Зимний цветок

Иногда, закрывая глаза, Кай воспроизводил в голове глаза, впивающиеся в него своим вопросом, или даже не вопросом, ультиматумом: «Выбирай». Кай не любил и не доверял людям, и Хан Джисон был в его жизни единственным, к кому он тянулся, кого любил — просто так. Не за деньги, не за информацию, а по-настоящему, просто так. Даже не за заботу и ласку. Просто с ним было тихо и спокойно. И если кто-то обидит, если кто-то будет обращаться грубо, даже если это будет сам Тома, к нему можно было прийти и упасть ему в объятия, и он, Хан Джисон, всегда примет, всегда будет добр и нежен. И вдруг он ушёл. А вместе с ним ушёл и мир из сердца. Как будто бы рухнула стена, оберегающая от опасности, отделяющая собой страшные сны, которые теперь становились с каждым днём всё реальнее, пробираясь в жизнь Кая на цыпочках, тихо и осторожно, но неотвратимо. Внезапно оказалось, что жизнь вокруг — ад на земле, и буквально всё в этой жизни, которой живёт Кай, может его убить. Джисон был тем, что позволяло держаться уверенно, потому что он — любил. И Кай его любил в ответ. Теперь осталось лишь воспоминание, какой-то призрак той любви, что охраняла от смертельной опасности. На самом же деле, это был лишь самообман. Убить Кая могло что угодно, вне зависимости от того, был ли Джисон рядом или же нет. Но рядом с ним было тепло, и это напоминало ещё о том, что Кай — человек. А теперь о человечности уже совершенно забывалось. Как-то стало всё равно. Всё равно, кто рядом, всё равно, что происходит. И если всегда Хюнин Кай держал себя в руках, потому что в этом был смысл, то теперь и смысл где-то растворился, и когда в очередной раз ему предложили провести время ещё приятнее, он согласился. Какая теперь разница? Нет ни единой причины отказываться, и даже слова Томы причиной тоже не являлись. Каю отчаянно нужен был лишь один человек, рядом с которым одиночество отступало, а его не было. Не знаю, как бы я на его месте поступил. Думаю, что спятил бы окончательно, но совсем в другую сторону. На этой стороне я уже побывал, такое себе, надо сказать. И вот теперь он ощутил себя настоящей шлюхой. Потому что за дозу делал то, что раньше делал только за полезную инфу. Не думаю, что Кай был сильно зависим, не думаю, что он жить не мог без дури, думаю, что это была попытка заполнить своё одинокое сердце, и попытка была провалена. Хотя кратковременная эйфория ему нравилась. — Эй, господин… — Кай никогда не помнил имён тех, с кем спал. Раньше потому, что никогда к ним и не обращался, а теперь потому, что попросту было плевать, как их зовут, кто они и откуда. Всё равно. — Если бы я вам нравился, вы бы обо мне заботились? Тот в ответ заулыбался, поглаживая ладонью изящную спину, пальцами очерчивая выступающие лопатки, играя с позвонками. Поднимаясь выше, к затылку, приятно запускать ладонь в мягкие, светлые волосы. Томе нравятся крашеные мальчики, это все знают, но это не Тома… вдруг… рядом с кем-то ещё всё было бы по-другому?.. Так думал Кай, лёжа на руках этого человека, имени которого он не помнил, и который пальцами изучал его обнажённое тело. — А ты хочешь остаться со мной? Кай засмеялся, ощущая, как через смех прорывается истерика. И он не понимал, он такой оттого, что обдолбан, или он обдолбан, потому что такой — до одури, до изнуряюще болезненно ноющего сердца, одинок. Он и не представлял, что на самом деле значит для него Джисон. — Я бы уехал куда-нибудь так далеко, чтоб забыть нахрен о том, кто я… — Ну… хочешь, я отвезу тебя? Куда ты хочешь? Кай слышал подобные предложения сотни раз, но и не предполагал, что однажды ему захочется согласиться. Зато он хорошо знал, что убежать не получится. От Томы не сбежишь, от него сбежать