Зимний цветок

«Умирать ты умеешь» — Тома любил это повторять. Надо сказать, в этом он оказался прав. Как, впрочем, и во многом другом. Умирать раз за разом у меня выходило отменно и с завидной регулярностью. Порой это была полностью моя вина, порой отчасти, а порой и вовсе не моя. Но вот именно в тот раз я попал в бетонную комнату совершенно по своей вине. Сказать, что я не должен был убегать я не могу. Я мог убежать и убежал. И убежал бы снова. Потому что смог увидеть Криса. И не так страшны раны на теле, как мысль, что всего этого, что есть у меня сейчас, могло бы не быть, не сбеги я тогда. Боль забылась, раны затянулись. Тело восстанавливается быстро. Если, конечно, вовремя прекратить страдания. Хуже всего было то, что Тома почти не давал мне есть. Я прямо кожей чувствовал, как он ждёт, когда я начну его умолять. Всё равно, о чём. Значения не имеет, лишь бы умолял. Подчинение полное, совершенное, абсолютное и во всём — вот, что он обожал больше жизни. Это позволяло ему ощущать себя… божеством? Не знаю, но это то, что я заметил в нём ещё в первую нашу встречу. Там, в бетонной комнате на было даже понятно, какое время суток. Ни черта не видно, и, как только дверь за Томой закрывалась, я погружался во тьму. Темноты я не боялся, призраков не существует. Сидя в темноте, я ощупывал свои ноги и руки, будто бы во тьме они должны заживать быстрее. Когда не видишь, как-то проще. И думалось легче. Тома приходил, и больше даже пальцем ко мне не притрагивался, только лупил прутами. Больно лупил, до крови, кожу в мясо рассекал. Спрашивал, не надумал ли я поменять свою жизнь на чужую. Я бы очень хотел согласиться, если бы это был кто-то, кого я не знал. Но, зная Тому, это обязательно была бы нуна. Или Ынби. Или Крис. Хотя последнее немного затруднительно, учитывая, каким Крис становился. Единственная его слабость, пожалуй… я. И всё. А у Томы слабостей нет вовсе. Я бы очень хотел, чтобы вместо меня кто-нибудь ещё оказался тут, привязанным цепью. И сделал бы это, предложи Тома взамен чужого человека. Но я не мог представить там нуну или Ынби. Поэтому я просто терпел, а когда Тома сваливал, думал, сидя в темноте в углу. Я всё ждал момента, когда получится увидеть кого-то кроме Томы. Он так мне осточертел, что уже тошнило от одного вида. День за днём одна лишь стройная фигура, затянутая в дорогие брюки и рубашки. Тёмные, как смоль, глаза и изящные руки с дорогими часами и простой красной нитью на запястье. Красивый, ублюдок, как из рекламы духов сбежал. Как же он мне надоел… — Сперва я думал, что смогу запросто с тобой расстаться, — Тома присел на пол рядом, а я в ответ вздохнул. — Надумал потрепаться? — я не просто так рассердился на него. У меня болело лицо. И говорить мне было максимально сложно. Нос опух, губы покрытые кровью, высохли и потрескались. А он решил поговорить… это всего стиле, что ж… — Я скучаю, — он ласково мне улыбнулся. — Иногда мне кажется, что без тебя как-то… пусто. Всё жду, что зайдёшь и усядешься на край стола. — Боже правый, моё сердце тает… — я покачал головой. Если бы мог, то усмехнулся бы для уверенности, но я не мог. — Я не скучаю. Хочу, чтоб ты сдох в муках. — Знаешь… обычно все начинают просить. «Пожалуйста», «Я всё для тебя сделаю». Даже в любви и верности признаются. Клянутся… Я молчал. Будто бы и так не понятно было… — И я… — он наклонил голову и внимательно уставился мне в лицо. Признаваться мне стыдно, но у меня дрожь по всему телу пробежала. К этому взгляду никогда не привыкнешь, — думаю о тебе чаще, чем хотелось бы. — Ха?.. — я недоверчиво нахмурился, подозрительно сощурив глаза, и даже отшатнулся от него, чего раньше никогда не делал, даже когда он меня бил. Заметив, он внезапно засмеялся, а я охреневше пялился на него, пока до меня не дошло… — Ты обдолбанный… Я никогда ещё не видел Тому под кайфом. Во всяком случае, думал, что