Зимний цветок

— И что? Чан никогда в жизни не видел человека, чей взгляд был бы равнодушнее, чем у Икуты Томы. Ни разу не видел никого более холодного. Но взгляд этой женщины, если и не превосходил ледяную сталь, сверкающую в глазах у Томы, то уж совершенно точно был на равне. Даже как-то не верилось, что такая, как она может что-то в принципе чувствовать. Но Чан отмахнулся от этих размышлений, это не его дело, ему бы свои проблемы решать. — Помоги, а? Ты же знаешь его, знаешь о нём то, чего никто не знает. Та в ответ саркастично хмыкнула, барабаня пальцами, усыпанными кольцами, по рулю. — А он, по-твоему, обо мне ничего не знает? Да и ты сам… — она окинула его пристальным взглядом. За тёмными очками этого видно не было, но Чан чувствовал, какой он, этот взгляд, противно колючий. — За столько времени ни черта о нём не узнал? — Я знаю ровно столько, сколько он позволил узнать. Я блять не волшебник и не гипнотизёр, не умею в головы влезать, — стерва его бесила. Но злить её было нельзя. — Придётся научиться, Чани. Иначе сдохнешь. Тома… — она шмыгнула своим мелким носом, постучала по пачке сигарет, вытащила одну и прикурила, оставляя на фильтре след красной помады, — психопат. — Пфф, — резко фыркнул Крис. — Вот это новость. А небо на самом деле не голубое, а земля круглая. Какие там ещё очевидные факты бывают… — он тоже закурил, нервно стреляя взглядом в сторону рыбы мороженой. Она ему именно такой всегда и казалась. Глаза холодные, и сама — статуя ледяная. Такие люди Чану не нравились. С ними сложно. Но сейчас она была ему нужна, и выбора не оставалось, пойти больше не к кому. То есть, можно попробовать самому, но это очень сомнительное предприятие. С минимальным шансом на успех. — Не хами, — строго приказала та. — Помни, с кем говоришь. Я хочу, чтоб ты понял, с кем связался. Тома никогда ни к кому ничего не чувствует. Всё, что он делает — научный интерес, если хочешь… или больное любопытство, без разницы, как назвать. Важно, что он не испытывает жалости… даже к себе самому. — Не очень понимаю… Та в ответ усмехнулась, сняла очки и приподняла брови, с интересом глядя Чану в лицо.