сложнее, чем от самого себя. Но в тот момент захотелось оказаться где-то в другом месте. Кроме того он понимал… что если его поймают, то ему ничего за это не будет. Ну посидит немного взаперти, Тома ведь никогда его не бьёт. А на этого господина в принципе… плевать. Бежать — вполне естественный инстинкт. Когда плохо, страшно, больно — хочется бежать, найти укрытие. И не важно виноват ты, или кто-то ещё, это просто данность, человеческая сущность, не бегут лишь те, кто не ощущает опасности и не чувствует боли, но таких людей ведь очень мало, и они то самое исключение, только подтверждающее правило. И Кай тоже побежал. Может, не совсем осознанно, и может, ему в некоторой степени даже в тот момент повезло, но принятое решение всё же в конечном итоге на него сильно повлияло. Но он же не мог тогда знать. Он ведь не экстрасенс. — Хочу туда, где тепло, — Кай шмыгнул носом и потянулся, сцепив пальцы в замок. Вязкая усталость растекалась по всему телу, оседая в сердце сладким осадком. Наркотические приходы от хорошей дури невероятно приятны, кажется, будто эта томная тень не исчезнет никогда, тело расслаблено и податливо, а прикосновения становятся чувственнее, доставляя удовольствие. Такую дурь ещё надо достать, в подворотнях и клубах её не продают, но это всё равно… дурь. Эффект проходит, заканчивается эйфория, и приходят боль и страх, и дичайшее желание вернуть это ощущение. Внутри Кая это чувство было удвоено, поскольку он шлифовал наркотой свою неудавшуюся любовь. И он мечтал её вернуть, хорошо понимая, что этого больше никогда не будет. Джисон держит слово. Он бы мог уйти. Мог бы, если бы… не знаю, если бы что. Если бы был умнее? Если бы не был таким малодушным трусом? Если бы был более предприимчивым? Слишком много «если» для одного человека. И глупо гадать, что было бы, если… Всё случилось так, как случилось, и этого не исправить. Никогда. В тот день Кай подумал, что Тома не заметит его недолгого отсутствия. Он не собирался убегать, если бы хотел, то убежал бы с Джисоном. Он просто хотел слегка отвлечься и почувствовать себя нужным, пусть даже это было самообманом и крайне дерьмовым утешением. Думая об этом сейчас, я вообще не могу представить, как в принципе дети могут пережить нечто подобное, как могут жить такой паскудной и дешёвой жизнью, завёрнутой в дорогую обёртку. Насколько фальшивыми являются те драгоценности, которыми сияет такая больная и ублюдская жизнь. И ведь мы жили, и казалось, что это нормально. Просто некому было сказать, что бывает хорошо по-настоящему. А когда такие люди появлялись (если появлялись), то было уже поздно, мы привыкали. Надежда — только на себя самого. Я сделал не самые лучшие выводы и принял не самое удачное решение, но оно позволяет мне оставаться живым. Считаю это победой. — Вернуться нужно к понедельнику, — Кай вяло прикурил, уставившись в приоткрытое окно. Он гипнотизировал просторную парковку, сейчас ему было бы лучше где угодно, лишь бы не в Сеуле. И он согласился провести выходные у моря. Тома занят. Не заметит. Наверное, и не заметил бы. Но судьба такая штука, знаете, хрен угадаешь, как она переёбёт тебя по хребту в следующий момент. — Кай. — Мм? — тот повернулся, разглядывая своего спутника почти полностью осознанным взглядом. Головы, как ни странно, они не терял, а очень бы хотел. Мужик ему нравился, внешне не противный, щедрый, вроде бы даже не ударил ни разу. Лучше, чем большинство. Так почему же не удаётся забыться? Кай начинал тихо ненавидеть не только себя, но и Джисона. Почему сейчас? Было всё прекрасно, так какого хера его внезапно понесло?! Раньше всё устраивало, а теперь что… И Каю невдомёк было, что всему и всегда есть предел, и если человек молчит, терпит