Зимний цветок

— Это что? — я смотрел на пакет, что мне протягивала Ынха. — Там что, чьи-то отрезанные пальцы? Или зубы? Живя с Томой, начинаешь учиться воспринимать обыкновенные вещи иначе. Пластиковые пакеты всегда для меня воняли чьими-то останками и кровью, следы которой Ынха или кто-то ещё из девочек тщательно уничтожали. Потому я напрягся, когда она протянула мне свёрток. — Не бойся, это от оппы. Я протянул руку и забрал шуршащий пластик, недоверчиво косясь на девушку, которая даже в своей комнате озиралась по сторонам, словно проверяя, не наблюдает ли кто. Осторожно разворачивая пакет, я принюхался. То, что это от Криса, совсем не значило, что там не отрезанные конечности. И я хихикнул вдруг этой своей дурацкой мысли. Ынха посмотрела на меня, как на сумасшедшего. В пакет была завёрнута маленькая коробочка, которую я машинально сразу открыл. Внутри оказались серёжки, обычные колечки, ничего такого. Ынха с интересом заглянула, посмотреть что там, и улыбнулась протянув искреннее: «Повезлооо». Кроме того, там был телефон, который я тут же сунул в карман. Тот, что у меня был раньше, Тома отобрал. Я и к Ынха то пробрался тайком, рискуя наткнуться на кого-то, кто моментально меня спалит Томе. — Спасибо, подруга, — тихо шепнул я Ынха, потрепал её по волосам и тихонько выскользнул в коридор. Вечер, а значит скоро Тома меня запрёт, и я должен был спешить, чтобы никто до этого момента меня не хватился. Но вопреки ожиданиям, запирать меня в тот день не стали. Тома ухватил меня за руку и тихо шепнул: «В кабинет. Сиди и жди». Я пожал плечами, причин не подчиниться не было. Я повалился на диван, вытянул руку и принялся рассматривать гипс на кисти. «Интересно, сколько заживают пальцы? Когда я снова смогу туда вернуться?». Этим мыслям внезапно я сам улыбнулся. Хотелось. Дико хотелось, просто неудержимо хотелось снова ощутить то, что я почувствовал, стоя напротив этого парня, зная, что сейчас отхвачу, зная, что ни черта из себя не представляю. Хотелось до одури это изменить. С момента, как я подыхал от ломки, мне ещё ничего так не хотелось. Чувствовать боль, причинять боль. Это как оргазм. Однажды я смогу. Смогу лучше, чем многие, смогу лучше, чем большинство. Намного лучше. Ждал я не особенно долго, но успел уже переодеть серьги. Тома не поймёт, я всегда ношу серьги. Он и не заметит разницы. Более выразительные я при нём носить бы не смог. Правда, я опасался, что Тома спалит телефон. Но худший кошмар того вечера был совсем не в телефоне. — Не скучаешь? — Тома зашёл, как всегда, тихо. Уселся за стол и бросил взгляд на дверь, ведущую в бетонную комнату. Мой взгляд, подчиняясь инерции, проследовал туда же. Закрыто. Как и должно быть. А Тома мне заулыбался. Ей богу, не было, наверное, ни одной вещи в то время, что я ненавидел бы больше, чем эту его полуулыбку. Нежную, как весенние цветы. От неё мороз по коже. — Джини, детка. Помнишь, как мы с тобой впервые встретились? Я напрягся, пристально глядя ему в лицо, пытаясь там отыскать истинную причину издалека начинающегося разговора. Но ни черта я там, конечно, не увидел. Ни одного человека на земле не существует, кто смог бы. Хотя… если только не кто-то в точности такой же. Та женщина, которая приезжала к Крису. Тогда я ещё знаком с ней не был. Но когда впервые встретился, чувство дежавю меня знатно пришибло. — Это что ли вечер ностальгических воспоминаний? — я хмыкнул, не находя иного способа пообиднее отреагировать. — Я ещё не состарился для таких развлечений. — Просто хочу тебе напомнить, как это было, — как ни в чём не бывало отозвался Тома. — За каким это хреном? На самом деле я помнил и всегда буду помнить это так, будто это было вчера. Тома поднялся, подошёл, коротким, лёгким движением потрепал меня по волосам, и меня передёрнуло всего. Очень странный, отеческий жест от садиста и маньяка. Не несущий никакого сексуального подтекста. После того раза в подвале, он больше не заставлял меня с ним спать. Думаю, он наигрался, но выкидывать игрушку ему показалось слишком… жалко. И он решил действовать иначе. Во мне он видел насквозь все мои стремления и желания. И они возбуждали его на ином уровне, нежели тело и постель. Возбуждали его душу. Ну или что там у него вместо неё. И всё, что его так или иначе беспокоило, это даже не сам Крис, а моё