вся вжалась в угол, ощущая, как сердце остановилось в груди. Они никогда не подходят, а если подходят, то обязательно бьют. — Меня зовут Хан Джисон, — он наклонился совсем близко. Тело так и болталось у него на плече, безучастно покачиваясь из стороны в сторону. — Тебя зовут Ынби? Ынби рассеянно кивнула, обалдевшая от человеческой речи со стороны всегда безжизненно-молчаливых парней. — Знаешь, почему тебя тут держат? Она отрицательно мотнула головой. Смотрела на него, широко распахнув глаза, как на чудо-расчудесное. Видела перед собой безликого стража, и только глаза в прорезях балаклавы блестели. Но он говорил. А значит он, как и она, ещё жив. И внутри, под этой тёмной одеждой — живой человек. — Помоги мне, пожалуйста, — тихо попросила она, ощущая, как впервые за долгое время на глаза наворачиваются слёзы. Он с ней заговорил, и это значило, что она сама ещё пока — не пустое место. Живая. А живым бывает страшно. Джисон помнил Ынби, помнил, как привёз её в то место, где Тома обычно держит людей, прежде, чем заставить их играть в свою кровавую игру. То место, что он называет фермой. И вот теперь она снова тут. Но живая. Смотрит на него влажными глазами. А он считал её уже просто телом, закопанным где-то, или вовсе просто выброшенным. Никто не возвращается из лабиринта, а она вернулась. Правда, как-то не очень далеко выбралась. — Тихо давай, — он приложил палец к губам. — Ни с кем больше не говори. Сиди тихо. Поняла? Она закивала. А вариантов у неё всё равно больше никаких, сидеть, да ждать. Или убьют, или убьют очень жестоко. Не знаю, что бы сказала Ынби, если бы тогда Джисон рассказал ей, что всё это из-за меня. Наверное, обматерила бы меня с ног до головы. Или… ничего… что тут скажешь. Но Джисон не сказал, как-то не время для этого было. Однако помогать ей он решился не ради меня. Ради меня он вряд ли бы и пальцем пошевелил. Помогать ей он решил ради неё самой. Наверное, посчитал, что один раз избежав смерти, она заслужила право на жизнь, и испытывать её судьбу раз за разом уже достаточно. Никто не жалеет таких людей, никто бы ради такой, как Ынби, стараться не стал. Она, как и я, никому не нужна и никто её не ждёт. Случайные связи на пару ночей, да бутылка джина в номере отеля — вот и всё богатство, что она нажила за свою недолгую жизнь. Ни семьи, ни друзей, ни образования. Ни будущего. Нихрена у таких, как мы нет и никогда не было. Но разве это значит, что жить мы не хотим? Тогда я ещё так рассуждал, а сейчас уже позабыл об этом. Чёртова Вселенная права — спасение утопающих, дело рук самих утопающих. Наверное, я не должен так говорить, ведь и сам выжил за счёт других людей, хотя по всем параметрам должен был сдохнуть. Но я… как оказалось, циничная мразь и сволочь. Вот так. И делать с этим ничего не собираюсь. И всё равно… Всё равно жизнью обязана Ынби не только лишь одному Джисону. То есть, ей, несомненно повезло, что он оказался там, но куда важнее, что Крис согласился мне помочь. Конечно, не просто так. И дело совсем не в сексе, его он от меня бы получил и бесплатно. Крис Чан, как тот грязнуля, который вылез из самых гнилых трущоб, поднимался с самых низов, из вонючих луж и ям, поднимая голову осторожно, осматриваясь по сторонам внимательно. У Томы он много чему научился, ведь он долго на него работал. А теперь, когда тот его выгнал, они — никакие друг другу не старые друзья, которые при встрече выпью вместе. Они теперь смертельная угроза. Отнять друг у друга, унизить друг друга, затолкать друг друга поглубже в ад, с глаз долой — естественные инстинкты. Ненависть