и ждёт, это вовсе не значит, что он доволен жизнью. Рано или поздно кувшин переполняется. — Сколько тебе лет? Кай задумчиво вытянул губы, покусывая внутреннюю сторону щеки. Не мог решить, сказать правду или соврать. — Восемнадцать, — соврал он спустя несколько секунд. — Ну да, — мужчина в ответ саркастично хмыкнул, но выпытывать правду из него не стал. Только покрутил обручальное кольцо на пальце и завёл машину. Дорога немного отвлекает. Туда, где тепло, конечно, просто на выходные собраться и поехать невозможно. Однако… можно заныкаться куда-нибудь глубоко в прибрежный отель, и там забыться. Кай не думал, что когда-нибудь ему придётся переживать нечто подобное. — Вы скучаете по жене, когда надолго разлучаетесь? — внезапно сам для себя спросил Кай. Он и не знал, для чего ему ответ и что он с ним будет делать. — Если у тебя личная трагедия, то тебе стоит обратиться к другим людям, — тот в ответ засмеялся. — Не у того человека ты спрашиваешь, но да, бывает, что и скучаю, а бывает, что нет. — Тогда зачем изменять? — Скучно становится. Этот ответ Каю был доступен и понятен. Но тот факт, что так делают все, а так делают все, душу не облегчил. Хотя вряд ли в принципе существует то, что облегчило бы ему существование. Кай хотел скрыться хотя бы ненадолго, хоть немного отгородить себя от реальности, но в тот день всё случилось не в его пользу. Вряд ли в тот момент, сидя в машине, он предполагал, что примет решение, которое уже нависало над ним тяжкой тенью, но он упорно делал вид, что всё ещё можно… исправить. А исправить уже ничего было нельзя. — Остановите, очень кофе хочется, — Кай коснулся тонкими пальцами руки своего спутника. Мужчина и впрямь ему нравился, и он даже немного жалел, что если Тома узнает, то чёрт знает, что тому в голову придёт. Но сильнее всего Кай, конечно, жалел себя. И уже очень от этого устал. Кай выполз из машины, потянулся немного, выдыхая густые облачка пара в морозный воздух. Под куртку быстро забрался холодный ветерок, покрывая мурашками тёплое тело. Парень поёжился и направился к перекрёстку. Немного потоптался на светофоре и, когда уже ступил на переход, краем глаза заметил до боли знакомый образ. Он словно розочкой воткнулся в сердце — острой и безжизненно-хладнокровной. На секунду Кай даже замер — Джисон. Стоит, прислонившись спиной к своей тачке. Кай его может узнать даже так, со спины, не видя лица. Казалось, что небо рухнуло на башку и больно пришибло, оглушив и покалечив. Захотелось сорваться с места, стремительно броситься ему на шею, ощутить, что всё кончилось — они вместе и это навсегда. Тоска по единственному искреннему, что было у Кая в жизни, так неистово жгла, что он стоял, вцепившись пальцами в собственную руку, и не замечал, как ногтями впивается до крови в кожу. Эта боль — ничто, в сравнении с той, что сдавливала сердце. Только вот… Он и не сразу заметил девушку. Стояла рядом. Они разговаривали, на ней не было шапки, и иногда ветер трепал её длинные волосы. Кай не знал эту девушку. Она даже не прикасалась к Джисону, они просто говорили, но Кай всё видел. Осознание обожгло — жизнь продолжается. У Джисона жизнь продолжается и без него, без Кая. Эта девушка, или какая-то другая, разницы никакой — кто-то всё равно придёт в жизнь Хан Джисона и вытеснит оттуда полностью воспоминания о некогда вечной любви. Кай очнулся, когда ему начали сигналить, чтобы он сошёл с проезжей части. Он натянул на голову капюшон и на ватных ногах зашагал к кофейне. Захотелось забыться в наркотическом угаре. «Держи в голове обблёванного Джини». И Кай держал. Но это мало помогало. Так бывает в нашей жизни часто, одна зависимость сменяется другой, важно суметь выбрать из них менее