желание быть рядом с ним. Тома хотел бы, чтобы я оставался с ним добровольно. Хотел заставить меня хотеть быть с ним. Оставаться в его власти. Навсегда. Он меня любил. Он меня ненавидел. Тома открыл дверь и тихо скомандовал: — На выход. Я так и лежал на диване, не вставая. Наблюдал за тем, что происходит. И как я лежал, так и охренел, когда оттуда вышли четыре парня, почти до одинаковости похожих друг на друга. Чуть младше меня, или моего возраста, я не знал. — Двоих возьмём, двоих оставим, — будничным тоном обратился ко мне Тома. А я взирал на это зрелище с дивана, положив руку себе на грудь, и слушая, как там бьётся сердце, пропуская удары. «Что он хочет от меня? Зачем тут Я?» — панически крутилось у меня в голове. А эти четверо стояли, обречённо таращась то на меня, то на Тому. Себя я в них не узнавал. Признаться, не знаю, так ли жалко я выглядел, когда Крис впервые меня сюда привёл. Одно я знаю точно, жалко я выглядел в тот момент тоже. Потому что мне стало страшно. Одно дело просто знать, как и где добывает себе людей разного назначения Тома, и что он потом делает с теми, кто его не удовлетворяет по тем или иным параметрам. И совсем другое дело сидеть тут и понимать, сейчас тебя заставят делать что-то ужасное. — И… что? Зачем здесь я? Тома подошёл, уселся на подлокотник, наклонился ко мне и что-то сказал по-японски. Я не понял. До сих пор не знаю, что это было. Но он тут же, заметив смятение в моих глазах, засмеялся обхватил мою голову руками и поцеловал в макушку. Я чувствовал, как крепко он ко мне прижимается, как вдыхает запах волос. — Кто тебе нравится больше? — Тома гладил меня по волосам, а я весь сжался в его биполярных руках. Столько времени с ним был знаком, а он всё равно не переставал меня шокировать и вгонять в панику. — Никто… — мрачно отозвался я. — Мне всё равно, они же не для меня. Не мне с ними спать. Двое из них о чём-то пошептались, а Тома обернулся и резко пригрозил: — Не заткнётесь, башку прострелю. А меня всё гладил по волосам, и у меня внутри что-то мерзко зашевелилось. Очень противоречивый клубок сомнительных эмоций. Одновременно мне было противно и приятно. Противно от Томы, его прикосновений, таких лицемерных, и от самого себя, поскольку некая часть внутри меня отзывалась на эту ласку. Где-то глубоко в сердце я всё же мечтал о его одобрении. А может быть, не так уж и глубоко. Как бы я не сопротивлялся, он заставил меня себя уважать. И да… было приятно ощущать себя особенным для него. Хотя от осознания этого выворачивало наизнанку. Насколько бы не лицемерно было признаваться после таких слов в любви Крису, да и вообще кому-либо ещё, Тома своего добился. Хотел он того изначально или нет, но я его любил. Не по своей воле, не с надеждой в сердце и яркими фантазиями, а темно, страшно, грубо и смертельно. Наверное… люблю и до сих пор. — Я… тебе здесь не нужен. Ты лучше Кая позови, он заинтересован, — я поднялся с дивана, придерживая руку, но Тома усадил меня обратно, обнимая за плечи. — Кай не против всего, что я предложу, этим он для меня и ценен. Кай прекрасен в своей покорности и восхитителен в своём умении приспосабливаться. А ты… другой. И ценность твоя совсем в другом. Поэтому… — он наклонился и поцеловал меня в голову, прижимаясь губами, — сейчас тут ты, а не Кай. Понимаешь, Джини? И я понимал. Понимал все его чувства ко мне, до мельчайших подробностей. Когда он впервые со мной встретился, перед ним был ещё один ребёнок, которому некуда идти, нечего терять и которым легко и просто манипулировать. И приятно наблюдать, как на глазах он превращается в безжизненное существо. Это просто, подростки очень податливые, нужно просто знать, куда и как жать. Но ему было рядом со мной удивительно. Приятно было от осознания собственной неудачи, и он с упоением за мной наблюдал, замечая то, о чём я и сам тогда не подозревал — сходство с самим собой. И он не мог меня отпустить. Так же, как Кай оказался для него особенным, был особенным для него и я. И он изводил меня, как только мог, проверяя, насколько меня хватит. Наркотики — это уже не серьёзно, слишком скучно, слишком для меня… недостойно. Человеческие чувства — вот настоящие, ни с чем не сравнимые испытания. Сможете однажды преодолеть этот невидимый барьер, и весь мир — у ваших ног. Я преодолел. Не в тот