Зимний цветок

Кай вылез из машины, поправляя зацепившийся за рукав браслет. Некоторое время он стоял, задрав башку и рассматривая небоскрёб, упирающийся в тёмное, ночное небо своей верхушкой. В этом отеле Кай впервые. И того мужчину, который его там ждёт, он тоже увидит впервые. Немного бьёт мандраж. Когда Тома привозил его к тем людям, которых он уже знал, то Кай сильно не нервничал, всегда знал, что его ждёт, а тут неизвестность. Не за просто так Хюнин Кай был чужой потаскушной подстилкой. Облолбанные и бухие в сопли бизнесмены Сеула порой оказывались разговорчивыми, и Кай своими прекрасными ушами ловил каждое слово, вырывающееся в их чаще не очень внятных беседах между собой. А иногда случалось, что они и сами выбалтывали хорошенькому мальчишке все свои секреты. Его глаза всегда смотрели ласково и подкупающе, а рот растягивался в нежной улыбке — ему можно доверять. Он ведь ангел во плоти. А потом Кай ехал «домой», намазывал задницу, избитую и растраханную чужими членами, лидокаином, и шёл к Томе рассказывать всё, что узнал. Тот гладил его по волосам, по-доброму, целовал в висок, благодарил за хорошую работу и обещал награду. Новый скейт за бешеные деньги, новую прислугу, которая будет ухаживать лучше, чем прежняя, мыть голову и массировать ножки, поход в хороший ресторан, где можно вести себя так по-скотски, как только взбредёт в голову, потому что — можно. Каю всегда всё было можно, он был лучше всех. Стоило ли оно того? Я сказать не могу. И никто не может. Вы тоже не можете. Потому что — то, что ценно для одного, может ни черта не стоить для другого. У каждого свои ценности и своим приоритеты. Ему было хорошо так, и за это никто не вправе кинуть в него камень. И я ненавидел его не за это. Я и сам не сильно отличался. — Привет, — улыбчивый парень в форме служащего отеля помахал ему рукой, чтобы тот шёл за ним. Кай окинул его взглядом и медленно побрёл вверх по ступенькам. Персонал он не уважал никогда и не считал нужным учиться этому уважению. Он платит деньги, и не важно, чьи это деньги, важно, что тот, кто платит, тот и владеет ситуацией. Каждый зарабатывает так, как умеет, Кай раздвигает ноги, покорно улыбаясь, а эти люди перед ним двери открывают — разницы никакой. Только лишь в размере денежной компенсации. Поэтому потом, по завершении, Кай садится в Мерседес, а этот парень в автобус. Ну… если, конечно, Кай останется жив, но это детали. Они вдвоём вошли в холл, где Кай сразу стащил с себя пальто, оставшись в одной лёгкой рубашке, через полупрозрачную ткань которой можно было разглядеть соски. Несколько секунд они ждали лифт, двери медленно и беззвучно распахнулись, Кай шагнул внутрь вместе со своим сопровождающим. За ними собирались зайти мужчина с женщиной, одетые, очевидно, для какого-то ужина, но рука в кожаной куртке бесцеремонно отпихнула обоих. — Ты… что здесь делаешь? — Кай охреневше распахнул глаза, наблюдая, как Джисон вдарил по кнопке закрытия дверей. Парень в форме отеля сперва вздрогнул, а потом приподнял бровь, наблюдая странноватую картину. Вмешиваться он не собирался, это вообще не его дело. Зато с интересом наблюдал, как Кай меняется в лице. Снисходительная полуулыбка куда-то сошла, и ей на смену пришли ошалелый взгляд, наполненный то ли ужасом, то ли какой-то обречённой надеждой. Если такое понятие, конечно, вообще существует. Джисон со всей дури ухватил его за подбородок, больно сжимая пальцы, и потряс, поднимая голову и заставляя посмотреть себе в глаза. — Или уйдёшь сейчас со мной, или забудь вообще обо мне. Никогда не спрашивай и никогда не вспоминай моё имя. Наверное, в тот момент от такого жёсткого ультиматума охренел не только Кай, но и сам Джисон. Он ничего этого не планировал. Под ребром болела