правит такими людьми, и на этом пути без разбора дохнут такие, как мы. Расходный материал, который просто пушечное мясо. Ничего не значим. Мне просто повезло. И тогда я хорошо это понимал. Всегда хорошо понимал. Прижимаясь лицом к волосам, пропахшим сигаретным дымом, под угрозой смерти по возвращении, я ощущал себя самым счастливым человеком на земле. Потому что мне повезло. — Понимаешь же, что я ничего тебе не обещаю? — Крис запустил пальцы мне в волосы, и я закрыл глаза, ощущая, как он сжимает пряди и слегка тянет мою голову назад. Целует шею, покрытую мурашками от холода. И от зудящего под кожей приятным электрическим разрядом возбуждения. — И я всё равно буду тебя благодарить… — я держался руками за его шею. Она такая горячая, что мне казалось, что жжёт пальцы. — Только скажи, что мы сможем видеться. Иначе… — я резко наклонился к нему, сильно сжимая коленями его бёдра, — никакого смысла в моём существовании нет вообще. Ни одной причины жить… Крис Чан, — я шептал ему в ухо, попутно целуя в висок. — Ты мне всю одежду обкончал. — Я вернусь с Ёнджуном. Ты будешь отвечать на мои звонки? — С Ёнджуном? А причём тут Ёнджун? — Крис прищурился, позабыв вовсе о сперме, что покрывала его футболку. Он натянул на мои голые плечи куртку, прикрывая обнажённую спину. Я порядком замёрз, раздетый в этом морозильнике, и грели меня только руки Криса. Да и, кажется, я не заметил, что мне холодно. Думал только о том, что мы вдвоём, и никто не смотрит, как он засовывает в меня член. И мне за это никто не даст денег, мне просто было чертовски приятно. Приятно впервые в жизни кому-то давать потому, что хочется. Не думал, что такое в моей жизни вообще случится. Но случилось, и это фантастически. — А что с Ёнджуном не так? — удивился я. — С ним? С ним всё так. Не так с тобой, Хёни. Ты тут, влез таки ко мне под кожу, заканчивай с придурью. Тебе это не нужно. Я лукаво улыбнулся, наклонив голову. — Чан, я как подумаю, мороз по коже и тошнит от ужаса. Но… — я мечтательно закатил глаза, запрокидывая голову, — как представлю, что у меня всё получится… кем бы тогда я стал, а? Как ты думаешь? — Инвалидом? — Ну если только на голову, — я пальцем ткнул себе в висок. Смеялся, но быстро успокоился. Вздохнул и устало улыбнулся. — Я устал. Хочешь честно… Крис кивнул, внимательно глядя мне в лицо. И я впервые, наверное, говорил с ним серьёзно. И совсем откровенно. — Я каждый день говорю с тем парнем, закопанным в саду. И иногда мне кажется, что это моя вина, что он там… — Что за чушь… — Не чушь, — я сердито мотнул головой. — Я всё время хочу наркоты. Какой-нибудь, любой. Всё, что угодно. Лишь бы было. Но всегда, когда я пытаюсь, вспоминаю ту ночь. Ты и нуна… думаете, что я чист. Но я отвратительно грязен. И такой вот грязный, я всё ещё жив. А он лежит там и слушает меня, дурака. И уйти не может. А я могу, но не ухожу. — Почему? Я усмехнулся. Крис и сам хорошо знал ответ на этот вопрос, но спросил, чтобы заставить меня произнести это вслух. — Я люблю нуну. Люблю. Это не потому, что я кому-то что-то должен. Кроме… разве я не должен себе? Стать хоть кем-то. Каждый день, говоря с тем парнем в саду, я всё сильнее хотел стать хоть кем-то. Плохим, хорошим, неважно. Важно, чтобы не пустым местом. Пусть ненавидят и желают смерти, даже пусть убьют в этом вонючем подпольном клубе, лишь бы иметь хоть какое-то значение. Важен лишь я, и это всё ради меня. И нуна, и Крис — они мои. И моя любовь к ним — ради меня самого. Такой вот я урод и эгоист. Хотел бы я быть другим? В другой жизни — возможно. В своей — нет. Крис