день, но тем не менее. В какой-то степени. Не так, как Икута Тома, но очень и очень близко. — Мне всё равно, что ты себе там навоображал, мне не интересно, — я отодвинулся, но Тома ухватил меня за волосы за затылке и повернул голову в сторону выстроившихся парней. Я, против воли, конечно, осмотрел каждого, а Тома больно тянул меня за волосы, чуть откидывая голову назад. — Говори, Джини. Говори, кто из них. — Не хочу, — я попытался вырваться, но это только заставило Тому сильнее сжать мои волосы, от чего даже слёзы на глазах выступили. — Или так, или, — он заглянул мне в лицо. Ах, его глаза. Он вытащил свой любимый нож и, вскинув лезвие, удерживая за опасную часть, протянул мне рукоятку. — Придётся всех убить. А потом я приведу других, и так будет до тех пор, пока ты не скажешь, кто. Я представил, как это — убить кого-то вот при таких обстоятельствах, и меня передёрнуло. Это очень сильно отличалось от того, что я видел на рингах в подвалах за те недолгие визиты, в один из которых отделался избитым лицом и сломанными пальцами. Это совсем не те ощущения. Таким хладнокровным можно быть лишь в двух случаях — либо ты ёбнутый психопат, не ощущающий вообще ничего, и подобные вещи вызывают лишь интерес и не более, либо… это доставляет откровенное удовольствие, и в этом случае тогда ты уже не психопат, а садист и маньяк. Думаю, что в Томе было в огромных степенях и то и другое. — Если я… выберу, ты… — я взглянул ему в лицо, и он ослабил свою хватку, позволяя на себя смотреть, — отпустишь меня? — Куда? — он засмеялся. — Из этой комнаты. Сложно представить, что ощущали эти четверо, слушая этот диалог, кажущийся, наверняка, ненастоящим. Двое из них постоянно переглядывались, а потом один, наверняка, растеряв последний крупицы самообладания и здравого смысла (хотя сложно сказать, что именно было бы в тот момент большим безумием, покорно стоять, или же попытаться сбежать), рванул к двери, на ходу впадая в истерику. Он так орал, когда в дверях его поймали руки равнодушного охранника, что я думал, что этот голос будет звучать у меня в голове вечно, и я буду просыпаться и засыпать с этими воспоминаниями. Но это миф. Это довольно быстро забылось, было вытеснено другими воспоминаниям, другими кошмарами. — А что это изменит, выйдешь ты из этой комнаты или нет. Что поменяется? — как ни в чём не бывало допрашивал меня Тома, не обращая внимания на мальчишку, которого насильно угомонили, усадив на колени. Я глянул на парня, что его поймал, мне бы не хотелось, чтобы это был Ёнджун. Хорошо, что это был не он, мне было бы перед ним стыдно. Я молчал. Здесь, или где-то ещё, я буду тем, кто я есть, и ничего не изменится. Тома накрыл ладонью мою сломанную руку и тонкими, изящными пальцами погладил гипс. Наклонился ко мне, поцеловал в нос, немного подождал, глядя в глаза и поцеловал в губы. — Ты становишься на глазах настоящим мужчиной, я никогда не думал, что это так сексуально. Думал ли я о том, что должен был сделать хоть что-то, чтобы если не спасти, то хотя бы облегчить участь этих четверых? Нет. Я думал лишь о том, что не хочу брать на себя ответственность за выбор, который заставлял меня сделать Тома. Я думал только о себе. Тома резко прервал поцелуй, забрал у меня нож, мягко коснувшись ладони, поднялся, каких-то пара шагов, и он встал за спиной у неудавшегося беглеца. Ухватив его за волосы, он запрокинул его голову, заставляя смотреть себе прямо в глаза, и одним выверенным движением перерезал ему горло. Кровь хлынула, как вода из прорвавшейся плотины. И так странно было наблюдать, как ещё живое тело пыталось себя спасти, защитить, беспомощно барахтая в воздухе руками, но даже не попадая по собственной шее, чтобы зажать рану. Мозг ещё был в состоянии ощущать угрозу, но не мог понять, что для этого нужно, а силы покидали тело, вырываясь хрипами из некогда красивого рта. Вся красота куда-то ушла, вытекла вместе с кровью. И я невольно представил себя на его месте. Затошнило. Но не от вида или запаха свежей крови — воняло, как в мясном магазине — а от себя самого. — Не надо больше, — тихо попросил я. — Не делай так. Просто выстрели ему в голову, так будет быстрее. Оставшиеся трое смотрели то на Тому, то на труп, мешком повалившийся на пол, то на меня, с ужасом и обречённостью в глазах. Наверное, меня можно