рана, кажется, снова начала кровоточить. Но что кровоточило сильнее, тело или душа, сказать было сложно. И это действие далось Джисону очень непросто. Узнал он о том, что Кай будет там один, без Томы, случайно. Кто-то из парней Криса вскользь спизданул, но Джисон зацепился за этот момент, и понял, что больше так невозможно. Просто невозможно уже изо дня в день… думать об этом. Думать об этом, как о работе. О вечных его синяках и о том, какой он там… с ними… с этими людьми… другой, или такой же, как и с ним, с Джисоном? Это изнутри наизнанку выворачивало. И Джисон, придерживая рану рукой, прыгнул в тачку, чтобы оказаться в лифте бешено дорогого отеля вместе с тем, кого навсегда бы хотел забрать из таких мест. Вместе с тем, кому нравились такие места. Выбирай, Хюнин Кай. — Где ты был? — Кай протянул к нему руку, коснулся аккуратными пальцами лица, словно проверяя, не призрака ли он увидел, но Джисон отмахнулся, не выпуская из рук его подбородок, глядя ему прямо в глаза. — Отвечай сейчас. Или остаёшься с ним, или уходишь со мной. Говори, — по его тону можно было с уверенностью сказать, что он не шутит. Он очень хотел бы шутить, очень хотел бы, чтобы Каю не нужно было ничего выбирать. Он не хотел его заставлять. Но изнутри мерзко давило… просто невозможно уже терпеть. Невозможно изо дня в день думать об одном и том же. Сорвало стоп-кран. Его сорвало бы рано или поздно. Глухой, ноющей болью в сердце отдавался этот вынужденный выбор. Казалось бы, чего блять тут выбирать? Очевидно же… Очевидно не для всех. И Джисон это хорошо понимал. Кай зависим, как зависим был я от дури. Так же и он от этой паскудской жизни. Но Тома был прав (Тома всегда был прав) — мы с ним очень разные. И нуждались в совсем разных вещах. Мне было тесно в том доме и тех рамках, которыми нас ограничивали, а Каю было уютно и спокойно. Он чувствовал себя защищённым — никто не причинит ему вреда больше положенного, а если причинит — горько об этом пожалеет. А я хотел сам причинять вред. Это никаких гарантий не даёт, зато даёт одуряющее чувство свободы. Почище любой наркоты. — Давай не здесь, — Кай попытался вывернуться из разговора, ну или хотя бы отложить его до более подходящего времени. Но Джисон не позволил. Потому что хорошо понимал — это время никогда не наступит. Он и так ждёт уже слишком долго. — Нет, детка. Здесь, — Джисон ударил по кнопке остановки лифта, и тогда парень в форме замахал руками. — Так нельзя, господин! — Завали! — заорал на него Джисон, и тот вжался в угол. Спорить с разъярённым мафиози не очень хотелось. — Джисон… — Кай протянул к нему руки, обхватывая за шею, но Джисон перехватил его, удерживая за запястья. — Нет, детка. Так больше не будет. Никогда, — он кивнул наверх. — Или ты едешь сейчас туда, наверх, к этим людям. Или уезжаешь отсюда со мной. Навсегда. — И что там? — Кай вопросительно уставился ему в глаза. — Там, куда ты хочешь меня забрать. Что нас ждёт? — Не знаю, — честно отозвался Джисон. — Не знаю. Может, когда-то будет лучше, чем у Томы. А может… в сотни раз хуже. Я не знаю. Это то, что я могу тебе сейчас дать. Ничего. Ничего, кроме себя. Будь я на месте Кая, у меня не возникло бы ни одного вопроса. Я бы бросил всё, я бросил бы даже нормальную жизнь, не то что ту, которой жил Кай. Ради Криса я бы бросил весь мир, я уничтожил бы весь мир. Но… люди очень разные. Любят по-разному и по-разному ценят чувства. Я за эти сомнения никогда Кая не осуждал. Я осуждал Кая за его змеиную натуру. К любви это не имеет никакого отношения. — Я так тебя люблю, Джисон, — он высвободился из его хватки и всё же обнял его за шею, крепко прижимая голову к себе. — Пожалуйста, вернись ко мне. Не бросай меня. Умоляю… — тонкие пальцы в кольцах цеплялись за