🖤🖤🖤

FLASHBACK

Школа вызывала в сознании Икуты Томы безмерную, всепоглощающую скуку. Всё это казалось до скрежета зубовного простецким, бессмысленным. Давалось слишком просто, слишком легко и не вызывало совершенно никакого интереса. Тяготило, и Тома часто задавался вопросом, на что бы он на самом деле мог потратить своё время. Но ответов не находилось, поскольку мир, его окружающий, представлялся до охренения скучным. Очень сильно хотелось ощутить хоть какой-то интерес к жизни, но она… такая плоская, такая одинаковая — изо дня в день. Скука. Когда в школе начали учить анатомию и биологию, это на какое-то время захватило его внимание, и он самозабвенно потрошил соседских пекинесов, за что ни раз был не только жестоко наказуем, но и долго и упорно подвергаем сеансам терапевтов. Результатов это не принесло — Тома — нормален. И это была правда. На все вопросы он жал плечами: «А что такого, мне интересно, что там внутри, и как это работает.». А потом кошки-собаки перестали удивлять. Всё там просто и понятно. В отличии от психов с расстройствами личности, он не испытывал сжигающего изнутри желания причинять насилие ради насилия. Он не был одержим, ему просто было… скучно. И даже несколько раз задумывался о самоубийстве, разочарованный в мироустройстве и общественном окружении. Но совсем скоро с ним случилось сразу несколько потрясений, которые открыли для него новые горизонты. Тома всегда топал домой из школы самой длинной дорогой. Особенно в тёплую погоду. Мог долго торчать на железнодорожном переходе, наблюдая за проносящимися вагонами. Где-то глубоко внутри зрело желание прыгнуть вперёд. Два шага — и всё — сайонара. Что его останавливало, одному чёрту известно. Дальше он спускался по лесенке, тащился через длинную, закрытую строящуюся парковку, заглядывал в ямы и котлованы. Может быть он мечтал там обнаружить смысл жизни, но и там ждало разочарование. Только не в тот день. В тот день он спустился по лестнице, перелез через забор и краем глаза заметил, что он там не один. Этот факт его не напугал, даже немного заинтересовал. Но только в том случае, если тот, кто прячется за строительным мусором, сам им интересуется. Томе всего четырнадцать, он даже ещё не в старшей школе. Нежной внешностью, как у девчонок, он не отличался, но был очень привлекательным подростком, чем часто пользовался, пока не надоело и он не устал от внимания. Нарочно он шёл медленнее, чем обычно, прислушиваясь к движению, которое следовало прямо за ним. Внимательный, он не пропускал ни одного шороха. Любой нормальный человек испугался бы, ни один адекватный человек не испытывает воодушевления от преследования незнакомцем. И никто не станет терпеливо ждать — а что дальше? А Тома стал. Тома уже почти добрался до небольшого перехода, где можно выбраться на проезжую часть, а за ней — дом. Он даже разочарованно покусал губы, решив, что ошибся, и просто кто-то тащится с ним по пути, не желая встречаться взглядами. Мало ли. Он цокнул языком, перемахнул через очередную бетонную балку, скользнул в тень перехода, когда чужая рука больно придавила его к стене, предплечьем со всей силы надавливая сзади на шею, а на горле Тома ощутил непривычно холодную, острую боль. Быстро под школьную рубашку побежали тёплые капли. — Снимай штаны, — тихо шепнул на ухо незнакомец. В тот момент он и не обратил внимания, какого молчаливого парня поймал. И не подумал, отчего тот так спокоен. Но Тома был не спокоен, а заинтересованно ждал. Захочет ли этот человек его убить после того, как закончит его насиловать? Как он захочет это сделать? И какие это чувства, когда тебя заставляют, принуждают, угрожают тебе? Что это всё должно вызывать в сердце? И Тома чувствовал трепет ожидания, неспешно расстёгивая ремень. — Быстрее, — поторопил голос. И Тома чуть заторопился. Разочарованию его не было предела. Больно, неприятно, совершенно никакого удовольствия, но… только физически. И ничего внутри. Ну… Тома ожидал каких-то сожалений, терзаний, по любому поводу. Но ничего. Даже никакого отвращения. Как будто в магазин по дороге зашёл. — Не поворачивайся и не смотри на меня, — скомандовал голос, когда уже вытаскивал член из пульсирующего от напряжения и боли ануса. — Пф, — Тома, ни секунды не раздумывая над случившимся, натянул штаны и внезапно обернулся, пристально осматривая нового знакомого. Молодой, не страшный, не изуродованный, обычный парень. И Тома задумался, чего ему не хватает, что он в заброшках и пустырях пацанов под угрозой ножа насилует? — Сказано, не смотреть! — закричал на него тот и полоснул ножом по руке, оставляя алый след, так резко обжёгший нежную кожу. — Ну ты и… слабак, — Тома засмеялся, застёгивая ремень, а парень с ножом схватил его за горло и сдавил пальцы, которые моментально окрасились кровью из неглубокой, но ощутимой раны. Он всё давил, но глаза напротив смотрели куда-то очень глубоко в душу, в такие закоулки сознания, о существовании которых бедняге известно не было. Стало внезапно страшно, он отпихнул его от себя так сильно, как только мог, Тома даже довольно больно ударился лопатками о стену. — Ты что ещё за чудовище… Равнодушные, тёмные глаза напугали насильника до дрожащих пальцев. Он преследовал школьника, а получил в свои руки бездушного монстра. Что с ним делать? Убить? Но он ещё ни разу никого не убивал… молоденькие парни почти никогда никому не рассказывали, что их кто-то изнасиловал, это унизительно. Потому он ощущал себя почти всегда в безопасности, но вот «это», что он встретил в ясный, летний день, не шло ни в какое сравнение с обычными подростками. Он вообще мало смахивал на человека. Зато внутри Томы наоборот потеплело, глядя на этого незнакомого человека, он внезапно осознал — его боятся. Просто потому, что он есть. А что будет, если прилагать усилия? Чего можно достичь? — Всё расскажу о тебе, если не будешь делать, что скажу, — неожиданно даже для самого себя заявил юный Тома. — Я тебя с ног до головы запомнил, тебя найдут и посадят. А в тюрьме с насильниками… — он облизал губы, — не нежничают. — Я тебя просто убью, — тот озверел, сам перед собой ничего не видя, ухватил Тому за горло и, зажмурив глаза, ударил ножом в живот. Глаза зажмурил, чтобы не смотреть в пустые глаза, темнеющие, как чёрные дыры. В ужасе сбросив с себя окровавленную рубашку и оставив нож в животе Томы, напуганный и растерянный, парень бежал в сторону станции, уже в голове представляя сцены, как его сажают за убийство. Но за убийство никого не посадили, потому что Тома с ножом в животе добрался до дома. На шоссе остановились люди и помогли, вызвали полицию и скорую. А Тома… заявил, что ничего не помнит и лица не видел. Найти нападавшего шансы нулевые. Родители сникли. А Тома… поправился и отправился искать неудачника, растерявшего весь запал, стоило лишь столкнуться с кем-то, кого его тупое, примитивное сознание не в силах было понять. Страх в глазах этого неудачника так сильно возбудил мёртвое сердце Томы, что тот только и делал, что бродил по дворам, стройкам и заброшкам, лишь бы снова встретить своего рокового знакомого. Тогда Икута Тома понял — людьми можно управлять и это легко. Людьми НУЖНО управлять, и это очень легко. Потому что люди боятся того, чего не понимают. И ещё сильнее они боятся тех, кто превосходит их собственный ментальный порог. У всех есть черта, которую они не могут переступить, черта, за которой кроется то, что уже не позволит вернуться обратно. Бывает, что люди переступают эту черту, превращаясь в чудовищ. Но как назвать того, у кого эта черта — вообще отсутствует? Её нет, нечего переступать. Тома всегда был равнодушен к миру и людям. Чудовище всегда было не внутри него, чудовищем был он сам. Рос послушным и очень чутким — всегда знал, когда, как и что нужно говорить, чтобы добиться своего. Учился лгать и манипулировать, и тот случай с изнасилованием пробудил в нём все его ещё не развитые инстинкты. Страх его возбуждал. Он не боялся боли, и не боялся смерти. Возможно, у него не было даже инстинкта самосохранения, и жив он оставался лишь благодаря своему мозгу, который хорошо обрабатывал информацию и делал определённые выводы: как нужно общаться с людьми, что говорить и как себя вести. Он мечтал об одном — влезть в голову своему насильнику так глубоко, чтобы подавить в нём полностью его самого, заставить себе подчиняться. И он знал, что это ему удастся. Потому что в глазах он видел страх. И управлять с помощью страха оказалось неожиданно легко и просто.