разрушительную. Для себя самого, не для других, разумеется. Прямо в кофейне Кай, устроившись у окна, открыл пластиковую крышечку, вдыхая густой запах огненного напитка, достал из кармана куртки фляжку и на глазах у всех посетителей разбавил содержимое своего крепкого напитка чем-то куда покрепче. Зрелище, конечно, не назовёшь рядовым. Кай, выглядящий, как модель с обложки, сам по себе притягивал взгляды, но кроме этого, он ещё был всё же совсем ребёнком, и кто-то сделал ему замечание. На что он наморщил нос и бросил грубое и короткое: «Отвали». Привыкший никогда не церемониться с окружающими, он не считал нужным сдерживаться. Его никогда не дадут в обиду, а значит можно вести себя так мерзко, как только в голову взбредёт. И он вёл. Из головы не шёл образ, выжженный воспоминанием, словно гравировка — Джисон и девушка. Жизнь идёт, а для него, для Кая, замерла на месте. Он хотел остаться, и он остался. И был зол. Но не на себя, а на мир. На Джисона. Он бесился, что в этот раз судьба не склонила перед ним голову, а наоборот, плюнула в лицо, а он ничего не может сделать, ответить нечем. Он толкнул плечом дверь и вывалился на морозную улицу, но стоило ему ступить на тротуар, как сзади его схватили за руку. Это был тот, кому он нагрубил в кафе. — Че надо? — Кай вырвал руку, злобно стрельнув взглядом незнакомцу в лицо. Нахальный, невоспитанный, он вызывал неизменную неприязнь. А лишившись единственного, кто к нему чувствовал искреннюю привязанность, вообще словно с цепи сорвался. — Я тебе сейчас язык оторву, паскудёныш, — парень был довольно здоровый, но Кай смотрел ему прямо в лицо, своими ясными глазами отчётливо давая понять: «Пошёл ты». — Отсоси, мудила. Наверное, Кай не ожидал сразу же получить по лицу — звонко и оглушающе, Каю показалось, что звук удара по всей улице раздался. Машинально он пошатнулся, отступив на шаг назад, и из стаканчика на нежное запястье выплеснулась горячая жидкость. Прикусив во рту щёку, попавшую под удар, он секунду раздумывал, а потом со всей дури бросил стаканом в обидчика. Тёмное пятно растекалось по его куртке уродливо и неестественно — словно то, что исправить уже нельзя. Это просто пятно, но даже если пятно свести, от него останется воспоминание. Неприятное и тяжёлое, как намокшая ткань. — Спятил, сучёныш? — тот ожидаемо взбесился, схватил Кая за капюшон и насильно поволок за собой. — Пиздец тебе, сопляк. Тот вроде бы и сопротивлялся, но парень крепко держал его, запихивая в машину, что была припаркована за углом. — Садись, блять, — приговаривал кофейный парень, а Кай упирался, но внимания привлекать не хотел. Тома потом будет орать, если придётся забирать пацана из полиции. — Отпусти, пидор, больно блять… — прошипел Кай, извернувшись и рванув руку из цепкой хватки. Но в запястье только что-то предательски хрустнуло, и Кай сморщился от боли. — Уже не так весело, да? Таких… — договорить мужчина не успел, в челюсть ему прилетел стремительный удар. Даже Кай отшатнулся, распахнув глаза и охреневше переводя взгляд с измазанной кофейной жидкостью куртки на Джисона и обратно. Кай не знал, что он ещё там, и тем более не предполагал, что он его заметил тоже. Когда тот выходил из кофейни со стаканчиком в руке. Джисон присел на корточки, незаметно ладонью придерживая ещё не зажившую рану сбоку под курткой. Наклонился к парню и прошептал в лицо: — Никогда его не трогай. Даже не смотри в его сторону. Кай смотрел сперва ошалело, но очень быстро его взгляд сделался колючим. Он не сводил взгляда с Джисона, наблюдая исподлобья за каждым его движением. Тот ухватил незнакомца за подбородок и больно сжал пальцы, потряхивая голову. — Понял? Кивни, если да. Сложно было не понять, с кем пришлось