не видел. — Джини… расскажи о себе. — Пошёл ты на хуй, — я огрызнулся на него. — Вот видишь, Джини… — он протянул руку и ухватил меня за подбородок, подстаскивая к себе. — Мне не хватает тебя. Такого. Ты меня не боишься. Да я боялся до одури. Боялся, что никогда отсюда не выйду и сгнию в этом помещении, куда свет достаёт только если дверь открыта. Наверное, тогда он и впрямь скучал по моему присутствию. Просто ему очень нравилось меня изводить, и нравилось, что я сразу не сдавался. Наверняка, пока я жил с Бомгю, он и впрямь ощущал нехватку моего присутствия. Не думаю, что такой человек может скучать по другому живому существу, но он ко мне привык. Обеими руками сжимая мою шею, он подтянул меня к себе так близко, что я отчётливо ощущал запах его духов. Он держал меня крепко, прижался лицом к волосам, и я сморщился. Я сидел тут уже, кажется, целую вечность, и мне было противно самому от себя. Но Тома жадно вдыхал мой запах. — Ты… будь моим, Хван Хёнджин, — шепнул он мне прямо в ухо, ухватил рукой за шею и нагнул, прижимая всем телом к полу. Изнасилований я не боялся, я боялся, что моё тело просто не выдержит. Я голодный и избитый, просто-напросто не знал, смогу ли выдержать его издевательства. И если смогу, то на сколько меня хватит. Каждое его прикосновение отдавалось во всём теле тяжёлой волной боли, по всем органам проносящейся дрожью. — Зачем я тебе… — я глубоко вдохнул, словно пытаясь почувствовать, что ещё жив. — Живым зачем, Тома. — А как бы, по-твоему, я мог тебя трахнуть, если бы ты был мёртв… — он прижался всем телом, просунул руку мне под живот, и я чувствовал, как он пальцами гладит моё тело. Он — в своей безупречно-выглаженной рубашке, пахнущий дорогими духами, под кайфом — на мне сверху — грязном, избитом и вонючем — тяжело дышал мне в ухо. Он был такой горячий, и его член упирался мне в задницу, твёрдый и напряжённый. Будет больно. Я это знал. Тома не простит мне Криса. Если бы не я, если бы я не появился, Крис оставался бы преданным до самого конца. Может быть… даже до конца жизни. Но Чан притащил меня, и где-то между тем моментом, когда я блеванул на него в клубе и моей первой встречей с Томой, и случилось то прекрасное, что перевернуло нашу общую жизнь с ног на голову. Незаметно. — Знаешь, чем ты отличаешься от Кая? — он просунул руку мне в штаны и сжал пальцами ягодицу. Я молчал. Будто это не очевидно. — Кай умный мальчик, умеет приспосабливаться. Но ты… ты, Джини… — он дышал мне прямо в ухо, — сумасшедший. Ты совсем поехавший парень. Таких у меня не было… Столько было разных эмоций в этом безэмоциональном голосе. Столько было в его тихом шёпоте разных чувств. У этого совершенно бесчувственного человека ко мне было столько всего внутри, что я охуел. Я и не думал, что он ТАК ко мне относится. Он обожал меня, он ненавидел меня, он меня презирал и мечтал уничтожить, при этом сохранить, но лишь для себя. Не думаю, что такой секс был бы приятен хоть кому-то более или менее нормальному. Но Тома испытывал едва ли не эйфорию, просовывая горячий член мне в анус. Больно без смазки и без хоть какой-то подготовки. Но со мной и не такое делали. Только я был всегда готов, а сейчас мне едва хватало сил вдохнуть под тяжестью стройного тела Томы. Ко всему прочему, он давил мне на шею, прижимая лицом к полу, и от этого лицо простреливало острой болью. Разбитый нос реагировал на любое прикосновение, так что боль и неприятное жжение в заднице меня не так уж и заботили. Сильнее всего болело лицо и грудь. Дышать было невозможно, и сил не хватало даже пальцами пошевелить. Мне так тяжело было, что казалось, будто вот-вот сознание потеряю. Мне никогда не было противно с ним заниматься сексом, он всегда приятно пахнет, никогда не делал мне больно, хотя его взгляд и напрягал до дрожи в коленях, он раньше всегда был очень неплох в постели. Но это… это совсем не было