🖤🖤🖤

— Он его нашёл? — Чан с интересом приподнял брови. — Кого? — Того парня, который его трахнул. — О… — якудза докурила свою сигарету, выстрелила ей в окно и снова нацепила тёмные очки. — Нашёл. — И что с ним сделал? Та засмеялась, наклонив голову и хитро улыбаясь. — В психушке он. Ну… теперь, может, сдох уже. Но когда Тома уезжал из Японии, был в психушке. — В психушке… — протянул задумчиво Крис. Он понимал, это очень похоже на Тому, но он не понимал, чем это всё ему может помочь. О чём он сразу же поинтересовался. — Чем? Ну, вдруг решишь всё же не делать глупостей. Крис… — она положил свою тонкую руку ему на плечо и покачала головой, — пойми, с кем имеешь дело. Он не просто мафия. Мафия она знаешь… вот как ты как сюда попал? Каким было твоё детство? — Дерьмовым, — признался Чан. — Оказываясь по эту сторону, люди либо ищут что-то — свободы, денег, влияния — или рождаются по эту сторону, — примером последнего варианта была она сама, рождённая в семье якудза. — Просто так сюда никто не приходит, просто потому, что хочется. А Икута Тома — парень простой, из обычной семьи. Понимаешь, насколько он опасен? На что, по-твоему, способен такой человек? Однажды Икута Тома вытащил Чана из нищеты и грязи, можно сказать, что он спас его и его сестру от тупой и бессмысленной жизни, скорее всего, довольно короткой, останься они там, где их подобрали. А теперь Чан уже сомневался, что это было счастливое стечение обстоятельств. Он попал в ловушку из которой ярким пятном светится один выход — на тот свет. Неприятно признавать, но человеческие чувства и впрямь большая слабость, которой обладают все люди, у всех есть слабые места, и всем есть, что терять, пусть даже это собственная жизнь. И какой он, человек, который ничего не чувствует? Как с ним вести войну? — Помоги мне, а? — Что именно ты от меня хочешь? — тёмные очки сверкнули, отражая пламя зажигалки. Опять курит. Значит раздумывает. А Крис потёр ладонями лицо. — Хочу его грохнуть. И всё закончится. — Ну… — она рассмеялась, затягиваясь. — Совсем всё закончится только со смертью. А вот грохнуть Тому… помогать я тебе не стану, это твоя война. Но твою сестру мне жаль. Давай я её заберу на время, потому что это твоя огромная слабость. А тебе советую… не давать ему расслабляться, стоит ему заскучать, как кто-то страдает. Не замечал? — Мне что, его веселить? — Чан вопросительно изогнул бровь. Ему не очень нравилось то, что говорила эта женщина. — Занимай его внимание, пока он не ошибётся. Он же не железный, когда-то это случится. Может и уже случилось, а ты не заметил… — она пожала плечами. Тогда Крис подумал обо мне, но отмахнулся. Тот факт, что я Томе нравился, он использовать не хотел. Но мы все в определённый момент жизни чего-то не хотим, но делать приходится. И своей честностью жертвовать тоже иногда нужно. Чтобы в живых остаться. — Нуна… почему ты так к ней добра? — внезапно поинтересовался Чан. — Потому что от вас двоих — польза, — как ни в чём не бывало отозвалась якудза. — А ты думал что? Жалость? Доброта? Солидарность? — она усмехнулась. — Ты когда окажешься на моём месте и осознаешь, от скольких вещей на самом деле УЖЕ отказался ради этой вершины, сам охуеешь. Предприимчивость и дальновидность никогда не бросай. Остальное… роскошь. Заработаешь на неё, и сможешь позволить себе среди этого говна и любовь, и преданность, и доброту. Но тихо. Счастье любит тишину. Об этом Чан и не помышлял. Но понимал, что японка права. Чтобы позволить себе человеческое, придётся сперва на него заработать. Однако Тому теперь он боялся сильнее, чем до этого разговора. Но ещё… кроме этого… где-то глубоко внутри загорелся огонь, который неистово подхлёстывал — «и ты так можешь», «займи его место», «ты не хуже». Крис никогда не испытывал таких смешанных чувств. Он сомневался во всём, Тома сильно пошатнул его уверенность в себе, но внутренний голос не хотел затыкаться, как бы Чан ни старался. Возможно, если бы не этот внутренний голос, Крис бы давно сдался. И все мы были бы мертвы. — Спасибо, — коротко бросил Крис, после продолжительного и очень гнетущего молчания. — Я буду благодарен, если поможешь нуне. Он вылез из тачки, хлопнув дверью, натянул капюшон на голову и направился к метро, проигнорировав крик вслед: «Это не бесплатно!». Они встретились в очень людном месте, и никто не обратил на них внимания. Чан в толпе людей ощутил себя незаметным, он уже очень давно вот так запросто не бродил по улицам, и теперь ощущал себя подростком, впервые выползшим гулять после длительного наказание. Глубоко вдохнул уже забытый запах подземки и подумал обо мне. Думал о том, что между нами на самом деле образовалось. Ему нравилось называть это чувство любовью, но в голове настойчиво маячил факт: «Ему всего семнадцать». И суть вовсе не в моральном аспекте, а в непостоянстве. Он справедливо считал, что у семнадцатилетнего парня не может быть крепкой и преданной привязанности к кому-либо. А у него, у Криса, нет ни времени ни сил за этим следить и на это