было бы обвинить в том, что я ничего не сделал. Наверное, меня можно было бы упрекнуть, что я не повёл себя, как герой фильма или дорамы, который жертвует своей жизнью ради спасения кого-то ещё, и ему удаётся спасти чужую жизнь. Но в реальности люди куда хуже, чем бывают в книгах и на экранах. Плохо, совсем плохо или терпимо я себя повёл, я не знаю. — Второй справа. Тома сделал мне большое одолжение, не используя больше нож. Все его движения всегда были такими естественными и лёгкими, что я никогда и не думал, что он мог бы быть кем-то другим. Как бы ни сложилась его жизнь с ножом в руке, он был рождён мягко и плавно доставать пушку из-за пояса и стрелять людям в голову. Двое оставшихся парней зажали руками уши, зажмурив глаза и сжимая губы так, что те побелели. Я сидел на диване, сложив руки на коленях. В кармане у меня лежал телефон, что передал мне Крис, и, вспоминая тело Чана, мне захотелось спрятаться за его спину. От всего этого, от самого себя. Прижаться лицом к его затылку, понимая, что никто меня не заставит больше принимать таких решений. — Уведи их и запри пока не придут в себя. Скажи Ынха, чтоб поесть им принесла, — негромко скомандовал Тома охраннику, что безучастно стоял в стороне. Думаю, там внутри этого парня ещё было что-то живое, что связывало его с реальным миром, но он (все они), как и я, предпочли отказаться от восприятия вообще всего, лишь бы не испытывать мук совести и терзаний за свою паршивую работу. Я проводил всех троих взглядом. Те, что остались в живых, не плакали, не истерили. Вообще ничего. Тихое, покорное смирение. Обречённость в каждом шаге, каждом движении головы. Это очень страшно. За пятнадцать минут Тома изуродовал и поломал, уничтожил сразу четыре жизни. Рекордно короткие сроки. А я сидел на диване, как сидел и до этого. И я испытал облегчение, когда крепкая рука охранника закрыла за собой дверь. Мы остались вдвоём, не считая двух трупов. Облегчённо вздохнув, я шмыгнул носом и хотел встать, но Тома взглядом велел сесть обратно. — Что? Что ещё?! — взмолился я, ощущая, что если сейчас же не выйду на улицу, то потеряю сознание от тошноты. — Джини, милый, — Тома осторожно вытер руки салфетками, которые не спеша вытащил из стола. — Я хочу, чтобы ты сегодня остался со мной. — Что?.. — резко выдохнул я. Мне показалось, что весь воздух из комнаты удалили, и я, как рыба на песке, только и делал, что шевелил губами в попытке вдохнуть. Тома засмеялся, его развеселила моя реакция. Оно и понятно, выглядел я наверняка до смешного глупо. Хотя это меньше всего меня волновало. — Не бойся, — он присел возле меня на корточки, положил руки мне на колени и сжал мою здоровую ладонь. Он так смотрел на меня, что у меня шея под волосами вспотела от напряжения. — Я так давно не был с тобой ласков. — Это… ничего. Разве я жаловался на что-то? — это была правда, меня устраивало то, что образовалось между нами. Спать я с ним не хотел, и хотел заниматься лишь собой, а он мне позволял. И я обещал, что стану лучше, буду учиться даже со сломанной рукой. Я обещал, что он будет зарабатывать на мне деньги. Клялся, что стану приносить пользу. Лишь бы он… позволял мне ощущать эту свободу. И вот теперь я ощущал, как теряю её. Он снова очень близко, и снова лезет мне под кожу, пробирается, как уж. — Ты вообще никогда ни на что не жалуешься, — он целовал мою руку, прижимаясь горячими губами к ладони. Смотрел на меня. И он был счастлив. Ему было плевать, что происходит вокруг, и было плевать, что я побледнел, как манекен. Он хотел смотреть на меня, прикасаться ко мне. В ту ночь ему не нужен был ласковый Кай, или кто-то новенький, кто будет со страхом взирать на него, стоя на коленях. Он одержимо хотел кого-то, в ком видел бы самого себя. Встречали ли вы когда-нибудь большего нарцисса? Надеюсь, что нет. — Ты меня не боишься, Джини, — он целовал моё запястье, поднимаясь выше по предплечью, и его поцелуи льдом обжигали кожу. — И глаза у тебя совсем другие. Я никогда бы не подумал, что за год ты так сильно изменишься. — Прошло больше года, — тихо поправил его я. — Ты считаешь? — Каждый день считаю. В течении года ты методично и уверенно меня убивал. Такое даром не проходит, — я снова шмыгнул носом. — Хочешь не хочешь, а начнёшь считать дни. — И что будет, когда досчитаешь до конца? — он