похоже на того Тому, которого я всегда знал. Хотя он ведь был под кайфом. Кто знает, что там ещё в его голове, когда он обдолбанный. Он трезвый то ебанутый, каких ещё поискать… — Держи, — он, лёжа сверху, просунул мне в рот два пальца, зажимая ими таблетку. — Съешь. Я попытался сопротивляться, хотя это было неплохое решение проблемы с болью, но мне совсем не хотелось терять связь с реальностью. Мне даже было страшно терять эту связь, потому что я очень, ОЧЕНЬ сильно хотел выйти оттуда. Но Тома со всей силы пропихнул пальцы мне в рот, раздирая и без того потрескавшиеся губы, зажал рот и нос рукой, и зашипел мне в ухо: — Глотай. Глотай, сказано… Я проглотил, а он полез пальцами мне в рот, проверяя, проглотил ли я. Язык, зубы, под языком и щёки, всё облазил своими пальцами. Задница болела, растянутая пульсирующим членом. Как у него могло стоять, я вообще без малейшего понятия, но стояло, о чём я жалел каждую секунду, когда он двигался, чуть вытаскивая его и снова проталкивая внутрь. Жгло и противно ныло в анусе от его манипуляций, но стоило только организму осознать, что он получил дозу, как боль утихла. И мышцы расслабились. Стало всё равно, что там этот мужик делает сверху, главное — боль ушла. Она вернётся, как только тело всосёт в себя дурь полностью и привыкнет к ней. Но вот в тот момент… было плевать. — Тошнит… — соврал зачем-то я. Я не стану врать о благородстве и обещаниях, которые я давал — больше не ширяться. Я не хотел принимать не из-за данных обещаний. Я не хотел принимать, потому что понимал, что это снова меня тут запрёт надолго, в этом месте. А я очень хотел выйти. Я до маниакального желания хотел вернуться к Крису, хотел всё для него сделать, что только он попросит. А этот сатанинский мужик снова пихает в меня таблетки. И от них так хорошо. Не больно. — Пройдёт, — шепчет мне в ухо Тома, а я ощущал, как его пенис двигается у меня внутри. Неторопливо, со вкусом, прочувствуя каждый толчок, каждое движение. — Не пройдёт, — отзываюсь я, утыкаясь лицом в бетонный пол. — Меня тошнит от тебя. Я говорил, сам себе не отдавая отчёта в том, что делаю. И не зная, что у Томы для меня уже готов план, отличный от моих собственных надежд на будущее. — Что ж, придётся тебе потерпеть, мой милый Джини, — он совершенно ласково, без агрессии и гнева говорил со мной, обхватив обеими руками за талию. И я чувствовал, как он прижимает ладони к моему животу, чтобы ощутить внизу, как толкается внутри его член. Стало даже приятно. И от этого совершенно попаршивело. — Хочешь, я расскажу тебе одну историю, — внезапно заговорил Тома чуть громче, но всё ещё очень близко с моим ухом. И меня почему-то словно кипятком обдало. Я инстинктивно понимал, что так или иначе речь пойдёт о Крисе. Хотя… о ком ещё он стал бы со мной говорить. — Рассказывай, — я не мог сказать «нет». Если речь пойдёт о Крисе, как бы я мог сказать «нет». — Такой послушный, — он обхватил меня руками крепче, а я в ответ зажмурил глаза, стараясь не вдыхать глубоко запах его духов. — Вчера произошла забавная история. Есть место, очень напоминающее тюрьму. — Я в курсе, я в нём нахожусь. — Не перебивай, — Тома поднял руку и крепко сжал моё горло, пальцами надавливая на кадык. — Кто-то, кому, вероятно очень сильно хочется власти и денег, пришёл и забрал то, что принадлежит мне. Убил моих людей, разрушил моё здание и выпустил моих очень дорогих курочек. Которые несут золотые яйца, — он говорил неспешно, без долгих пауз или резких переходов. Говорил так, словно бы моментально протрезвел. Это, конечно, не так, но выглядело так. Потому что он был очень зол. Гнев внутри него нечем было прикрыть, скорее всего, оттого он и принял что-то. Наверняка то же самое, что дал и мне. Чтобы не убить меня в припадке бешенства. Чтобы вспомнить, ради чего он оставляет меня в живых — навредить Крису Чану, заставить его сожалеть о