реагировать. Он очень меня хотел, но и не хотел тоже. Но решил твёрдо одно — он Томе меня не оставит. Захочу я того или нет, лучше он меня убьёт, чем позволит с ним остаться. Вот так он решил тогда. Наверное, отчасти от отчаяния. Ведь Тома мог отнять у него совершенно всё, и пусть лучше он уничтожит всё сам, чем позволит этому человеку приятно тешить своё тёмное сердце его страданиями. А тёмное сердце между тем вело себя со мной ласково и нежно. А я напрягался всё сильнее. Мне не нравилось такое пристальное внимание, и не нравилось, что Крис не отвечал на звонки. И вот наконец, уже и не надеясь, хмуро ковыряя ногтем гипс на руке, спустя пару гудков я услышал в трубке такое заветное и почти родное: «Алло». Если бы я стоял, я бы упал. — Боже правый… — выдохнул я в трубку, а по спине пробежала толпа мурашек. — Где ты? — быстро спросил Чан. Когда я назвал отель, Крис долго и неприятно молчал. Так долго, что я, затаив дыхание, тихо его позвал: — Крис… что? Тот тихо и очень быстро, опуская все подробности, объяснил мне, почему я там. Меня как молнией ударило. Я разозлился. Но сейчас, по прошествии времени, уже не могу точно сказать, на что я злился сильнее, на то, что Тома так садистски обошёлся с нуной, которая обо мне заботилась, или же на то, что он меня использовал, чтобы навредить Чану. Не то, чтобы я ожидал какой-то неземной любви, признаний, свадьбы в облаках и всякого такого. Но мне попаршивело от осознания, что всё это время я был не просто персональной шлюхой, я был причиной страданий человека, в которого я был влюблён. Кто я после этого? Дело не в том, что я спал с Томой, дело в том, что я спал с ним с удовольствием, и это его здорово мотивировало. — Прости, — тихо шепнул я в трубку. — За что? — удивился тот. Он ведь считал, что меня заставили. Он ведь считал, что я не хотел. Но меня не заставляли, и я хотел. — Крис… а ты можешь… — я осёкся. Имею ли я право, хоть какое-то, просить его меня забрать. Имею ли я вообще хоть какие-то права в отношении Криса Чана. — Ничего. Что ты теперь будешь делать? Тот вздохнул в трубку. Снова помолчал немного. — Я забрал Ынха. Так что теперь там не осталось никого, кто мог бы мне рассказать, что он делает, когда приходит, уходит, в каком он настроении. — Ну… — я усмехнулся. — Настроение у него чудное. Ты… — я слегка помялся пару секунд, — хочешь, чтобы я остался тут? Я прикинул в голове, когда примерно заживёт моя рука. «Плохо» — мелькнула мысль. Я не боялся, что меня будут принуждать к постели, не боялся, что меня будут даже физически наказывать. Не боялся, что Тома станет вымещать на мне своё дурное настроение, если оно у него внезапно испортится. Я боялся привыкнуть. Боялся, что мне захочется с ним остаться. Этого я не хотел. Зато… если бы мне удалось сохранить трезвость ума и не спятить рядом с этим психопатом-садистом, вот это был бы повод для гордости… — Хёни… Он позвал меня по имени, и я услышал, как он улыбнулся. У меня внутри всё перевернулось от этого простого и короткого «Хёни». Я уже готов был произнести: «Забери меня, я не хочу», когда он продолжил: — Та девчонка, о которой ты говорил. Она свободна. Я прикусил губу. — Спасибо. Я останусь, если нужно. Но не смогу часто звонить. — Звони, когда сможешь, я всегда возьму от тебя трубку. Обещаю. Это… — он несколько раз вздохнул, — не потому, что… не из-за Томы… — Я понял, — я улыбнулся, прикрыв глаза. Крис говорил, и от звука его голоса внутри становилось приятно тепло. Никогда и ни к кому, ни до ни после, я ничего подобного не чувствовал. Я любил его, сам не понимая, насколько сильно. Мне нравилось ощущение, которое возникало внутри, когда Крис так или иначе оказывался близко — пусть даже по телефону. Это делало меня… счастливым. Без подтекстов, условий, дополнений. Он ошибся — я в семнадцать лет любил его сильнее, чем он меня. Сильнее, чем он мог предположить. Не почему-то, а просто за то, что он есть. Вот так. Это не то тёмное чувство, которое грелось в сердце, когда я был близок с Томой, и не ярко-светлое, как можно было бы подумать. Оно всегда было… обычным. Простым и естественным, словно так и должно быть. Такой эта любовь и остаётся до сих пор — без сомнений, естественная, как воздух. Мы попрощались. Помолчали какое-то время в трубку, просто слушая дыхания друг друга. Напоследок я тихонько сказал: — Я скучаю. — И я. Больше мы не говорили, положили трубку. Я бросил телефон на пол, закрыл лицо руками, захотелось заплакать, и я тёр пальцами глаза, стараясь сдержаться. Я выкурил подряд две сигареты, закопал обратно в цветочный горшок телефон, замотанный в пакетик, и повалился на диван. Тихо раздумывал, как поступить дальше. Мне не хотелось просто ничего не делать, болтаться целыми днями по номеру, бездельничая. И я тогда подумал, а что, собственно, я вообще знаю об этом человеке? То есть то, что он больной — для меня было очевидно. Но у него же есть, или была, семья. Он с кем-то взаимодействовал и что-то происходило с ним до того, как он стал тем Томой, каким мы его знаем.