столкнуться. Таким людям нельзя ни в чём отказывать, если они спрашивают, и тот послушно кивнул. Джисон поднялся и наконец взглянул на Кая. Хотел что-то ему сказать, но парень покусал губу и опередил его. — Почувствовал себя героем? Если да, то уходи. — Ты всё такой же. — А с чего это мне становиться кем-то ещё? Джисон помнил и знал, что такого горько расстроенного Кая можно успокоить просто обняв. Но больше обнимать он его не мог. Он его бросил, и больше не имеет на него прав. А имел ли раньше? Но это был и впрямь тот самый Кай — капризный, с отвратительном характером и меланхолично-снисходительным темпераментом. Красивый и нежный. И так сильно хотелось его обнять, носом прижаться к его волосам и успокоить своими прикосновениями. — Пойдём со мной, Кай. Пожалуйста… — Джисон не хотел просить. Но родной и любимый образ был так близко, и так тоскливо становилось от этой близости. Сердце замерло где-то в желудке, противно пульсируя. — Ничего не изменилось, — тихо отозвался Кай, провожая взглядом поднимающегося с земли парня. Тот спешно забрался в тачку и стартанул с места. И хоть люди вокруг сновали туда-сюда, Каю показалось, что они с Джисоном остались совсем одни. — Только теперь ты уже не можешь вернуться. Тома тебя убьёт, ведь ты предатель. Слова очень больно укололи где-то глубоко под рёбрами, а Джисон знал, что именно этого Кай и хотел — причинить боль. В ответ на ту боль, что испытывает сам. Можно долго говорить, кто виноват, рассуждать, кто прав, а кто нет, и кто у кого должен был бы попросить прощения. Но не виноват никто, просто пути расходились, а признавать этого очень не хотелось. — Прости, — Джисон сунул руки в карманы, развернулся. Уходить почему-то было страшно, уверенность куда-то утекала буквально на глазах. Он слышал, как Кай вздохнул, краем глаза видел, как тот тоже развернулся, собираясь вернуться туда, куда и направлялся. Но Джисон не сдержался, быстро догнал его, ухватил за плечо и крепко обхватил руками голову, прижимая к себе. Сил не хватало отпустить, но хватало сжимать родное тело так, будто в последний раз. Сперва Кай пытался высвободиться, но в конце концов устало опустил голову ему на плечо, прижимаясь лицом, и уцепился руками за куртку. Хотелось реветь в голос, а в голове повис вопрос: «Почему не может быть всё просто?». Я считаю, что Кай — откровенно тупой и недалёкий, но кто я такой, чтоб судить. Однако даже если я никто, это не отменяет того факта, что он совершил ошибку. И могло бы всё случиться иначе… могло бы. Как-то даже мне дико об этом думать. Говорить было не о чем, всё уже решено, исправить… можно. Было можно. Я считал тогда и считаю сейчас, никогда не поздно исправлять. Бешено, истерично, отчаянно стоит исправлять, когда накосячил. Просить прощения, плакать, умолять, признаваться в ошибках. Стоит, если чувствуешь, что где-то в шаге — ты сможешь быть счастливее. Если не жить ради счастья, то ради чего блять вообще тогда? И ни кровь, ни боль, ни чужие жизни значения не имеют. Цинично? Очень, но мне похуй. А вот Кай был не такой, никогда таким не был. — Пожалуйста, приходи. Не сегодня, не завтра, но когда-нибудь… — Джисон отпустил Кая, напоследок вдохнув нежный запах мягких волос, и это далось ему с таким трудом, что показалось, будто заживающая рана вновь открылась, и даже показалось, что одежда под курткой намокла, пропитываясь кровью. Конечно, это было не так. Кай отстранился и, ничего не говоря, даже не оборачиваясь, зашагал обратно, где в машине его всё ещё терпеливо ждал важный мужчина. Не для Кая, и не для Джисона, а для Сеула. Но это такие были мелочи. В тот день эти двое даже не попрощались. Может быть, стоило бы, хотя, всё-таки, наверное так было даже лучше.