больше мне ничего не ответил. Только опустил голову, упираясь лбом мне в ключицы. Наверное, о чём-то думал. Он мне не возражал. Вообще больше не возражал. Орал иногда, когда я косячил, но все мои решения — были только мои. Думаю, это правильно. Честно, до сих пор не знаю, как произошло то, что случилось вечером. Всегда я искренне полагал, что это Кай виноват. Я всегда подозревал только Кая. Но, если задуматься, наверное, он вообще знать не мог, что я уходил. Крис привёз меня обратно и тихо высадил неподалёку. Я взял с него слово, что он не станет игнорировать мои звонки, если я захочу позвонить. И он пообещал. Ещё я пообещал, что больше не причиню проблем нуне. Но Крис этого обещания не слышал, я пообещал это у себя в голове. Не вслух. В дом я влез тихонько, так же, как и вышел. Меня впустила Ынха. Она осматривалась по сторонам, стоя возле меня, когда мы встретились в коридоре. А потом тихо сказала, что Тома вернулся и спрашивал обо мне. У меня внутри всё похолодело. Я понимал, что Ынха не рассказала, но Тома… смотрит людям прямо в душу и видит там не только то, что они от него скрывают, он видит там то, что они скрывают от самих себя. Поэтому я ощутил, как ладошки покрылись липким потом. До того момента я бы совершенно уверен, что Тома меня не убьёт, и для этого у меня находились аргументы. Но в момент они куда-то делись, и я уже не мог вспомнить ни одного. Нуна прислала в ответ на моё сообщение, что они приедут только на следующий день. Поэтому я расслабился. Он что, чёрт возьми, ясновидящий или типа того?! Кроме всего прочего я начинал злиться, мне казалось, что где-то есть огромная нечестность, это читерство, и знай я уловку, я бы тоже мог ей пользоваться… Но правда в том, что в тот день скорее всего было просто совпадение. Не больше. Неудачное стечение обстоятельств, и никто не виноват. Хотя я, конечно, предпочёл бы надавать под зад виновному, чем проклинать судьбу. Её то выпороть на получится. Зато наоборот бывает очень часто. Ждать я ненавидел тогда, ненавижу и сейчас, поэтому, вместо того, чтобы сесть и дожидаться, когда Тома придёт и свернёт мне шею, я сам к нему пошёл. Жалеть об этом впоследствии смысла не было. Так или иначе случилось бы то, что случилось. — Привет, — он даже взгляда на меня не поднял. Что-то сосредоточенно изучал в ноуте. Я, как всегда, уселся на край стола напротив него и опёрся перед собой на руки, немного наклонившись вперёд. Хотелось заглянуть ему в комп, но он сразу его захлопнул. — Выглядишь злым, — я ему улыбнулся. Лишний раз его провоцировать не хотелось, но иногда оно как-то само всегда выходило. Не знаю, может быть, я неосознанно испытывал судьбу, а может, я испытывал самого себя, но эта игра в «подразни медведя» мной обычно не контролировалась. — Джини, детка. Как твой день? Я ждал, что его голос будет звучать иначе, что я буду ощущать на себе его злость. Он не мог не знать, что я сбегал. Если он вернулся, а меня в доме не было — а меня не было — он не мог не заметить. — Хорошо, — я был так честен с ним, как никогда. — Очень вдохновляюще провёл время. — Ммм, — он ласково улыбнулся мне, протянул руку и коснулся моего лица, пальцами проводя по щеке, пробрался в волосы и мягко помассировал кожу головы за ухом. А потом резко ухватил за волосы и со всей дури ударил лицом об стол. Я не понял, что именно видел — яркие красные звёзды в глазах или это была моя кровь, разлетевшаяся в разные стороны здоровенными ошмётками. Тома никогда… никогда меня не бил. И я ожидал чего угодно, только не избиений. Даже Кай говорил, что Тома не трогает