🖤🖤🖤

— Дай немного денег. Тома внимательно взглянул на Кая. Его пронзительный взгляд не мог не уловить в парне существенных изменений. — С каких пор? — он снова опустил взгляд, уставившись в свой ноут. — С каких пор что? — поинтересовался тот. — С каких пор ты употребляешь? Тот замолчал. Он понимал, что это не останется незамеченным, тем более для Томы, но не думал, что это случится так рано. — Отвечай, — строго приказал Тома. — Не долго. Только иногда. Ничего такого, клянусь… — Денег не получишь. Вообще ничего не получишь, пока не позабудешь об этой дряни. Ты что, рок-звезда? — Тома поднял голову. — Или местный тупой чеболь? Или наоборот, нищий оборванец, раздвигающий ноги за дозу? Вон из кабинета и на глаза мне не показывайся, пока не протрезвеешь. Спорить с ним — самоубийство, и Кай молча вышел. Он привалился к двери кабинета с той стороны и прикрыл глаза. Кай только попробовал, и сам не понял, как ему понравилось. Тома прав, так нельзя. Но внутри… так тяжело. Так больно и… до охренения одиноко. Ему казалось, что даже Тома, который всегда его берёг и ценил, его бросил. И он остался совсем один. Жизнь впервые за долгое время показалось полнейшим днищем. И он не понимал, как выбраться. Становилось только хуже. — Ксо… — Тома раздражённо захлопнул ноут. Ему не нравилось, что его послушный Кай за его спиной вытворяет такое. Кай — это не я, Кай запросто увязнет, и вытаскивать его теперь некому. Джисон не придёт. Никто не придёт. А Кай очень полезный. Его нельзя лишиться, во всяком случае, пока он так молод. — Я знаю, что ты там стоишь, зайди! — крикнул Тома, и уже себе под нос добавил: — Я слышу, как ты дышишь. Кай приоткрыл дверь и скользнул в щёлочку. Виноватым он не выглядел, он выглядел печальным. Тома поманил его рукой и, когда тот подошёл, усадил его перед собой на край стола. Сложил руки у него на коленях, чуть подаваясь вперёд, и взглянул ему снизу вверх в глаза. — Кай… ты же не тупой. Понимаешь, что в жизни не бывает всегда и всё гладко, даже если кажется, что по-другому никогда не будет. Иногда дерьмо случается. И это нужно просто пережить. — И у тебя случается? — Кай усмехнулся, зная, что этот мужик перед ним умеет мастерски справляться со случающимся дерьмом. — А ты думаешь, я неприкасаемый? — Нет, но… — Кай запнулся. Он хорошо понимал — чтобы что-то уметь, нужно этому учиться. В том числе и справляться с трудностями. Но так не хотелось. Вот бы кто-нибудь переживал эти трудности вместо тебя… И Каю было всё равно на физическую боль, ему не нравилось чувствовать себя совершенно одиноким. Однажды его уже бросили, сразу же, как только он родился, и больше никогда бы подобного не хотел. Он наклонился, опустил голову и упёрся лбом Томе в плечо. — Когда захочется дури, держи в голове обблёванного Джини, и тогда сразу расхочется, — Тома тихо засмеялся, и Кай тоже хмуро усмехнулся. — Я ненавижу Джини. — Я знаю. Тома знал об этом очень хорошо. Ведь мы были такие разные. Кай меня ненавидел, потому что не понимал, как можно так любить свободу, и почему такого меня любит Тома. А Тома меня любил отчасти потому, что со мной ему не приходилось возиться. Внутри у меня кипело желание и амбиции, мне хотелось всё делать и уметь самому. И это ужасно подкупало властное сердце Томы. Ему приятно было на меня смотреть, он чувствовал во мне то же желание, что было когда-то и в нём самом. Потому, оставив Кая в тот день одного, он вернулся ко мне. — Как твой день? — он уселся на диван рядом со мной, а я повалился на бок и положил голову ему на колени. Я чувствовал, как он пальцами перебирает мои волосы, гладит по голове, словно созерцает своё сокровище. — Мне скучно, — заныл я. И это не было неправдой. Я с ума сходил. Это не похоже было на отпуск, как он мне заявил, когда привёз сюда. Всё та же тюрьма, только с другим видом из окна. Ну и посыл был другой у этого заточения. Там, поговорив в тот день с Крисом по телефону, я окончательно понял — Тома меня отсюда не выпустит. — Тогда хочешь, я расскажу тебе историю? Я поднял на него заинтересованный взгляд. — Хочу.