сделанном. Сожалеть о своей собственной жизни. — Вчера? — я спросил, а у самого дыхание перехватило. Я вчера сидел тут, а Крис Чан убивал людей. Я сидел тут, а Крис Чан портил жизнь Томе. Я сидел тут, а Крис Чан исполнял то, что пообещал. А я блять сидел тут. И до сих пор тут. — Вчера, милый. И знаешь, о чём я подумал… — он выдохнул мне в лицо, горячо и влажно. — Я решил, что теперь так просто тебя не отпущу. Кажется, ты хотел бы научиться так же, как Ёнджун бить морды? Это правда? Я знаешь, сперва посмеялся над твоими стремлениями, ты ведь… потаскуха. Зачем тебе это. А потом подумал хорошо, и мне показалось, что это отличная идея. Я тебе дам такую возможность. Посмотрим, что скажет Крис Чан, когда я привезу тебя туда, — он последний раз сильно толкнулся внутрь и резко поднялся, вытащив член. — Зализывай раны, Хван Хёнджин. Чем быстрее приведёшь себя в порядок, тем будет лучше для тебя самого. «Да как же мне это сделать, запертым в подвале» — повисло у меня в голове, но вслух я этого не сказал. Хотел спросить ещё о Крисе и о том, что там случилось, но сил не осталось ни на что вообще, даже подняться не мог. Ужасно, просто невыносимо хотелось есть. Но Тома ушёл и закрыл за собой дверь, оставив меня одного. Снова в полной темноте.

🖤🖤🖤

— И что теперь будет? — Ничего не будет. Будет всё то же, что было бы, не сделай я этого… — Крис пристально рассматривал в зеркало свой разбитый нос. — Думаешь… если бы я спрятался тихонько в уголок и ждал бы, когда Тома подохнет естественной смертью, он бы оставил меня в покое, позволил бы мне жить свою жизнь, будто ничего не было. Или так, или блять… — он сплюнул на пол, — или самому себе в голову пулю пустить. Он выглядел раздражённым. Из-за Томы, из-за меня, потому что я не отвечал на звонки. Из-за нуны, которая не отвечала на звонки. И всё, что он сделал накануне, ему казалось недостаточным. Недостаточно смерти, недостаточно крови, недостаточно разрушений. Недостаточно унижений. Всё это казалось теперь ему каким-то бесполезным, словно он мог бы сделать больше, но не сделал. Это дикое, гнетущее желание давило на него изнутри, расплющивая в лепёшку сердце. Ему отчаянно, безобразно ошеломительно хотелось смерти Томы. Своими руками свернуть его прекрасную шею и услышать его последний вздох. — Мне, если честно, совершенно похуй на Тому, — Джисон, лёжа на кожаном диване, по пояс голый, с замотанным торсом, закурил. Вставать ему было тяжело, каждое движение болью напоминало о недавнем вечере, когда он за каким-то хреном согласился на эту безумную провокацию Чана. Хотя с другой стороны… что было бы, не согласись он… Сколько бы они с Каем так существовали, как чужая собственность. И боль в торсе напоминала о том, что назад то уже теперь… не вернуться. А Кай всё ещё там, где-то в той жизни остался, из которой Джисон вывалился. Он словно бы говорил сам себе, что не хотел этого и был вынужден бросить его, но мозгом хорошо осознавал, что очень, ОЧЕНЬ хотел. И Тому он ненавидел не меньше, чем Крис. Немного иначе, но никак не меньше. — Джисон, — Крис уселся рядом на край подлокотника, сложил руки в замок и взглянул ему в глаза. — Я заставлять тебя не стану. Но возня с твоим психованным змеёнышем — только твоя забота. Если это тебе мешает, нет… не так. Если это мне будет мешать, то оставь эту проблему себе и живи с ней. Я ввязываться не стану. Останавливать тебя не буду, но и уговаривать встать со мной в один ряд — тоже. Решать тебе, — он хлопнул его по плечу, совсем по-дружески, и закурил, порывшись в кармане и выудив пачку сигарет. Под ногтями у него засохла кровь, и он не старался её отмыть. Кто знает, что будет сегодня, и вдруг завтра снова придётся отмываться. Всё это Джисон хорошо понимал и без него. Но он не мог просто взять и сказать: «Да, давай я его брошу там, и забуду», но и не мог сказать: «Плевать я хотел на тебя и твои