подвинулся поближе. Сидел на корточках у меня между ног, обнимая рукой за бёдра, и сцеплял со мной пальцы, не отрывая взгляда. — Я не знаю, — соврал я. У меня бы в тот момент пока не хватило смелости признаться ему, как я мечтаю своими собственными руками перерезать ему горло так же, как он это сделал с тем бедным парнем. Тома мне улыбнулся. — Тебе было страшно? — он кивнул себе за спину, на трупы на полу. — Нет, — и тут я уже почти не врал. — Тебе их жаль? — Нет, — и я снова не соврал. Мне было не жаль, и не было страшно от происходящего. Мне было жаль и я боялся самого себя. Именно потому, что ничего не почувствовал, кроме отвращения и рвотного рефлекса. Мне хотелось уйти и помыться. Но мне не было жаль. Не было. — Ты волшебный, Хван Хёнджин, — Тома поднялся, обхватил руками меня за голову, гладил по волосам, перебирая пальцами пряди. От него пахло приятно, как всегда, дорогими сигаретами, духами, чистой одеждой. И он был тёплым. И красивым. Но я никогда его не хотел. Не знаю, почему, потому что он был внутри пуст, наверное, поэтому. Не хотел и всё. И тем не менее, я его обнял. Обеими руками обхватил за бёдра, лицом прижимаясь к животу и вдыхая его дорогой запах. И уже не ощущался густой, обволакивающий внутренности запах крови. Как будто бы ничего не осталось. Стало как-то пусто и одиноко. Посреди кабинета два тела и пол, залитый кровью, который завтра перестелют, меня обнимает мужчина, у которого нет сердца, и я обнимаю его в ответ. А внутри — пустота и тишина. Я даже начал припоминать, вдруг Тома мне что-то дал, а я забыл, потому что это странное тоскливое чувство в сердце казалось совершенно аномальным и неестественным. Но правда в том, что это просто была реакция моей души на изменения, что происходили внутри меня. И которым я не умел сопротивляться. Да и не видел в этом необходимости. — Знаешь, Джини, — он наклонился и поцеловал меня в макушку. — Я вас с Каем очень сильно люблю. По-разному, но люблю одинаково сильно. Это слово «люблю» звучало его голосом невероятно парадоксально, но я на мгновение даже поверил. Этот человек не способен на любовь. — И я тебя люблю, — робко отозвался я, ощущая себя пустым, и стоит меня чуть сильнее сжать, как я сомнусь, как картонная коробка. — Больше не убегай от меня. И всё будет хорошо. Я кивнул, в уме прикидывая, как это будет — сбежать от него навсегда. Теперь это казалось уже совершенно невыполнимым и далёким. «Смогу ли я когда-нибудь уйти?..» — думал я, имея в виду: смогу ли я заставить себя когда-нибудь уйти? Дело не в том, что я не хотел уходить, мне просто начинало казаться, что у меня сил не хватит. Я так старался найти в себе мужество быть кем-то, кто готов на всё, а когда его нашёл, этот человек за один вечер всё во мне подавил. Вот так легко и просто. И ведь я ничего даже не сделал. Я не сделал ничего, что могло бы заставить меня ощущать себя уставшим и подавленным, но я именно таким и был. Мне ужасно хотелось услышать голос Криса, который сказал бы мне, что всё это пройдёт, что он меня больше никому не отдаст и всегда будет рядом. Он никогда ничего такого не говорил, он и не мог сказать ничего подобного, но я так этого хотел… Особенно в тот момент. — Если я ещё когда-то убегу, то ты меня больше не найдёшь. Всё будет по-другому. — Найду, детка, найду, где бы ты ни был, — он потянул меня за руку, заставляя подняться с дивана, и принялся целовать разбитые губы, которые никак не хотели заживать, потому что я постоянно ковырял раны. Вот бы душа заживала от ран так же, как заживает тело, если лечить и заботиться — то и следа не останется. Но там, внутри, всё совсем иначе. В ту ночь был очень, очень странный секс. Никогда ничего подобного у меня ещё не было, и вряд ли когда-нибудь будет. Если секс в бетонной комнате сексом как таковым вовсе и не был, это было наказание, способ выпустить пар, оторваться от реальности и причинить боль тому, кто подвёл и накосячил — то есть я — то в ту ночь это было похоже… ах, не знаю… на секс по любви. — Становишься совсем другим на глазах, — Тома положил руки мне на бёдра, сжимая выступающие по бокам кости. — Расскажи мне, зачем ты решил заниматься таким вещами? Для чего тебе нужно уродовать себя на ринге? В вонючих, грязных подвалах, не получая ничего взамен. О, как он был неправ. Как же он был