своих мальчиков. Но до меня внезапно дошло — он больше не считает меня «своим мальчиком». Я для него что-то совсем иного порядка. Не секс-кукла, не раб и не прислуга. Он испытывает ко мне нечто вроде зависти, и ему это не нравится. Он любит наблюдать, как я страдаю, ему это приносит удовольствие, но, если я счастлив, это его бесит. — Ты что блять творишь… — я зажал руками нос, но Тома меня не отпустил. За волосы потащил за собой за дверь, куда обычно он меня никогда не пускал. В смежной комнате почти пусто, только пара стульев в углу, встроенный шкаф и ни одного окна. На шкаф и стулья я не обращал никакого внимания. Тома крепко сжал пальцами мои волосы и потряс голову, подтащив меня к стене. — Как считаешь, для чего это? Я, как мог, изо всех сил пытаясь остановить хлещущую фонтаном кровь из носа, глянул на стену. Вся комната мало походила на те, что были в остальном доме — бетонные стены, ничем не обработанные, без обоев, зеркал и украшений. Кроме, разве что, металлических штырей, вбитых прямо в стену. Похоже было на то, будто эти стены заливали уже с этими штырями и их не вытащить, обладай ты даже силой бога. Я открыл рот, что-нибудь ему ответить, но кровь заливала мне всё лицо. Боли я не чувствовал, но понимал, что почувствую её потом, и это будет кошмаром. Что ж, к кошмарам я привычен. — Я ведь говорил, что не причиню тебе вреда? Я молчал, тогда он внезапно заорал на меня, прямо в ухо: — Говорил?! Я закивал, как мог. Я никогда его таким не видел. И никогда не слышал, чтобы он орал. От звука его голоса внутри всё тряслось, словно внутренности блендером перемалывает. — Так вот, — он прижался губами к моему уху и зашептал. У него такая горячая кожа и дыхание, а у меня по позвоночнику пробежал липкий холодок. — Я солгал. Он ухватил меня за шею и прижал к стене. Прямо перед моим лицом из стены торчал металлический штырь с кольцом на конце. И я с ужасом пялился на него, пока Тома притих у меня за спиной. Я не видел, что он там делал, но через секунду он накинул мне на шею кожаный ошейник и туго затянул. — Снять ты его не сможешь ещё очень долго, — он, словно издеваясь, накинул на ошейник цепь и повесил огромный висячий замок. Все эти украшения моментально покрылись кровью. Я молчал. Не было ни малейшего смысла что-то говорить. Что бы я ни сказал, это обернулось бы против меня. Тома никогда и никого не прощает. Скорее всего, меня ждало соседство с моим приятелем в саду. И это осознание пробиралось внутрь моего сердца холодным, скользким ужом. — Ах, детка, — Тома положил обе руки мне на лицо, пальцами поглаживая скулы, поцеловал, прижимая к себе, чего давно уже не делал, и улыбнулся. — Умирать ты умеешь, опыт у тебя уже есть, я прав? Он улыбался мне, а всё его лицо было в моей крови. Ничего кошмарнее в жизни я не встречал ни до ни после. И я… улыбнулся ему в ответ. Ничего больше мне в голову не пришло. Орать? Сыпать проклятиями и угрозами? Умолять? Бесполезно совершенно, и к тому же ужасно глупо и неловко. А куда уж ещё хуже то… я и без того унижен до тошноты. Так я оказался в положении примерен напоминающем положение Ынби. Не уверен, кому из нас было хуже, но, когда дверь за Томой закрылась, и я остался один, в темноте, привязанный цепью к петле в стене, я стащил с себя футболку и, прижимая её к лицу, принялся размышлять. Страх, конечно, сильно мешал адекватно думать, но я изо всех сил старался не впадать в истерику. Всё время думал о Крисе. Я попросту не мог допустить, чтобы он смотрел на меня с… жалостью. И этого — его взгляда, наполненного сожалением — я боялся сильнее, чем Тому. Вот так. Может, я псих и больной, но я честно считаю, что только это и помогло мне выжить. Я готов быть психом.