замыслы, я останусь с ним». Ах, ёбаные противоречия. Сводят с ума. Но выбирать надо. Нельзя и рыбку съесть и на хуй сесть. Можно, конечно, но пока у этих ребят уровень был не тот. — Эй, там к тебе приехали, — Бомгю без стука зашёл, зажав в зубах сигарету, и бесцеремонно уселся на диван, придавив ноги Джисона. — Кто? — Баба какая-то. Не знаю, сказали парни. Она из тачки не выходит. Сказала, что привезла деньги. — Какие деньги… — Чан удивлённо нахмурился, но сразу поднялся. Накинул на плечи куртку и, натягивая на ходу рукава, направился к выходу. Потирая на морозе руки, он осмотрелся. Тачка стояла чуть поодаль. Не обратить на неё внимание было невозможно, тонированный, огромный Лексус где угодно привлечёт внимание. Машину Крис узнал, и я бы узнал, если бы увидел. Возле таких тачек тёрлись татуированные парни, с которыми нуна о чём-то беседовала, когда забрала меня от Бомгю. Те самые люди, на которых я подумал, что они фальшивые якудза. Которые оказались настоящими. — Как там твои дела, Чан? Татуированных парней в тачке не было, сидела за рулём мелкая, тощая женщина с курносым носом, пухлыми губами и аккуратно собранными в конский хвост волосами. — Какие это деньги привезла? — проигнорировал её вопрос Крис. — Я ничего тебе не продавал. — Твоя сестра оказала мне большую услугу. Я в долгу никогда не бываю, — с жутким, словно бы даже демонстративным акцентом, она говорила очень тихо, иногда поглядывая на Криса сквозь чёрные очки. — Держи, — в окно высунулась изящная, худая рука с тонкими, длинными пальцами, и Крис невольно засмотрелся на зататуированное чёрным предплечье, обнажённое закатанным рукавом белоснежной рубашки. — Считай это началом, детка. Прочти, пересчитай деньги и позвони мне. Понял? Она говорила так, будто всё вокруг, включая Криса Чана — её собственность. Она очень сильно была похожа на Тому. Манерами, ледяным взглядом и даже жестами. Только говорила с акцентом. Крис забрал у неё пластиковую, чёрную папку и заглянул внутрь. Кроме бумаг там был и конверт, очевидно с деньгами. Крис немного был удивлён. Он знал эту женщину, но ничего не знал ни о каких сделках. Он купил тот клуб у неё, но он с ней расплатился, и за что ОНА теперь ему платит, он не совсем понимал. — Я не понял… — начал он. — Прочти, — кивнула она на папку. — Если не поймёшь и после этого, то я, чёрт возьми, проебалась знатно, поставив на тебя, а не на Тому, — потом она что-то сказанула по-японски, закурила и стартанула с места, сплюнув в окно. — Больная блять… — вдогонку ей тихо произнёс Крис. Связываться с этими людьми ему не очень хотелось. Но, кажется, нуна без него уже связалась. Вернувшись обратно, Крис уселся в одиночестве и разложил перед собой бумаги. Много интересного, в том числе и о лабиринте. И о самом Томе. То, чего Чан не знал. То, чего, наверное, никто не знал. Откуда эта женщина добыла информацию, и что за это должен ей теперь Чан, ему думать не хотелось. Но, когда он добрался до конца, то был приятно удивлён. «Мне понравились твои леденцы». Со Чанбин упоминал о кофейнях в Итэвоне, а у этой якудза в Итэвоне много чего есть, пол Сеула — её. Если продавать ей дурь, то она будет хорошо платить. Похоже, японские психопаты между собой таки чего-то не поделили, раз она явилась к Чану, а не к Томе. Хотя Тому вряд ли можно вообще любить, а уж доверять ему точно никто не стал бы. Крис, упираясь локтями на стол, закрыл лицо руками и в голос рассмеялся. Громко и почти истерично. Это новая зависимость от другого человека, но получить всё и сразу невозможно. И рано или поздно он приставит этой женщине пушку к голове. Или же будет наоборот. Значения не имеет, важно лишь то, что здесь и сейчас у него шанс наступить на прекрасное лицо Икуты Томы, чтобы оно потонуло в крови, и забыть о нём навсегда. Как долго ещё ждать этого момента, Крис знать не мог. Но он стал… наконец возможен.