🖤🖤🖤

Тома вернулся безобразно счастливым. Если бы можно было представить, что он понимает, как это — быть счастливым. Меня это напрягло сразу. Значит что-то произошло, что так его воодушевило, а, как правило, это какая-то гадость. У меня внутри как-то противно заныло, когда я наблюдал, как он стаскивает пальто. Я сунул сигарету в рот, но не закурил. Просто мял губами фильтр, чтобы занять себя хоть чем-то. Лишь бы не слушать это молчание, которое мерзким холодком пробиралось мне под кожу. Молчал даже Ёнджун, который с меня глаз не спускал, чтобы я не сбежал, что мне удавалось уже ни раз, и Тома об этом прекрасно знал. Хоть я и вёл себя хорошо и был послушным, такими дешёвыми приколами бдительность Томы не усыпить, он всегда знал — единожды солгавши… Любовь к своевольничеству и нахальному пиздецу ничем из сердца не вытравить, ни побоями, ни угрозами, ни уговорами. Поэтому как бы там ни было, я почти всегда был под чьим-то присмотром. — Иди домой, Ёнджун, — скомандовал Тома, похлопывая его по плечу. Тот пожал плечами. Ёнджун, в отличии от Криса, был преданным не наиграно, без всяких скрытых смыслов и подводных камней. Но он мне нравился больше остальных парней, он со мной говорил, шутил, рассказывал истории. Не сказать, чтобы я ему безоговорочно доверял, но с ним рядом было довольно комфортно. Пока он неспешно собирался, я раздумывал, как лучше поступить, то ли начать подлизываться, пока ещё не ясно, успел ли я где-то накосячить, то ли лучшая защита — это нападение, и лучше сразу приниматься агрессировать, чтобы не встрять в глупое положение. — Это… — Тома остановил Ёнджуна уже в дверях. — Присмотри за Каем. Он подавлен. А мне некогда этим заниматься. — Вот ещё, — фыркнул тот в ответ. — Я тебе не нянька. Сам поддерживай порядок в своём курятнике. Ёнджун хоть и хамил, Тома никогда на него не орал. Никогда его не наказывал и не бил, как Криса. Не потому, что больше его любил. А потому, что тот хоть и грубиян и язва, всё же очень преданный, и от него не стоило ожидать ножа в спину. Он не кусал руку, что его кормила. Он на ринг возвращаться не хотел. Это я хотел. До жжения в кончиках пальцев хотел. — Ёнджун… — Тома устало взглянул на него, и тот закатил глаза. Он не был в курсе, что вернувшись, не найдёт Кая в доме. Тома вообще не имел ни малейшего понятия, чем для него обернётся начало следующей недели. Никто не имел, и Тома счастливо бросал на меня взгляды, от чего я хмурился, ощущая, как холодеет спина и потеют ладошки. — Заплатишь мне, — бросил напоследок Ёнджун и мельком глянул на меня. До прихода Томы он делился со мной всякими полезными советами, которыми мог бы поделиться пожалуй лишь тот, кто не понаслышке знает, какого это — умирать, окружённым толпой под восторженные крики. Люди так любят кровь и боль, когда она не их, что у них аж глаза горят жадным огнём. Поразительно, насколько боль возбуждает. И все эти люди — нормальные. Они вам улыбаются в общественном транспорте, стоят за вами в очереди за кофе, они даже могут смотреть на вас с рекламных плакатов, и вы об этом никогда не узнаете — они любят смерть, они даже ставят на смерть деньги. Что ж, и я такой, только не скрываюсь. — Здорово выглядишь, — Тома встал позади меня, опираясь локтями на спинку дивана, наклонился и поцеловал меня в макушку. — Как всегда, ничего нового. — Сегодня особенно, — он прижимался лицом к моим волосам, и я чувствовал, как он нагревает кожу головы своим дыханием. — Потому что я на тебя поменялся. «Что несёт этот псих…»

🖤🖤🖤