плечи, а в глазах помутнело от выступивших слёз. Он не хотел плакать, не собирался плакать. Но всё меняется. И это Джисон всё меняет. И Каю было страшно. Перемены пугали его, и хуже всего было то, что это именно Джисон их спровоцировал. — Не любишь, — Джисон мягко убрал его руки со своих плеч, наклонился и упёрся лбом в его плечо. — Если бы любил… — Нет, люблю! — вдруг закричал на него Кай. — Если не люблю тебя так, как хочешь ты, значит получается вовсе не люблю что ли? Хан Джисон, ты жестокий сукин сын! Как ты можешь мне такое говорить после всего?! Кай впадал в истерику, захлёбываясь слезами, а бедный парень в углу вытаращив глаза наблюдал за древнегреческой трагедией, разыгрывающейся на его глазах. Джисон немного отступил назад, не ожидая, что Кай начнёт кричать, и смотрел на него с невероятной смесью эмоций в глазах. Он так сильно любил этого парня, что сердце сжималось каждый раз, словно тисками, когда он смотрел ему в глаза. И он так ненавидел этого парня за то, кем тот являлся. Он бы так хотел… так хотел, чтобы Кай был кем-то другим. Кем-то более нормальным, более жадным до жизни, более смелым и более… человечным. Наверное, он завидовал Крису, потому что хоть ему и достался в пару наркоман и больной на голову псих, всё-таки для меня моя собственная жизнь никогда не была так важна, как жизнь Криса, и я ради него пошёл бы на что угодно. Наверное, Джисон хотел бы, чтобы Кай был немного таким же. Но Кай прав — если тебя не любят так, как ты хочешь, это вовсе не значит, что тебя совсем не любят. Невозможно заставить человека чувствовать так, как хочется тебе. Даже если ты Икута Тома — нельзя. Можно напугать до усрачки, можно заставить ненавидеть и желать смерти, испытывать боль, но любить так, как хочется тебе — никогда. — Не ори на меня, Кай, — Джисон прикрыл глаза, стараясь не сорваться. — Я не передумаю. Я так больше не могу. Я пришёл к этому человеку из-за тебя, ухожу я тоже из-за тебя. И ты либо пойдёшь со мной, либо… — он пожал плечами, — нет. Это всё. Он и сам не верил, что говорит подобное. Но сказал. Прекрасно заранее уже зная ответ. Кай сложил ладони лодочкой и прижал руки к лицу, закрывая сопливый нос. Он дышал часто и рвано, выдыхая через рот. Вот уйдёт он сейчас отсюда, а завтра Джисона убьют. И кроме ужаса от этой потери — он останется совсем один. Никому не нужный и нихрена не умеющий. Что он вообще может? Он и школу то не закончил толком. Кстати, Кай был очень умный. Наверное, от нечего делать сам учился. Я таким никогда не был, как-то не наделила меня Вселенная способностями. А вот он… слишком сильно себя недооценивал. Я думаю… Боже, я не должен так говорить и осуждать чужие решения, потому что сам принял миллион неверных решений, но я думаю… что он должен был уйти с Джисоном. Наверное… за это я ненавижу его сильнее всего — за разбитое сердце и изуродованную душу человека — скорее всего, единственного во всём мире — кто честно и бескорыстно любил его. — Джисон… пожалуйста… — Кай взял его за руку, сжал его ладонь, но взгляд Джисона не менялся. — Не уходи. Не уходи… — он сжимал его руку, стараясь своими прикосновениями его удержать. Но Джисон, хоть и проклинал тот момент, когда решился пойти за Крисом, тогда же и ощутил наконец то, чего не чувствовал уже очень и очень давно — свобода, которая железным привкусом крови оседала на языке, которая воняла пожаром, потом и сигаретами, которая болью отдавалась под рёбрами. И это было приятно. Очень приятно. И ему хотелось туда, в этот вонючий, полыхающий пожар, где даже умирая, чувствуешь себя живым. Джисон слегка сжал большими пальцами мягкую ладонь Кая, поглаживая подушечками нежную кожу, отпустил его руки и нажал на кнопку. Лифт пополз вверх, как изначально и предполагалось. У