🖤🖤🖤

— Это впервые, когда я чем-то подобным занимаюсь, — Крис выпустил в морозный воздух густое облако сигаретного дыма и облизал губы. Он стоял, прислонившись спиной к тачке, где внутри за рулём, мрачно пережёвывая жвачку, сидел Чхве Бомгю. — Я ради пацана и пальцем бы не пошевелил, если бы ты не попросил. — А я не просил, — справедливо возразил Крис. — Но нуна… — Нуна, нуна… ты испытываешь чувство вины перед отцом, вот и весь секрет. Не нужно нуной прикрываться. Тот сердито надулся, вытянул с запястья резинку и собрал волосы в пучок на затылке. Бомгю красивый, у него нежное лицо с правильными чертами. Но он всегда небрежен сам с собой, оттого этого совсем не заметно. И всё же… Чан тогда был прав. Я завидовал Бомгю, а Бомгю завидовал мне и Крису. Ему до ужаса хотелось быть значимым. Уметь быть таким, каким был в его глазах Крис — способным и бесстрашным, умеющим вести дела. Иметь тот характер, который необходим лидеру преступного мира. Но Бомгю был другим, и с этим ничего не поделаешь. Отец его очень любил, но Бомгю считал, что делает недостаточно. И это его удручало. — А что у тебя с Чанбином? Бомгю дёрнулся от неожиданного вопроса. — Ничего. А что с ним? — Вы приходили вместе. Он спрашивал о тебе, но я не думал, что ты станешь с ним работать… — Крис докурил, выстрелил окурком в ближайшее дерево и сунул руки в карманы куртки. — О… ну… почему бы и нет. Он хорошо платит, — Бомгю вылез из тачки и направился к багажнику. — И только лишь? — Чан хитро улыбнулся. Бомгю этого не видел, но услышал эту улыбку в его голосе и саркастично хмыкнул. — Не твоё это дело. — Это правда. Просто хочу снять напряжение, — он стянул с себя куртку, под которой на его теле красовался прекрасный арсенал, и бросил её на заднее сидение машины. Потянулся, сцепив пальцы и хрустя суставами, и подошёл к Бомгю, заглядывая ему через плечо. — Отец не хотел, чтобы ты ехал. — А я не хотел жить, как таракан, в халупах, скрываясь от копов, — Бомгю захлопнул багажник, закончив рассовывать пушки по карманам и портупеям. — Но жизнь отстой. Крис обожал его сарказм. Он вообще очень любил Чхве Бомгю, и доверял ему. Потому и взял его с собой. Предложил, и тот моментально согласился. Хотя и кривил ебало, когда Чан упоминал обо мне и Томе. То, что хотел сделать Крис, произошло бы рано или поздно, когда ну… Крис выпил бы лишнего или типа того. Но он там в тот день был из-за меня. Потому что я его попросил. И знай он тогда, где я и что со мной, пошёл бы не к ферме, где Тома держал обычно людей до того, как их выпустить в лабиринт, а к зеркальному дому. Некоторое время Бомгю возился у двери с чёрного входа. Здесь, в этом месте никогда не было мрачных ребят, курящих у лестниц, не было множества припаркованных машин и не слонялись подозрительные личности. Здесь всегда было не так, как в других местах криминальных сборищ. Тут всегда было тихо и пусто. Если кто-то приезжал, то останавливались на шоссе и шли через лес пешком. Поэтому сюда собирались только те, кто знал о существовании этого места, или же те, кого сюда пригласили. Даже зная о существовании этого места, но не зная о точном местоположении, сюда так запросто не добраться. И никто… не решался болтать. Кай рассказывал мне, что однажды такого проболтавшегося притащили в зеркальный дом, а после вывезли по частям и побросали в разных частях города под двери к разным криминальным лидерам. Как лишнее напоминание — не пиздеть. И никто в основном