🖤🖤🖤

FLASHBACK

Глубоко в тумбочке у Томы была спрятана, аккуратно запакованная в пакет, окровавленная рубашка. Не его. Он иногда доставал её и внимательно, закрыв глаза, вспоминал детали той встречи, воспроизводя в голове лицо незнакомца. Он искал его всё свободное время. На самом деле, и не надеялся, что найдёт. Но это занимало его. Тома с интересом задавался вопросом, а как это будет, влезть к этому парню под кожу? Сколько понадобится времени, чтобы свести с ума и без того уже больного придурка? Тома таскался по улицам, застревая иногда в переулках. Курил, втайне от родителей, и внимательно рассматривал местных жителей. Ему уже начало казаться, что он знает наизусть все улицы-переулки, тянущиеся вдоль железной дороги. Почему-то он решил, что этот парень живёт неподалёку. — Икута-сан. Тома аж сигарету от неожиданности выронил. Резко обернулся и нахмурился. — Ты кто? — Мы же учимся в одной школе, помнишь? Тома не помнил. Он помнил только тех, кто так или иначе его интересовал, а таких людей было не очень много. И он покачал головой. Девчонка мешала. И ему было не интересно. Тем более ему не было интересно примитивное внимание к его персоне, это скучно. Он отвернулся, давая понять, что разговора не будет. Но девушка была иного мнения. Подошла ближе, почти вплотную, и Тома ощутил запах её дешёвых духов. Девчачий запах, который отчего-то заставил поморщиться. Хотя Томе не была неприятна близость этой школьницы, ему просто не хотелось тратить время, и с тех пор запах дешёвых духов выводил его из себя — он ассоциировался с потерей времени, ненужными разговорами и бесполезностью. — Не нужно, пожалуйста, стоять так близко, — попросил он её довольно уверенно, но она не отошла. Что-то сказала, но Тома не слышал, потому что она всё говорила и говорила, а должна была уйти, он ведь попросил. Тома глубоко вдохнул тяжёлый запах духов, облаком обдающих его сзади, а она всё говорила. Говорила так, будто в этом был какой-то смысл, говорила и говорила, удушая запахом своих духов. Тома морщил нос, попросил ещё раз уйти, но она словно заведённая… и он резко развернулся и схватил её за горло, со всей дури придавив к стене, которую только что подпирал плечом. — Я же попросил, — заговорил он ей в лицо. Она смотрела на него, широко распахнув свои невинные глаза. Смотрела так, что в её зрачках Тома видел своё отражение. Пальцы приятно обхватывали тонкую, девчачью шею, под кожей билась пульсом жизнь, и так приятно было держать её в руках. Внезапно захотелось, чтобы она осталась, внезапно захотелось ещё подержать эту жизнь. Поиграть с ней. — Уже не так хочется говорить, да? Та в ответ молчала, тогда Тома её тряхнул, приводя в чувство. По щекам моментально от этого движения потекли накопившиеся слёзы. В них ничего, кроме страха. И он жутко нравился Томе. Приятно было ощущать контроль. — Не бойся, — он внезапно отпустил её. — Я тебя не трону. Как тебя зовут, напомни мне? Та в ответ пролепетала какое-то имя, он так и не запомнил. Вытерла слёзы ладонью, а Тома протянул руку и погладил её по волосам, осторожно касаясь тонкими пальцами волос. — Я пошутил, я тебя не трону. Не бойся, — он улыбался. Улыбался честно и почти искренне. «Почти», потому что на самом деле не мог знать, как надо, лишь догадывался. И девчонка улыбнулась в ответ. Взгляд потеплел, плечи расслабились. И это тоже было для Томы потрясением — оказывается, можно использовать и свою сексуальность. Которая у него была. Удивительно, какие люди примитивные, и как легко их сбить с толка. Невероятно. — Зачем ты это сделал? — Не для того, чтобы причинить тебе вред. Я… — он осмотрелся и моментально соврал, — наблюдал за знакомым, и ты мне мешала. Но теперь уже смысла нет, момент упущен, — заметив в её глазах неподдельный, даже неприкрытый интерес к нему, он понял, что можно нести любую чушь, какая только придёт в голову, эта дамочка даже и не заметит. Она смотрит ему в рот, ловит каждое его движение, и ни черта не слышит. Ей всё равно, потому что он ей нравится. Нравится… Нравиться людям Тома никогда не мечтал, это хлопотно. Но теперь ему казалось пр-другому, теперь это были не хлопоты, а средство. Очень здорово, так волнующе. Ненадолго оставив свои поиски, Тома решил посвятить немного времени этой девушке. Он гулял с ней по улицам, наблюдая за её интонациями, движениями, взглядами. Страх из её глаз ушёл, растворился в тёплой улыбке, которую Тома посылал каждый раз, стоило девчонке взглянуть на него. Та, позабыв о цепкой хватке, в которой кроме жажды смерти не было ничего, таяла на глазах. Верила каждому слову и внимала каждому взгляду. Влюблённость оказалась очень интересной, а Тома и не подозревал. Страх и любовь — самые удобные и почти безотказные рычаги давления на людей. Тома даже проводил её домой. Она неловко мялась некоторое время, наверняка ожидая поцелуй. Прощаться ей не хотелось, и Тома коснулся её руки. — А ты… я тебе нравлюсь? Та вспыхнула в ответ. Она и не надеялась так быстро заполучить такого парня, ведь Тома всем казался совершенно отстранённым, и друзей у него не было. Но вот он стоит, смотрит, и глаза у него такие искренние. — Нравишься, — тихо призналась она. «Отлично» Девушка не имела ни малейшего понятия, что именно сделала. Она, на пару с насильником с ножом, открыла ящик Пандоры, который трогать ни в коем случае было нельзя. И оттуда выбралось на свет божий чёрное чудовище, для которого нет ничего святого. Некоторое время Тома терпеливо и очень убедительно делал заинтересованный вид, даже ходил на свидания, жил жизнью обычного парня, каким он никогда не был, но зато, благодаря своей наблюдательности и умению приспосабливаться, мог ловко изобразить. Вот так гулял, гулял Икута Тома, нежно касаясь — случайно или нарочно — девичей руки, отчего та скромно улыбалась, а потом внезапно спросил: — Если бы я оказался в сложной ситуации, ты бы мне помогла? Та встрепенулась: «Боже, что случилось?». Далеко не все школьницы наивны и чисты, но Томе повезло первой встретить именно эту девочку. А ей вот совсем не повезло. Она изо всех сил хотела ему понравиться, первая школьная любовь, которая казалась ей взаимной, будоражила кровь, и для своего избранника хотелось сделать всё, что только можно, ведь он тоже… тоже её выбрал, они и в горе и в радости… детская любовь наивна и проста, но ещё она бескомпромиссна и до абсурда преданна. И, когда любимый Тома рассказал, как страдает его семья, оказавшись в тяжёлом положении, она просто не могла оставить своего принца в беде. И в