Кая было несколько секунд, чтобы принять верное решение. Хотя… кто, кроме самого Кая может сказать, каким бы было верное решение… Когда лифт остановился на этаже, в открытые двери первым выполз парнишка служащий. Он остановился на повороте в коридор, всё ещё не понимая, нужен ли он тут вообще, и что, собственно, происходит. Кай смотрел на Джисона, который отступил назад и прислонился бедром к деревянным перилам. Рукой он придерживал повязку под футболкой, пальцами ощущая, как снова кровоточит рана. Не одна, сотни ран кровоточили, не останавливаясь. Думаю, эти раны будут кровоточить всегда, всю его жизнь. В глазах у Кая плескалась надежда: «Ну же, обними меня, скажи, что всегда будешь со мной. Как говорил всегда… Не обмани меня». Но Джисон обманул. И ничего с этим не поделаешь. — Если однажды передумаешь, я всегда буду тебя ждать, — Джисон кивнул в сторону коридора. — Иди, ты и так задерживаешься. Лифт вместе с Джисоном уехал обратно вниз, оставив Кая в коридоре, в ужасе впиваться ногтями в собственную ладонь, заставляя себя чувствовать боль, чтобы вспомнить, что он ещё жив, и всё это — реально. Он так боялся остаться один, и вот он… один. Сердце, казалось, не бьётся, а трясётся в каких-то конвульсиях. И слёзы крупными каплями повисли на густых ресницах. Он ушёл. И больше никогда не придёт. — Куда там идти? — повернулся он к парню, кусающему губу от неловкости и своей собственной неуместности. — Может хоть выпить вам дать? Кай рукавом вытер сопли и слёзы, как-то отряхнулся, словно воробей, и осмотрел парня с ног до головы. — Обойдусь без напутствий. Делай свою работу, о лишнем не думай. Цинично? Жестоко и по-паскудски? Ещё как. Но разве не прав он был? Через две минуты на пороге номера стоял тот Кай, какого всегда встречали у себя люди, так заветно мечтающие о его теле. Тот Кай, от которого ушёл Джисон, чтобы больше не видеть. Тот Кай, каким он был, наверное, всегда на самом деле. Поправил уложенные волосы и расстегнул верхнюю пуговку на рубашке. Он к этому был более, чем готов. Лишь бы отодвинуть на задний план ту жуткую сцену в лифте, которая сломала ему жизнь. Жизнь, которой никогда не было. Если бы я был на месте Кая, я бы вошёл в тот номер, перерезал бы там всем глотки, и положил бы трупы к ногам Криса. И мне не страшно было бы ошибиться или оступиться. Если бы я упал, меня бы всегда поймали, даже если бы это было… в смертельном полёте с обрыва. Но для каждого своя правда и своя справедливость. Это я, конечно, тоже лицемерю. Ненавижу таких, как Кай. Знаю, что не всем быть больными и одержимыми, как я, но это не мешает мне ненавидеть всех остальных. — Кто-то сдох? — Крис бросил на стол ключи от машины, быстро глянув на Джисона, который, сидя с бокалом в руках, откинулся на спинку дивана и поглаживал рукой окровавленную повязку, которую как-то позабыл сменить. — Что там… с деньгами? — проигнорировал он вопрос. Крис настаивать на откровенностях не стал, подошёл, отнял у него стакан, налил туда немного и залпом выпил, блаженно прикрыв глаза. — Заебался, как скот. Чанбин гонял меня по всему городу. — Чанбин… — Джисон устало вздохнул, протягивая руку за своим стаканом, — неугомонный парень, да. Но дурь мутит отменную. Они с Бомгю прямо черти… — Не припомню, чтобы ты когда-то был таким пьяным, — Крис удивлённо приподнял бровь. Джисон себе не позволял так напиваться. И Крис привык к тому Джисону, который всегда находился в реальности. — И я не припомню, — пожал плечами в ответ тот. — Эй… Чан. — позвал он его уже тише. — Мм? — Тот пацан белобрысый, Джин. Почему ты так спокоен? Ну… типа… он же тебе так нравится. И он там, а ты тут, делами занимаешься, и ничего… тебя не колышет совсем, что там с ним? Крис усмехнулся, пряча усмешку