неправ! Я так много там получил. Кроме разбитого лица и сломанных пальцев. Так много, и это полностью меня захватило. А он всё отнял. Снова. Он был со мной очень ласков, наверное, потому что получил от меня ровно то, что хотел, или даже немного больше. И это его заводило. Его руки приятно гладили тело, осторожно касаясь пальцами заживающих синяков, зеленеющих под кожей. И я отзывался, не мог не отзываться, как иначе. Когда тебе семнадцать, твоё тело не реагирует на любовь или нелюбовь. Оно реагирует на ласки и стимуляцию. Это невозможно контролировать, да и не хочется. — Я должен что-то делать, иначе мне снова захочется дури, — я сильнее сжал коленями его бёдра. В последний раз мы занимались сексом в постели… да, кажется, никогда вообще не занимались, то было впервые. — Что же сказал Чан по этому поводу, когда ты с ним виделся? — А что… он должен был сказать?.. — я не знал, что отвечать, и я не хотел говорить о Крисе. Не потому, что чужой член приятно толкался мне в задницу, заставляя вздыхать каждый раз, когда доставал до нужной мышцы, а потому что говорить с Томой о своих чувствах и тем более о чувствах Криса — полное безумие. Дико хотелось спросить об Ынби, но я сдержался. У меня в кармане всё ещё лежал телефон, и я всё спрошу у Криса, как только останусь один. — Почему он не волнуется о тебе так, как волнуюсь я? Меня так и подмывало сказать, что приём дешёвый, и так по-детски меня не спровоцировать на самокопания «почему мой парень обо мне не заботится». Но Тома и без меня об этом хорошо знал, потому улыбнулся мне, наклоняя руками к себе. У себя на пояснице я ощущал его горячие ладони, пальцы аккуратно гладили спину, ощупывая выступающие рёбра, и, наклоняясь к нему, я отвечал на его поцелуи. — Почему ты выгнал его? Он был так важен для тебя, и он много чего знает и умеет. Так почему? — решился спросить я. — Почему? — Тома рассмеялся, разорвав поцелуй. — Я его не выгнал. Я позволил ему уйти. Позволил ему сделать выбор. И он его сделал. Он оставил тут тебя и свою сестру и ушёл. — Но он не мог остаться, — возразил я. — Конечно мог, Джини. Конечно он мог, — он провёл руками по всей моей спине, запустив пальцы в волосы и медленно массируя кожу головы. — На моих условиях. Да, на его условиях — на правах раба, или, если быть точнее, вообще без каких-либо прав. Я бы тоже ушёл. Ведь однажды он… вернётся. За мной, за нуной. Вернётся ведь? — За что ты сегодня со мной так добр? — я смотрел ему в глаза, стараясь рассмотреть там ответы, но… только не понимал, на какие именно вопросы. Так глубоко. Там, у него в глазах — бездонный океан, там темно и страшно, и что там хранится — никак не разглядеть. Тонешь, не в силах сделать ни единого вдоха, и начинаешь сомневаться… а нужен ли тебе вообще воздух. — Считаешь, что я с тобой сегодня добр? — Тома смеялся, ему было со мной весело. Он не прикидывался, ему по-настоящему было со мной хорошо. Может быть, ему вообще было впервые за долгое время было с кем-то хорошо по-настоящему. И я тоже тихо засмеялся, лицом уткнувшись ему в плечо. Он положил ладони мне на колени и провёл по бёдрам, пальцами поглаживая тонкие, белые шрамы на нежной коже. О да, он был со мной очень добр. Его прикосновения, его голос, тихий и ласковый, все его движения, причиняющие удовольствие… я был совершенно трезв, и головой и сердцем полностью находился в реальности, но чувство было такое, будто он что-то мне дал. И я так честно ему отзывался, как будто это всё по-настоящему. И не было не трупов, ни двоих выживших парней, ни Кая с его тонкими запястьями, ни нуны, ни даже Криса. Я обо всём этом помнил, но жадно ловил каждый момент с этим человеком, стараясь понять, отчего этот секс так хорош. В отличии от всего, что было между нами до этого. Это была не работа и не обязанность — мне было… приятно. И он это заметил. Хотел бы я сказать, что в этом мужчине было что-то человеческое, что тянуло его к другим людям, заставляя испытывать эмоции, но все эмоции, что в нём были, ограничивались дикой жаждой контроля. И всё, что в нём было — лишь ради этого, ради обладания. И к людским чувствам это никакого отношения не имело. И я об этом знал, но почему-то всё равно отвечал. Наверное, я до конца не осознавал, что делаю. Не осознавал, что я — человек, и страдать, так или иначе, буду я.