не пиздел. И уж тем более не пытался подорвать это здание. Это впервые. Пока Бомгю возился со взрывчаткой, внутри Хан Джисон, опустившись на колени перед Ынби тихо шепнул ей: — Я сниму с тебя цепь. Но не беги сразу. Беги, когда ощутишь запах дыма. Поняла? Когда начнёт гореть, беги. — Но как я побегу, если на дверях замки? — Замки, как в психушке. Открываются из комнаты наблюдения. Я открою. И беги, как ощутишь запах. Ни с кем не разговаривай, не останавливайся и не обращай внимания на кровь и трупы. Ынби больше ничего не спрашивала. Ни что происходит, ни куда именно ей бежать. Ей было попросту плевать. Пусть даже одним из трупов станет она сама — лишь бы хоть что-то сделать. Сидеть и изнывать от неведения и непонимания она уже была не в силах. — А почему ты не взял с собой Чанбина? — поинтересовался Бомгю, отходя в сторону. — Ага, пошёл бы он, как бы ни так. Скорее плюнул бы мне в лицо, — усмехнулся Чан. — А твои ребята? Я знаю, что на тебя сейчас много, кто работает. Новая власть, всякое такое… — А по-твоему, мы втроём не справимся с кучкой безмозглых марионеток Томы? — Справедливо, — отозвался Бомгю, и моментально оглушительный грохот поглотил унылую тишину, окружающую здание посреди леса. Стена развалилась на куски, рухнув обломками на мёрзлую землю. — Из чего ты её сделал… — Чан втянул носом воздух, полный бетонной пыли, и прислушался к шуму внутри здания. — Не скажу. Чёртов умник Чхве Бомгю может всё, что захочешь соорудить. Мозг у него фантастический. Я ты с такими мозгами не комплексовал вообще. Даже будь я страшенным, как моя жизнь. Крис хорошо знал, как там всё внутри расположено. Он сам там много времени провёл, так же, как и Джисон сейчас. Каждый коридор, каждую дверь и тупик он помнил, будто бы только вчера Тома впервые привёл его туда. Крису, как и любому другому человеку было очень страшно. Тома всегда так действует на людей. По-другому не бывает. А потом… Крис привык. А ещё позже начал мечтать стать таким же, как Тома. И теперь методично, уверенно, со знанием дела, и… надо сказать, не без удовольствия, уничтожал его людей, одного за другим, попадающихся на глаза. А кого пропускал, Чхве Бомгю сносил выстрелом между глаз. Чёртов эстет. В такие моменты, когда в руках хрустят чужие кости, порой случается, что забываешь, ради чего это делаешь. Он сам себе сказал, что делает это для меня, или для своей репутации — его будут бояться, или для того, чтобы помочь бедной девчонке (нет, это вообще из области фантастики), но правда в том, что он резал глотки парням в балаклавах ради себя самого. Это приносило ему удовольствие, и ему казалось, что мозг очищается в такие моменты. Думать становилось проще, воздух, наполненный запахом крови — чище, а руки двигались легко и правильно, не совершая ни единой ошибки. Девчонка? Была какая-то девчонка? Он и позабыл о девчонке… А вот Джисон помнил. Помнил, потому что Хван Ынби напомнила ему Кая. Совершенно она не была на него похожа, но глядя на её тонкие запястья, опухшее от слёз лицо и печальные глаза, наполненные болью одиночества, он вспоминал Кая. И его глаза, которые всегда смотрят на Джисона точно так же, так и стояли перед глазами. Может быть, именно поэтому он её пожалел. Честно, не представляю, что с ней было бы, если бы не Джисон. Крис напрочь о ней забыл, и если бы она сгорела там вместе с остальными, то он бы… сожалел. Но не долго. А я простил бы. Неверно утверждать, что резню и поджог на человеческой ферме устроили ради лишь спасения девчонки-проститутки. Просто так совпало, что я явился просить посредством