в кулак, и устало рухнул рядом на диван, не выпуская из рук бутылку. — Сперва да. Пока не понял, что он отбитый, не хуже самого Томы. Думаю… — он запрокинул голову, уставившись в потолок, — что такие, как он, запросто не дохнут. — А если ему больно? — Джисон смотрел так, сложно ждал какого-то волшебного откровения. Прекрасно понимая, что нихрена от Криса Чана он не дождётся. — Ну и что. Кому сейчас не больно то. Тебе вот… — Крис повернул у нему голову, — не больно? — Пиздецки больно, Чан. До ахуения просто, — Джисон прикрыл глаза, словно осознавая эту боль, о которой говорил. — И что? Если бы тебе было бы сложно, то ты просто лёг и сдох бы? Просто потому, что больно. — Нет. — Вот и он тоже нет. Смекаешь? — Крис медленно отпивал прямо из бутылки, — Боль не причина не жить. Я, наверное, поэтому так его люблю. Он любит жизнь, даже если больно. Даже если… и жизни то как таковой нет. — Конченый парень. — Угу. Зима набирала обороты. Началась как-то внезапно, а теперь казалось, что она вообще всегда была. Никогда и не кончалась. Это была жуткая зима сразу по нескольким причинам. Тома словно поводок на меня нацепил. И раньше было не убежать, но раньше я больше боялся, чем на самом деле была какая-то угроза. Чаще всего я ночевал в бетонной комнате, что, кстати сказать, хоть угнетало, но совсем не давило и не пугало. Даже наоборот — лёжа в темноте, я много думал о себе, о Крисе и о нуне, о которой ничего не знал. Представлял, что будет, когда смогу избавиться от Томы — всё равно, каким образом. Представил себе другую жизнь, которой никогда не жил — там, где я всегда возвращаюсь к тому, кто ждёт меня. Никто никогда меня не ждал, а теперь ждёт. О таком я даже вообразить не мог. И всё время думал о теле Криса. Всегда, каждую ночь, таращась в темноту, вспоминал его руки, шею и плечи. Это моё. Мы с ним почти не виделись. Только совсем немного, мельком. И я видел, как он облегчённо выдохнул. А я ему улыбнулся. Знаю, что он обо мне тоже думал, и знаю, что был рад, что я жив. Обзавёлся новыми шрамами, но это не те раны, что будут болеть вечно. Эти зажили и даже вызывают улыбку, ведь я там был. И не сдох. Это случилось совсем скоро, Тома запихнул меня в тачку, небрежно бросил парню за рулём ехать, как договорились. Я сидел сзади, рядом с ним. Прятал разбитое лицо в воротник пухана и таращился на улицы, проносящиеся за окном. Там холодно, народ спешит, скоро праздники. Я молчал. И Тома молчал, его башка была чем-то занята. В тот день я впервые получил не понарошку от Ёнджуна, а по-настоящему. И это… было так приятно. Очень больно, больно до одурения, но так приятно. Не знаю, сможет ли меня хоть кто-нибудь когда-то понять. Но это чувство, что наконец-то всё зависит лишь от тебя. Твоя жизнь зависит только от тебя и вот прямо сейчас, в этот конкретный момент ни Тома, ни Крис, ни кто-то ещё никак не влияет на твою жизнь. Только ты и этот чувак с косичками. Чёрт, до сих пор будоражат кровь эти воспоминания. Наверняка Тома предполагал, что Крис там будет. Он ведь хорошенько зарабатывал в таких местах. Ещё до того, как купил тот клуб, толкал наркоту в таких местах. Там можно и дешёвеньким говном банчить, и дорогущую дурь сливать дяденькам в костюмах стоимостью в сеульскую квартиру на Каннаме. Объём оборота разномастной дури настолько колоссальный, что одному Крису бы ни за что не справиться. Раньше ему всегда помогала нуна, но он не мог её отыскать, и это ломало его изнутри, я хорошо его понимал. Только сделать ничего не мог, я сам, как псина, на привязи. Но с делами Чану помогал Чанбин. Чанбин очень странный парень, себе на уме всегда. Жадный до всего новенького, но никогда первый не входящий в горящую воду. Хитрый и проворный, работать всегда лучше с