🖤🖤🖤

— Вставай давай. Я открыл глаза, пытаясь сосредоточиться на голосе. Вместо лица перед собой видел размытое пятно. — Больно блять… Просто сдохнуть. — А будет ещё больнее, — руки настойчиво тянули меня наверх, поднимая с пола. — Слушай, хён, я так есть хочу. Кажется, я умираю. Ты несёшь меня в саду закопать, да? Я тогда спрашивал на полном серьёзе, уже не понимая, что происходит. Думал, что сейчас мне башку прострелят и закопают по соседству с моим приятелем в саду. И, ненавидя себя за эти мысли до сих пор, я был бы тогда этому только рад. Потому что ужасно устал. И очень хотел есть. — Головой повредился? Как же ты драться собрался, если от таких пустяков дуреешь, — Ёнджун усадил меня и прислонил к стене. А я пялился на открытую дверь, которая казалась одним ярким пятном на фоне тёмной бетонной комнаты. — Как же я заебался тут сидеть, хён. Я подумал, что если бы у меня были силы, я бы ему горло перегрыз, когда он приходил. Но у меня нет сил… ни на что. Выпусти меня, пожалуйста, а? — я говорил с ним, как с галлюцинацией. Наверное, привык к глюкам, когда страдал от ломки, одной за другой. — Не знаю, на что он рассчитывает, если ты полудохлый, — он помог мне встать, и я внезапно понял, что это не глюк. И хён и открытая дверь настоящие. Зачем Тома меня столько держал там? Я сперва задавал себе этот вопрос изо дня в день, пока не понял, что в этом никакого смысла. Тома садист и ублюдок, любил ломать вещи, потом чинить, а потом заново ломать. Игрушки, которые не одноразовые, а которые можно собирать и собирать заново, его заводят. Измучить, а потом поднять с бетонного пола, наблюдая, как кто-то расправляет побитые кости — для него наслаждение почище секса и наркоты. И я перестал задавать эти вопросы. Нет никакого смысла искать логику там, где всё и без того на поверхности. Больше всего меня всё это время интересовал Крис и Ынби. Но Ёнджун сказал, что об этом вообще ничего не знает. О том вечере Тома никогда не распространялся, тем более среди такого незначительного персонала, как Ёнджун ли Ынха. Поесть мне дали не сразу. Сперва Тома долго о чём-то трепался с Ёнджуном. А когда дали, то я даже поблагодарил. А Тома улыбнулся и тихо бросил себе под нос: «Послушный». А я себе подумал: «Я ещё не так могу, козлина». Хотя мысленно уже попрощался с Крисом, учитывая ситуацию. Однако увидел я его довольно быстро. Признаться, меньше всего я предполагал, что Тома разрешит мне после всего драться, тем более в том месте, которое принадлежит Крису. И мне не было понятно его решение. Но разгадать его намерения было совсем не сложно. Всё, что угодно, лишь бы наблюдать лицо Криса раз за разом, пока моё собственное лицо у него на глазах превращают в месиво. Тома и его прекрасные желания, Тома и его любовь к чужим страданиям, Тома и его извращённые мечты. Как хорошо я его понимаю. Иногда я думаю, что же его таким сделало, но чем больше думаю, тем сильнее мне кажется, что он таким был всегда. Родился психопатом. И нашёл кого-то, кого можно было сделать таким же. Ах, как ему повезло. Удачливый сукин сын.