секса об одолжении. Но вот что я знаю совершенно точно, будь я там, глядя на этих двоих — Криса и Бомгю, то ревновал бы. Они работают вместе, как шестерёнки в дорогущих часах. Наловчились за долгое время знакомства. И они пришли бы туда так или иначе, рано или поздно. Просто из-за меня это произошло рано. Ынби слышала, как снаружи нарастает возня. Крики и шум шагов — тяжёлые ботинки парней в балаклавах спешили по коридорам. Всем телом Ынби напряглась, ожидая, когда откроется дверь, а из коридора потянет запах гари. А дверь всё не открывалась и не открывалась. Ынби вся взмокла, готовая стартануть, и минуты казались часами, а то и вовсе — бесконечностью. Она ждала, когда Хан Джисон где-то в комнате наблюдения откроет замки, как в психбольнице, и она сможет убежать. Но Джисон не мог. Каждый его вздох сопровождался хрипом, а крепкие руки намертво сжимал шею, изо всех сил стараясь сделать любой из этих вздохов последним. Тома, скорее всего, нечто подобное планировал с самого начала. Не резню и поджог, а медленно избавиться ото всех, кто так или иначе мог бы быть связан с Крисом. Ну и, разумеется, от самого Криса. Так сказать, почистить себе ауру, сменив окружающую обстановку, заменив одних людей другими. Это не такая уж чушь, иногда бывает полезна такая тотальная чистка рядов. Я знаю, потому что и Крис так делал. И до сих пор делает иногда. Ничего, сфера деятельности такая, все прекрасно знают, на что идут. Джисон знал, что если не выберется сейчас, то не выберется совсем. Но он один, и их двое, а рана под рёбрами кровоточит сильнее, чем хотелось бы. И боль электрическими разрядами расползается по всему телу при каждом напряжённом движении. Лишь бы не сдохнуть раньше времени… и девчонку жаль. Наверное, Джисон вообще единственный после меня, кто вообще хоть немного думал об Ынби. Крис точно не думал. Бомгю вообще было глубоко похер на всё, кроме себя самого и своих внутренних тревог и терзаний, он жил в своём собственном, запертом ото всех мире. Я смотрел сквозь темноту на свои собственные ноги и руки. Знаете, когда смотришь на что-то красивое, сложно представить, что оно может быть уродливым. Что оно может однажды стать уродливым. Так однажды я читал в новостях про девушку-модель, которую до смерти избил собственный муж. И там было её фото до этого рокового в её жизни случая, и после — то, во что этот человек её превратил. И невозможно было поверить, что это — один и тот же человек. Невозможно было поверить, что это вообще человек. Люди… такие хрупкие и такие несовершенные. Их так легко лишить человеческого — всего-то нужно иметь пару рук, и вот перед тобой уже нет того прекрасного, что было всегда и казалось — всегда таким прекрасным будет. Так же и мои конечности, вчера мне казалось, что шрамы, которые я сам себе нанёс, чтобы заглушить внутреннюю боль — чудовищны и порочат меня (хотя в моём контексте куда уж ещё то). Тогда, когда в борделе псих, дрочащий на подвешенных за ноги людей, любовался моими кровоточащими щиколотками, я считал, что это порочит меня. Я считал, что всё, что я делал и делали со мной — порочит меня. А теперь что? Получается это очищает меня? Ноги, покрытые рваными ранами болели невыносимо. До того момента я думал, что знаю, что такое «невыносимо». Но я не знал. Было так больно, что я иногда стонал, чего раньше не делал ни когда. Тома так отходил прутом мои ступни, что я думал, вовсе лишусь ног. Кожа, казалось, лопалась с треском. Пытаясь закрыться руками, попадало и на пальцы и ладони. А Тома молчал. Ничего не говорил. И слова не проронил. А я хорошо