ним, чем против него. — Она живая. Я заметил Криса в машине, когда Тома трепался с каким-то высоким мужиком неподалёку. Только и успел тихо шепнуть: «Она живая, иначе Тома бы обязательно уже мне рассказал…». И Крис поднял стекло. А я показал ему сердечко пальцами в окно, привалился спиной к машине Томы и, глядя в тонированное стекло, подмигнул, представляя, как он смотрит на меня. Он не мог не смотреть. И это бешено заводило. Он там, внутри, думает обо мне. А я стою на морозе, смотрю в зеркальную поверхность стекла и знаю об этом. Приятно. Это был хороший день. А по поводу нуны я не соврал. Я был уверен, что она где-то живая. Если бы Тома её всё же убил, он бы этим обязательно мне в лицо бросил. Унизить меня, морально придавить посильнее он возможности не упустил бы. Тем более, что у меня не было шанса рассказать Крису. Но Тома молчал. А значит… она где-то есть… ждёт. Наверняка, ждёт, иначе пришла бы уже сама. — Джини! Я, очнувшись от своих сомнительных фантазий, спохватился и, незаметно на прощание бросив поцелуйчик в закрытое окно заляпанной дорожной грязью тачки, побежал к Томе. По дороге я наткнулся на парня, чьё лицо мне моментально врезалось в мозг. Потому что украшено было здоровенным шрамом. Я тогда значения этой встрече не придал, но Тома, заметив, что мы пересеклись взглядами, тихо потом мне сказал: — Знаешь, кто это? — Откуда бы… — отстранённо бросил я. После того, как он запер меня в бетонной комнате, я не испытывал к нему ничего, кроме прохладной ненависти. Такая, как ветерок, врывающийся зимой в окно. Не доставляет дискомфорта, но при любой удобной возможности пытаешься от него избавиться. — Мальчишку Шуга зовут. Бьёт так, что кости на весь Сеул трещат. — Ну и что… — я вздохнул, но лицо со шрамом запомнил. — Сегодня он уходит, а завтра, может, мёртв уже будет, — я повернул голову к Томе и улыбнулся ему. — Или я буду мёртв. Тот в ответ смотрел на меня ласково, как всегда. Ах, как он меня любил. Ах, как он меня ненавидел. Наверное, такого говорить не стоило бы. Но и я его любил. Не за что-то, не как того возлюбленного, которого может любить человек. По-другому. Что-то страшное внутри меня он поднимал с самого дна. Что-то, о чём я и не подозревал. И он, вероятно, тоже, ведь сводил же я его с ума, заставляя даже глотать колёса. Нас связывало нечто, чего объяснить не мог ни я, ни он. Это было неприятно, но я… любил его. И ненавидел тоже. Позже я вспоминал и думал, что хорошо, что не с Шугой я в тот день встречался. Он бы меня убил. Злющий и паскудный, как чёрт, этот парень. Но… впрочем… мы не часто с ним за это время пересекаться будем. Просто вспомнилось первое впечатление. Бывает. Кажется, стоя позади меня, Тома мне ещё что-то говорил. Но я мог думать только о профиле Криса в приоткрытом окне машины, и о его взгляде, которым он на меня смотрел. О том облегчении, что на его лице отобразилось — неприкрыто, честно. Он такой искренний, что у меня в голове мутнеет — сводит меня с ума — человек, которому можно доверять, он меня никогда не обманет, не кинет, всегда скажет мне то, что думает. И что там трепал позади меня Тома, меня мало интересовало, у себя в голове я мысленно облизывал лицо, которое улыбалось мне своей обворожительной улыбкой, украшенной ямочкой на щеке. — Понял? — А? Да, — моментально среагировал я, сидя в углу, закинув ногу на ногу и болтая в воздухе ступнёй. С чем я там согласился, я как-то не обратил внимания. В воздухе я ощущал запах свободы. Воняет она, доложу я вам, крайне дерьмово. Но на тот момент это был самый прекрасный запах — сырость, плесень и кровь с мочой почти в самом центре Сеула. Тома спросил меня, понял ли я, что нужно делать, а я сказал, что понял. Хотя и не слушал вовсе. Может быть, если бы