тот же вечер вытащила из дома все золотые украшения, что смогла найти. А потом потянулись стройные ряды таких дур, которых не в чем обвинить. На самом деле сложно представить, насколько влюблённое сердце уязвимо, и порой это выглядит глупо, смешно и абсурдно, но жизнь очень жестокая штука, и никогда не знаешь, сможешь ли сам в определённый момент времени поступить — правильно. Просто потому, что понятие правильности — очень размыто. В те моменты девушкам казалось правильным поступать так, а не иначе, и в этом они видели сакральный смысл. Кто же мог им сказать, что перед ними не светлый рыцарь, и это лишь образ, очертания, которыми они прикрыли неприглядную правду. Самого Тому обогащение волновало далеко не в первую очередь. И, наверное, даже не во вторую. Ему было куда приятнее наблюдать, как люди предают и втаптывают в грязь то, что должны оберегать и лелеять. Ему нравилось осознавать, что сеять тьму в человеческом сердце оказалось так волнующе. Как наивно, некогда уверенное в себе сердце, знающее свои пределы и никогда не переступающее дозволенных границ, наконец переступает эту черту. И нравилось, что эта черта у всех располагается по-разному. Кто-то сомневается, и приходится давить сильнее, а кто-то открыто и честно верит по первому зову. Люди оказались на удивление разными, но всех объединяет одно — рано или поздно любой человек способен предать даже самого себя. И это так будоражило, что Тома кусал губы от наслаждения. Покидать мир больше ни разу не приходило в голову, мир открылся с новой стороны, и эта сторона Томе нравилась. Он не мог себе представить, что ещё сможет его так мотивировать, кроме людей. Оказалось, что они повсюду, в чём-то очень одинаковые, а в чём-то до восхищения разные. Учебники и пособия по психологии и прочая бесполезная информация Тому не интересовала, это потеря времени и тоже очень скучно. Типичность Томе не нравилось, и он быстро бросил крутить глупые романы с девчонками. Тем более, что начались проблемы. Кто-то ведь сдавался под напором родителей и рассказывал, что воровали и для кого воровали. На что Тома только мотал башкой: «Впервые вижу, впервые слышу». Цепочки и кольца Тома не хранил. Обычно сдавал где-нибудь в центре города, где следы затеряются среди мигающих неоновых вывесок токийского хаоса. Он и не думал, что однажды встретит там того, кого так долго искал до встречи со своей первой овечкой. Едва столкнувшись взглядами, оба сперва остолбенели. Такая встреча тянула на сюжет манги, но зато Тома, быстро придя в себя, тут же расплылся в улыбке. — Сбежишь на этот раз, и я тебя посажу, — он задрал прямо посреди улицы рубашку, демонстрируя заживший шрам. — Ты такой тупой, что я диву даюсь, ей богу. — Не надо. — Не надо что? — Тома рассмеялся и примирительно замахал рукой, улыбаясь. — Не паникуй, я человек добрый и со мной всегда можно договориться. Я не хочу портить тебе жизнь. «Я хочу её уничтожить» — Тогда чего тебе? — Да ничего такого, — тот пожал плечами. — Сколько тебе лет? — Двадцать четыре. Двадцать четыре. Парень вырос в приюте, выдающимся умом не отличался, вообще ничем не отличался. И это как раз очень подкупало начинающего маньяка Тому. Сам он ещё очень и очень долго даже пальцем не притронется ни к оружию, ни к мёртвым телам. Ему нравилось смотреть, наблюдать и делать выводы. Он попросту не ощущал необходимости причинять боль, не ощущал внутри себя этой потребности, он просто думал. В этом он был исключителен — его возбуждал мозг, и мало интересовало тело. Больше всего он любил смотреть в глаза и машинально сравнивать взгляд убийцы и взгляд жертвы. И вот, что он заметил… и в тех и в других глазах он видел страх. Начинали с бомжей и алкашей, бесхозно валяющихся в переходах и моментально протрезвевающих, стоило их затуманенному сознанию проанализировать, что именно происходит. И тогда однажды Тома спросил у своего нового и на тот момент единственного приятеля: — Слушай, чего ты так боишься? Тот обречённо опустил нож. — Тебя. Тома нахмурился. Вот чего он не понимал — самого себя. Почему он такой? Почему ему удаётся вгонять людей в ужас? Что с ним не так? Ответа на этот вопрос у него не было ни тогда, ни сейчас. Он не знает, почему такой. Да, его родители развелись, когда он был крохой, но мать и отчим его безмерно любили, его никогда не били, и он не испытывал лишений. Он был исключительно удачлив в бытовом плане, и семья его была обычной. Так откуда в нём это? Это загадка, которую он разгадывал всю свою жизнь. Сперва вид крови и неприятно изуродованных смертью тел не вызывал ничего, кроме отвращения. Тома был разочарован. Мёртвые тела совсем не так эстетичны, как их показывают в фильмах или аниме. Грязные и нелепые, неестественно выгнувшиеся, они совсем не будоражили мёртвое сердце в груди. Куда интереснее было то, что плескалось в глазах жертв за секунду до смерти. Но этот момент так короток. Буквально мгновение. А туповатый приятель подчинялся всегда безоговорочно, стоило лишь взглянуть ему в лицо. Он так боялся Тому, что перед ним едва ли не трясся. Это малолетнему садисту тоже было приятно. Пожалуй, именно таким он хочет быть — решил он тогда. И, впрочем, с блеском исполнил задуманное. Время шло, бомжи Томе надоедали, как и надоедал его преданный приятель. Иногда, к слову, они спали вместе, но последний это делал скорее из-под палки, чем по собственному желанию, просто ему было до усрачки страшно. Долго он не выдержал, ему всё время казалось — и чем дольше он находился рядом с этим больным пацаном, тем сильнее казалось — что тот всегда где-то рядом, почти за спиной, почти касается его плеча, и его тихий шёпот звучит в голове, как оглушительный звон колоколов. Бедняга сдался сам. Сажать умалишённого никто, конечно, не станет. Как посадишь в камеру психа, который, как придурочный, вечно озирается, а по ночам, засыпая, орёт, словно из него живьём сердце вырезают. Тома довёл его до исступленого психоза, если можно так сказать. Позже врачу он признавался: «Иногда он присядет рядом на корточки, и заглядывает мне в лицо. Ничего не говорит, смотрит за реакцией, смотрит, как я переживаю этот момент. Ему нравилось смотреть, как я убиваю людей.». «А зачем ты убивал людей?» — задавали ему резонный вопрос, а тот непонимающе жал плечами: «Так он просил.» После этого, Икута Тома, не закончив старшую школу, осознавая, что на этот раз его поймают, сбежал, вовсе покинув Японию. И долго ещё болтался по миру, пока не оказался в Сеуле. Где ему очень понравилось. И он остался.