понимал, что это значит. Дурак бы даже понял: «Попробуй убежать. Встань и попробуй убежать». Ну… что тут скажешь, встать я не мог. На глазах у Томы я не ревел. Подумал, что ему понравится. А кажется… закончилось уже время, когда его можно было расположить к себе… закончилось время, когда мне хотелось его к себе располагать. Поэтому он молчал, а я молчал в ответ. И навзрыд ревел, когда он уходил. От боли и страха, что и впрямь могу лишиться каких-то частей тела. Я как-то не особенно боялся самой смерти, я боялся мучений. Мучаться не хотел, потому что тогда мог бы начать умолять. А это же ужасно… Только не его. Вот теперь то он совершенно точно был намерен меня убить. Медленно и мучительно. Ынха он в кабинет не пускал. Вообще никого не впускал. И мне начало казаться, что я в этом бетонном помещении, как в гробу. Бил Тома всегда больно, а у меня перед глазами всплывал тот день, когда он на моих глазах избил Криса. «Вот как значит ты жил всё это время… Когда выйду, то убью его.» В тот день Тома впервые со мной заговорил. Присел возле меня на корточки и уставился в глаза. — Стоило оно того? Один раз выйти. Стоило? А я смотрел в ответ. А что мне ещё оставалось? Я смотрел, потому что боялся его, боялся до дикого ужаса. Пережитые кошмары накладывают на людей неизгладимый отпечаток. На всю оставшуюся жизнь. Могут ударить так, что переломят хребет и навсегда оставят моральным инвалидом. Таким, впрочем, я и стал. Только хребет удалось спасти. Видимо, мне повезло. — Стоило тебе притащить в свой дом такого, как я? Сколько ты заплатил за собственную смерть? Наверное, на моём месте не стоило бы надеяться хотя бы просто выжить, не то, чтобы начать угрожать. Но я отчего-то чувствовал, что не могу иначе. Даже если внутри всё трясётся, словно меня вот-вот наизнанку вывернет. Я так сильно захотел его смерти, что представил её в голове так, будто бы это уже случилось. Ничего кошмарнее в своей голове я, кажется, до того момента ещё не хранил. — Хочешь… — он положил руку мне на голову, провёл по волосам, слипшимся от крови и уже засохшим за несколько дней. Коснулся пальцами сломанного носа, который порой взрывался волнами боли и от которого голова гудела так, будто это трансформаторная будка. Остановился на губах, высохших и потрескавшихся, смахивающих на пустыню. Таким я ему нравился. Куда больше, чем верхом на его члене, гладким и чистеньким. От такого вида он получал наслаждение куда большее, чем сексуальное возбуждение. Понимать это чувство очень непросто. Но я… понимал. В тот момент хорошо понимал, и на всю свою оставшуюся жизнь — каждый день, что я прожил — понимал. Хотел того Тома или нет, но он сделал из меня такого морального урода, каким я сам никогда бы стать не захотел. Просто я уже не мог иначе. Он всегда, каждый божий день живёт у меня в голове. Его глаза всегда на меня смотрят, и я слышу его голос у себя за спиной. Я не могу быть другим, я так... сильно на него похож. Не за это знание и умение меня любит Крис. Но… мне так повезло. — Я могу оставить тебя жить, Джини. Могу замучить тебя до смерти, пока отсюда не вынесут только твой уродливый, вонючий скелет. А могу этого не делать. Но знаешь, как обычно бывает, — он просунул палец мне в рот. Равноценно засунуть руку в пасть тигра. — За свою жизнь придётся заплатить чьей-то ещё. Сохраним твою, но отнимем чью-то ещё. Это был тот день, когда на ферме случился пожар, тот день, когда Крис Чан резал глотки, а Чхве Бомгю стрелял бошки. Когда Хан Джисон получил нож под ребро. А Ынби готовилась бежать. Так долго. Словно целую вечность.