слушал, то не лишился бы зубов. Или тот парень не сломал бы мне пальцы. Хотя думаю, что тот человек с косичками (имени я его так и не запомнил, запомнил лишь косички), не убил меня лишь из жалости. Я ему, конечно, благодарен, но мне всё же было его слегка жаль. Не он меня должен был жалеть, а я его. Такие, как он, кто изо дня в день спускается вот на такие ринги ради того, чтоб заработать чутка денег, или отработать долг, или за дозу, или вообще за свою собственную жизнь — долго не живут. А пока живут, на жизнь это мало похоже. Однако моё и без того разбитое лицо он мне попортил знатно. Я был в ужасе, когда очнулся. Вырубился прямо там, на бетонном полу. Признаться, когда я шёл туда, я вообще плохо соображал, что именно делаю, и что меня ждёт. Я думал только о себе и Крисе. И только. И лишь когда этот человек сперва со всей дури мне вдарил по лицу, а затем уселся сверху и сломал сразу два пальца, я осознал, что происходит. Навыков, разумеется, на тот момент у меня было ноль. Если я и попал в него хоть раз, это скорее была случайность, чем целенаправленный удар. Но это был мой первый раз. Первый раз, который меня хорошо отрезвил. Было так больно, что я орал, когда очнулся посреди разломанных, металлических шкафчиков в какой-то вонючей комнатке. Но это была боль, которой я раньше никогда не испытывал. Это была боль, не похожая на боль от ломки или от извращённых сексуальных развлечений, боль свободы. «Я могу причинять такую же боль» — пронеслось у меня в голове в тот вечер. И я, в перерывах между криками, пока какой-то мужик возился с моими пальцами, блаженно закрывал глаза, ощущая, как моя жизнь меняется. Приятно до одури. А ещё я знал, что где-то там на меня смотрит Крис. Наверное, ему было смешно, но я был рад, что он может на меня посмотреть.

🖤🖤🖤

— Айщ… чёрт… — я пытался пропихнуть в рукав куртки гипс. Пальцы заживали, и я словно бы ощущал, как срастаются суставы. — Давай помогу, — Ынха, вынырнувшая из-за угла, ухватил меня за руку, прекратив мои тщетные попытки, и осторожно помогла просунуть руку в дырку. Сперва для меня всё ещё оставалось загадкой, почему она тут. Она ведь может уйти, и никто за это не пострадает. А там, снаружи, Крис сможет её где-то спрятать на первое время. А потом я перестал задаваться этим вопросом. Ынха, как и все в этом доме, уже была испорчена, выпачкана в грязи и крови. И для неё вернуться домой — означало подставить своих близких под острый нож Томы, который, как известно, скор на расправу и совершенно безжалостен. Домой ей было нельзя, а тут она могла тихо приносить пользу. — Я тебе что-то дам, — тихо шепнула она мне. — Приходи вечером ко мне, у меня кое-что есть. — Для меня? — я удивился. Уставился на неё, нахмурившись. Как-то нам не удавалось с ней подружиться. Она хороший человек, но, видимо, с хорошими людьми у меня не лады. Хотя она всегда обо мне заботилась. — Тихо, — шикнула она на меня. — Приходи. — Чего уставились? — хмуро бросил Кай, проходя мимо. Мы и впрямь пялились. Он в последнее время ходил тихий, как море в штиль, и мрачный, как туча. Я его не трогал, даже на его редкие выпады не отвечал. — Не знаешь, что с ним? — повернулся я к Ынха. Та в ответ пожала плечами. А я выскочил следом за Каем на улицу. Мороз приятно щипал лицо. Раньше я никогда не задумывался, люблю ли я зиму или лето. Но теперь мне казалось, что зиму я люблю. А люблю ли я лето, я решил, что определю летом. В этом была разница между мной и Каем. Нам выпал почти одинаковый шанс — уйди с тем, кого любишь, стань ради него кем-то другим. Шанс был у него, и у меня тоже. Просто с некоторой разницей во времени. И если я был дико воодушевлён этой возможностью и ухватился за неё, как припадочный, то Кай был напуган. Он не хотел