🖤🖤🖤

Я задумчиво кусал губы, переваривая всё то, что услышал, а заодно пытаясь сообразить, почему я? — Почему ты мне об этом рассказал? — я поднял на него взгляд, высматривая в правильном лице того парня, о котором он только что мне рассказал. Тома в ответ погладил меня по волосам, наклонился и поцеловал в висок. — Тебе разве не стало понятнее, какой я? — Стало, но… — я запнулся. Тома доверился не просто так, он рассказал, потому что я ему нравился, и ещё может быть, потому что я мог бы дать ему какие-то ответы. Возможно, не прямо сейчас, позже, когда я стану старше. Но на некоторые вопросы иногда просто не бывает ответов. — Так тебе скучно? — Тома сменил тему внезапно, и я машинально кивнул, всё ещё думая о рассказанном. — Поедем, развлечёмся. «Развлечёмся» из уст Томы звучит, как очень сомнительное предприятие, но делать больше было нечего. И я сильно удивился, когда они привёз меня не в подпольный бойцовский клуб и не в бордель, а на полигон. И больше того, он оставил меня там и уехал. Правда оставил со мной Ёнджуна, которого я, казалось, не видел уже лет сто. Он мне и рассказал, как приезжал Крис, и как он забрал Ынха. Тогда я одновременно испытал страх за Чана, и ревность к Ынха. Ведь она всегда была такая хорошая, добрая и отзывчивая, не то, что я, наркоман и малолетка. Но сильнее я всё же напугался. Я понимал, что это Тома тоже просто так не оставит. Он всегда ясно давал понять, что никогда просто так ничего не оставляет. И мне стало не по себе.

🖤🖤🖤

— Ну что, как на вкус свобода? Довольно паршиво, скажи? Крис остановился. Стоял в дюжине метров от Томы, не вытаскивая рук из карманов. — Сам приехал? Не боишься, что я тебя сейчас прям пристрелю? — Боюсь конечно, — совершенно искренне отозвался тот. — Только ты не станешь. — Почему это? — Чан шмыгнул носом, покрасневшим на холоде, и вздохнул. Оба знали ответ на этот вопрос. — Потому что пока я жив, у тебя есть надежда, что я верну тебе Джини. Ты ведь хочешь Джини? А если я сдохну, кто знает, где он сейчас и что с ним будет, если меня не станет. — Тогда за каким хреном припёрся? — Когда ты на меня работал, ты был куда вежливее. Свобода портит людей. Но я приехал не просто повидаться, потому что соскучился, хотя времена были хорошие, — он вытащил из кармана пальто пачку сигарет и неспешно закурил, как всегда придавая всем своим действиям невероятную обстоятельность. — Я отдам тебе Джини, Чан. Тот даже вздрогнул. Этого он не ожидал, но понимал, что не бывает всё так просто. — И что тебе за это нужно? — Уезжай из страны. Тома как припечатал. Он не просил даже покинуть Сеул. Он просил исчезнуть из поля зрения вообще. Полностью. Амбиции Чана его напрягали. Он вовсе не был против здоровой конкуренции, но только лишь в том случае, когда шансы на победу были близки к сотне процентов. А тут как-то всё сильно неудачно для него складывалось. И он ощущал себя, словно на пороховой бочке. Никуда уезжать из своей страны Крис не собирался. Строить где-то вдали новую жизнь он просто-напросто не в силах. Да, выбор Тома давал дерьмовый. Либо остаться и бороться за своё место, либо уехать, забыть, простить, забиться в тёмный угол, где никто его не найдёт. — Я подумаю, — тихо бросил он, уже собираясь продолжить свой путь, но внезапно у Томы за спиной щёлкнул предохранитель. — Бам. — Не надо, Бомгю, — Крис замотал башкой. — Убери ствол. Бомгю просто до одурения мечтал всадить пулю в эту японскую башку, да так, чтоб мозги разлетелись по округе. Заботясь о Юнхе, он думал только об этом, и вот он — шанс. Только пальчиком надавить, не резко, а плавно, но твёрдо, и черепушку распидорасит на мелкие кусочки. И голоса Криса Чхве Бомгю уже не слышал, всё его сознание захлестнула чёрная ненависть, которая очень и очень опасна. Не только для Томы, для всех. — Ооой… — задумчиво протянул Тома, сжимая зубами сигаретный фильтр. — Ты кто такой? Дуло упиралось ему в затылок, и по спине поползли приятные мурашки. Это в него целится кто-то новенький, незнакомый. И наверное, интересный.