🖤🖤🖤

— Не думаю, что тут вообще кто-то живёт, — Чанбин лениво пялился в окно, разглядывая невзрачную обочину дороги, вдоль которой тянулись совсем новенькие постройки. Ещё никем не заселенные домики взирали на пустынную, замёрзшую дорогу тёмными окнами и выглядели и впрямь совершенно необитаемыми. — Да я и не рассчитываю, что она там, если честно. Тот парень сказал, что они некоторое время тут тусили, пока Тома не нашёл в Сеуле подходящую квартиру, — Крис выглядел уставшим и разочарованным. И Чанбин с ним поехал только потому, что боялся, что этот парень психанёт в какой-то момент и натворит дел. А Чанбин никак не мог допустить, чтобы всё пошло по пизде только потому, что его партнёр — устал. — Тогда за каким хером мы тут? — справедливо поинтересовался Чанбин, с удовольствием затягиваясь и наблюдая, как тлеет уголёк на конце сигареты. — Если там кто-то есть, сперва заставлю рассказать всё, что знают, а потом убью и брошу трупы Томе под дверь. Забегая вперёд, надо сказать, что примерно так Чан и сделал, исполнив своё обещание. Чан жутко скучал по нуне. Думаю, что обо мне он вспоминал лишь изредка, когда приходилось к случаю. Потому что время шло, а найти он её не мог, и лишь иногда кто-то из людей Томы, которых удавалось поймать, выдавали какие-то крупицы информации. И чем дольше Крис её искал, тем нервнее он становился, тем больнее бил, тем безжалостнее пытал, и тем стекляннее становились его глаза. Плохо ли это, или хорошо, но его бояться стали, как гнева божьего. В нужном домике Чана встретила пуля, которая едва не вошла ему в голову и застряла в косяке совсем рядом. Он дёрнулся, но ответка от Чанбина оказалась быстрой и точной. — И это что, всё? — Чан осмотрелся. Места в доме не много, мебели никакой, только коробки, аккуратно сложенные вдоль стен в несколько рядов. Там Тома хранил товар, да и то, вероятно, временно, оставив немного охраны. Парочка нелегалов, цыгане, или типа того, не способные даже одного предложения складно произнести на корейском. Им и платить то почти не надо, лишь бы умели с пушками обращаться. Сказано стрелять, они и стреляли. И, надо сказать, было бы жутко стрёмно, если бы один из них попал в Криса. Хорошо, что ему не такая смерть судьбой приготовлена. — А ты что хотел? — Чанбин навис над единственным выжившим из двоих. Крис просил не убивать, хотя теперь не был уверен, сможет ли он расшифровать хоть слово из того, что этот человек лопочет на своём языке. Он вскрыл ножом коробку, распорол слои полиэтилена и проткнул плотный пластик, добравшись до содержимого. Попробовал, сунув туда палец и быстро облизав его, и сморщился. — Говно какое. Понятно, почему тут полтора охранника на всё провсё. Это он в элитных борделях продавать не станет. На улицах, для сопливых торчков. К товару Чан интерес потерял и переключился на несчастного мигранта, который вряд ли понимал, что именно происходит, и почему он до сих пор вообще жив. Крис присел возле него на корточки, недолго смотрел ему в лицо. Такие лица можно увидеть и у местных — озлобленный, голодный до жизни взгляд, растерявший любую надежду на счастливый финал своей собственной истории, но до исступления не желающий покидать этот паршивый мир. — Девушка… — Чан вытащил из кармана телефон и ткнул ему в лицо фотографию нуны. — Видел тут эту девушку? Тот глянул на фото и сразу уставился на Криса. Молчал. Крис вздохнул, ухватил его за горло, сжимая пальцы, и помахал перед лицом ножом. — Девушка. Видел? Чанбин уселся в углу, неподалёку от трупа, на коробки, и молча взирал на происходящее. Он в таких представлениях никогда не участвовал — геморрой и грязь. Цыган упорно отказывался хоть как-то реагировать, и Чанбин нетерпеливо вздыхал, поёживаясь от холода. — Ладно, дипломат из меня, очевидно, дерьмовый, — сдался наконец Крис. Он вытащил из-за пояса пушку, ухватил парня за руку, прижимая её к полу, и со всей дури принялся лупить рукояткой по пальцам, превращая кисть в месиво из кожи, крови и раздробленных костей. Бедняга взвыл