перемен, не хотел менять себя. Он боялся, что не справится, боялся оступиться. И да, такая вероятность была, и она была огромна. Но игра стоила свеч. Для меня. Для него нет. Вот так. Такие люди разные. — Ты… — я догнал его на дорожке, когда он закуривал, — из-за Джисона, да? Я Джисона не видел уже очень давно. Думал, что его либо убили, либо… честно, я не думал, что он решится уйти и оставить Кая. Он безумно его любил. — Отвали, — он повернул ко мне голову, устало уставившись в глаза. Жуткое зрелище. Ненавижу вспоминать этот взгляд. Ему было совершенно плевать на всё, включая самого себя. Желание… которое мне никогда не понять, плескалось у него в глазах. Я выдернул у него из рук пачку, зажал её рукой со сломанными пальцами, прижимая к себе, и здоровой рукой вытащил себе одну сигаретку. Курить мне не хотелось, я только что прямо в доме это сделал, но всё равно закурил. Не хотелось просто стоять без дела. Не знаю, зачем я вообще с ним тогда разговаривал. Может, это так неловко и коряво я пытался его привести в чувство. Не знаю. Не уверен. Просто порыв. — Не бесись, — я вернул ему пачку. — Посиди со мной чуть-чуть. Он и не сопротивлялся. Просто прошёл со мной в беседку и уселся там на перила, легко запрыгнув на них, даже не смахивая нападавший снег. Ах, зима в тот год была очень длинная. Я хорошо помню. — Почему не убежишь? — внезапно спросил он меня первый, пока я раскладывал на столе свои ножи. Не так уж много времени у меня на них оставалось, но, пока пальцы были сломаны, я с ними возился. Очень люблю холодное оружие. Вообще люблю оружие, оно прекрасно. — Как я могу, — я пожал плечами. — Он тогда убьёт нуну. — Он наверняка уже её убил, — равнодушно бросил Кай. Я промолчал. Знал, что не убил. — А если бы мог? Я усмехнулся, поднимая на него саркастичный взгляд. — Уже и имя моё бы тут забыли. — И что бы ты там делал? Я пристально взглянул ему в лицо. Он хотел понять меня, а я его понимать совсем не хотел. — Я знаешь… — я ему улыбнулся, чуть усмехнувшись, но беззлобно, — сперва думал, что бы я стал делать, если бы не то, чем я обычно занимался. Кроме проститутки я ведь никогда никем и не был. А потом понял… что можно быть вообще кем угодно… — я спрыгнул с деревянной ступеньки на мёрзлую землю, — лишь бы было ради кого. Я всё ещё был в невыгодном положении. Меня по-прежнему запирали в бетонной комнате на ночь и строго следили, чтобы я не даже и шага лишнего не сделал. Пасли едва ли не до туалета. И мне по-прежнему было страшно смотреть в глаза Томе. Но… глубоко вдыхая и набирая в лёгкие колючий, свежий, зимний воздух, я чувствовал в нём вкус свободы. Она совсем скоро, мне просто нужно лучше стараться. За этим огромным забором меня ждут. Однажды я выйду и больше никогда сюда не вернусь. Однажды. — Какой ты наивный, Хван Хёнджин, — Кай вытащил из кармана чупа-чупс и развернул фантик. — Когда останешься совсем один, то и весь смысл пропадёт. И что тогда? — Найдётся новый, — я сплюнул в снежок, раздосадованный, что промазал мимо дерева. — Нужно чаще выходить заниматься. Иначе забуду, как вообще этим пользоваться. — Вот так просто? — Вот так, — я обернулся к Каю. — Боль от потерь заставляет вспоминать, что мы живы. Не смекаешь? — Не-а, — Кай покачал головой. И я понял, что он и впрямь не прикидывается. Он и боли уже не чувствует, он от страха вообще ничего не чувствует. И с этим поздно бороться. Тут уже поделать ничего было нельзя. Ни Джисон, ни сам Кай, ни тем более я — никто ничего бы не смог сделать с его мёртвым сердцем. Думаю, оно умерло бы, даже если бы Джисон не ушёл. Со временем. Ничего не поделать, Кай выбрал такую жизнь. А выбор у него был. Иногда он есть, даже если нам кажется, что мы обречены. Нужно лишь найти в себе смелость.