🖤🖤🖤

— Не больно, — соврал я, вытирая кровь с лица. — Боже, Джини, ты шевелиться вообще умеешь, что за бревно. Стало жутко обидно. Бревном меня никто никогда не называл. Как-то оскорбительно даже. Но Ёнджун был прав. Стрелять у меня получалось куда лучше. Тогда мне казалось, мне меня и впрямь убьют на том ринге. Там выбитые зубы и всякое такое, и собственная идея, от которой теперь я уже не мог отказаться, вызывала во мне противную дрожь. Тома не даст мне соскочить. И если раньше это всё казалось мне просто игрой, из которой я в любой момент мог выйти, то теперь это уже была не игра, а приказ Томы. И я не могу сказать «нет». А даже если бы и сказал, то пользы от этого было бы мало. Шанс совсем крошечный, шанс хотя бы просто остаться в живых в первый же мой выход на тот ринг смерти. Не говоря уже о победе. Об этом даже и думать не стоило. Я мечтал лишь выжить. И умолял Ёнджуна научить меня хотя бы не сдохнуть от первого удара. А он мне говорил, что я бревно. — Сам такой. — Очень остроумно, — хмыкнул Ёнджун. — Знаешь, что, — он поманил меня рукой и уселся на каменный выступ, сперва смахнув с него нападавший снежок. На холоде кровь противно стыла на лице, превращаясь в липкую массу, и я вытирал ладонью лицо, рукавом размазывая её по щекам. — Я впервые получил на ринге, когда мне было столько же, сколько и тебе сейчас. Ничего, выжил. Наверное, повезло. Не знаю, но я тоже ни черта не умел. И мне до сих пор кажется, что не умею. — И как это должно мне помочь? — я присел рядышком и вытащил сигарету из пачки, которую уже успело запорошить снегом. Пальцы от холода и боли слушались плохо, и я уронил сигарету на землю. Тут же поднял, подул на неё и сунул в рот. — Да никак, я просто о себе рассказываю. — Чх, — я фыркнул, прикуривая влажную сигарету. — Если меня убьют, я буду сам виноват. Об этом я жалеть не стану. — А о чём станешь? Я кивнул в сторону беседки в саду, где неподалёку в дереве всё ещё торчали ножи, которые я накидал туда накануне. — Буду жалеть, что однажды не стал чудовищем пострашнее, чем то, что живёт в зеркальном замке. Я говорил о Томе, а думал почему-то о парне, чьи кости лежали в саду. Наверное, он хотел примерно того же, что и я. А может, он был таким же, как и Кай. Это значения никакого уже не имело. Имело значение лишь то, что ему уже не больно. И больно никогда не будет. А мне ещё будет очень много и много раз. Но ведь… болит — значит живое. Мёртвое не болит. Жить — значит болеть.

🖤🖤🖤

— Где моя сестра? — Крис, усевшись на стул, поправил ворот водолазки и принялся снимать с запястья часы. Парень, что сидел перед ним в углу со связанными пластиковой стяжкой руками, замотал башкой. Его заклеенный изолентой рот уже покраснел, замученный бесконечными переклеиваниям липкой ленты. — Ой, извини, — Чан поднялся и резко сдёрнул изоленту с его лица. Та оторвалась едва ли не с хрустом, и парень замычал от боли, опасаясь, что если закричит, то тут же получит. У Томы невольно учишься тишине. — Скажу, если обещаешь, что Тома меня не тронет, — попытался он выкрутиться. Чана боялись, но Тому боялись сильнее. — Да что ты… — Крис развёл руками. — Это как же я такое могу пообещать, я же ему… не хозяин, — он наклонил голову и хитро улыбнулся. Он ничего не слышал о сестре уже давно. Она не звонила, не писала и даже ничего не передавала. Словно сквозь землю провалилась. Пара ребят всё время караулили дом Томы в Сеуле, но ничего о ней так и не выяснили. И в стеклянном доме она тоже не появлялась. Когда на несколько дней пропал и я, Чан начал ловить людей Томы и выпытывать из них всё, что те могли бы знать. Кто-то кололся, рассказал обо мне, а вот о нуне никто ничего не знал. И всё равно Чан пытался добыть хоть что-то. А этот мальчик, раз торговался, значит что-то, да знал. Хоть что-нибудь. — Тогда ничего не скажу… Крис сокрушённо покачал головой и неспешно закурил, стряхивая пепел себе под ноги. Молчал. И тишина неприятно повисла в воздухе, давила противным облаком, заставляя нервничать. Крис курил, медленно выдыхая струи дыма в прохладный воздух, наполненный запахами мёртвых тел, засохшей крови, алкоголя и влажных окурков. Как тут не убирайся, в этом месте навсегда останется этот мерзкий запах, он въелся в стены. И можно лишь разрушить это чудовищное место, чтобы оно вовсе перестало существовать. Однако я о нём вспоминаю с некоторой тоской в сердце. Первое место, которое купил Чан. На котором хорошо заработал. Пусть там меня чуть не убили, однако… это было честно. И эта боль была… приятной.