так, что слышно, наверное, было в Сеуле, но Крис только носом шмыгнул, продолжая своё увлекательное занятие. Не в первый раз. Помогало немного расслабиться, а то и получить какие полезные сведения. Но вот в большей степени… помогало расслабиться. — Чан! — позвал его Чанбин, и только тогда тот остановился. Почесал плечом подбородок и снова поднял телефон, что бросил на пол. — Девушка, — повторил он, снова показывая фото. Некоторое время цыган смотрел на него, иногда скаля зубы, то ли от злости и беспомощности, то ли по привычке, раздумывая. Крис долго ждать не стал, привычным движением выкинул лезвие своего ножа, и не раздумывая, принялся отпиливать то, что осталось от указательного пальца. Удобно устроившись в углу, коленом прижимая свободную руку пленника, он давно отточенными движениями отрезал мягкие ткани, отделяя идеально острым лезвием сухожилия. — Да пусти ты его, он ничего не знает, — вздохнул Чанбин. — Нет, знает, — Крис оставил кровоточащую руку в покое, схватил парня за край куртки и тряхнул. — Да? Знаешь? Тот в ответ закивал. Крики прекратились, видимо потому, что он уже перестал ощущать боль. Или шок парализовал его голосовые связки. — Окей, окей! — он наконец нервно закричал, мотая башкой, и Крис его отпустил. — Вот видишь, — Чан обернулся к Чанбину, вытирая платочком нож. — Нужно лишь попросить. Чанбин в ответ закатил глаза. Цыган коряво, вспоминая слова, очень непонятно, едва ли не на пальцах, смог рассказать, что девушка там была. Недолго, всего несколько дней, а потом приехал «хозяин» и увёз её в город. — Небоскрёб, — он здоровой рукой помахал у себя над головой, обозначая высоту. — Чхондам. — Он её что, прячет на самом виду? — Чанбин пожал плечами, сомневаясь в достоверности. — А ты бы предпочёл глушь вроде этой? Долго мы искали это место? Пф… — Да Чхондам… иголка в стоге сена. Не найдёшь ты её там. Довод Чанбина был вполне разумный. Искать посреди торговых улиц, магазинов, элитных построек, упирающихся крышами в небо, одного маленького человека — утопия. Если, конечно, никто не даст подсказки получше. — Я найду её, даже если она мертва. Найду, — Крис наклонился, поднял с пола пушку, и выстрелил цыгану в голову, навсегда погасив в его глазах остатки воли к жизни.

🖤🖤🖤

Я не спал всю ночь, даже когда Тома уснул, позволив мне остаться рядом. Не спал не потому, что не мог, а потому что боялся заснуть — Тома мог проснуться и найти у меня в джинсах телефон. И я просто караулил момент, когда он выспится и разрешит мне уйти. Я таращился по сторонам, рассматривая в темноте интерьер. Мы были в комнате, где Тома ночевал, пару раз я там уже был, но меня никогда не заботили детали этого места. Очень сдержанная комната, ничего лишнего, я даже заскучал. Спать хотелось, и я принялся рассматривать в темноте обнажённую спину Томы. Красивый, очень стройный, и я протянул руку, пальцем потихоньку проводя по линии его фигуры, от плеча до бёдер. Если бы я не прикасался к нему, то всё-таки не был бы уверен, что он, не смотря ни на что — человек. Но Тома был стопроцентный человек. А люди… они, знаете… ошибаются. И я, скользя взглядом по его телу, краем глаза невзначай наткнулся на валяющиеся на полу брюки. Чёрные, обычные, какие он любит носить. Всегда в них выглядел безупречно. Страшновато было сползать тихонечко с кровати, стараясь не разбудить утомлённое тело. Страшно до дрожи в руках было рыться в карманах, сидя голым на полу. Пальцы одной единственной здоровой руки путались в дорогой ткани, но карманы пустыми не были. Его любимый нож, бумажник, ключи от тачки и парочка электронных ключей. Не от этого дома, потому что на них были написаны названия отелей. Захотелось сфоткать, но я бы себя спалил с потрохами. И я принялся бешено запоминать названия и номера, выведенные на пластиковых карточках. Я не знал, пригодится мне это или нет, я не знал даже, стоит ли вообще рисковать ради этого. Я не знал… И названия знакомы мне не были, но я запоминал, прислушиваясь к равномерному дыханию за спиной.