Кай бешено хлопнул дверью и скомандовал: — Поехали. — Где твой кофе? — мужчина за рулём усмехнулся. Кай в ответ сердито сверкнул глазами. Встреча, к которой морально он совершенно не был готов, но которую желал всем своим существом, раздавила его, морально уничтожила, смешала с помоями, и Каю было так плохо, что хотелось выть и кричать, лишь бы избавиться от этого чудовищного давления внутри груди. Так больно, что Кай чувствовал только одно — он хотел исчезнуть. Навсегда. Испариться, чтобы больше никогда ничего не чувствовать. — Поехали подальше, не нужно вопросов. Возникает закономерный вопрос, насколько должен быть человек хорош в постели, если ему прощаются любые дерьмовые выпады паскудного характера? Что ж, как бы я к Каю не относился, я скажу, что он был очень хорош. Не потому, что он умел нечто особенное, просто он всегда ловко подстраивался под партнёра и быстро к нему привыкал. С ним комфортно и легко. Даже мне. Было. Не удивительно, что Тома его так любил, этот парень умел мимикрировать, что хамелеон. Перед глазами у Кая проносился город. Красивый, большой, властный. Внутри него столько судеб, что если задуматься, пробирает дрожь. Большинство людей и не подозревает, что хранится в самом сердце этого яркого, зарастающего стеклом города. А если бы узнали, то захотели бы сбежать. Жаль, что бежать некуда, так — везде. И эта скрытая от посторонних глаз сторона — мне родная. А для Кая была просто данностью, которая ему не нравилась и он уповал лишь на чужую защиту. Сам он делать ничего не хотел. Не хотел защищать ни себя, ни свои желания и свою любовь, ни бороться, ни добиваться — это привилегия дураков и грубиянов, а он — принц. В чём-то он был прав, каждому своё. И вот в тот день Кай ненавидел этот город, который отнял у него его единственное напоминание о человеческом внутри него — любовь Хан Джисона. Он мог уйти с ним, но не ушёл. Потому что боялся. Считал, что из двух зол выбрал меньшее, но нутром чувствовал, сидя на переднем сидении Майбаха, что ошибся. Не хотел верить и отрицал. Но ошибся, чёрт возьми. Ненависть, что он испытывал, плескалась уже где-то близко к краю, готовая перелиться, схлынуть, затапливая всё близлежащее. И это бешенство выливалось в больной, злобный секс. Кай не сдерживался, разделся прямо в тачке, на что его спутник, удивлённо приподняв бровь, только хмыкнул. На самом деле, ненависть — не такой уж плохой вариант, когда испытываешь отходняк от любви. Пусть будет ненависть, отвращение, злость. Пусть всё это будет, оно подстёгивает жить. Плохо, когда не остаётся ничего. Пустота хоть по определению и должна быть лёгкой, она так тяжела, что сложно даже глаза открывать. И дышать больно, словно тебе солнечное сплетение в крошки арматурой разъебали. Пустота хуже всего. И нет ничего тяжелее пустоты. Она убивает. — Ты пользуешься чужой слабостью к тебе, и только поэтому ты жив до сих пор, — мужчина гладил руками тонкую талию, ощущая пальцами каждый выступ на стройном теле. Наблюдал, как двигаются под кожей мышцы и кости. Нежное тело ласкало взгляд, тугой анус сжимал член, сбивчивое дыхание будоражило напряжённые нервы. Но агрессивное молчание Кая портило весь настрой. Он молчал неприятно и мыслями явно находился где-то в другом месте. — А я… — Кай наклонился, глядя своими прозрачными глазами прямо в лицо своему партнёру. Несколько секунд он раздумывал, продолжать ли фразу, и в конце концов улыбнулся, тряхнув светлыми локонами. Всегда идеальный Кай хотел спросить: «А я разве жив?». Но передумал, потому что понимал, что перед ним — то есть под ним — не тот человек, с кем нужно говорить на такие темы. В целом… такого человека, с кем хотелось бы говорить, вообще не существовало. Кай не хотел говорить, Кай хотел, чтобы всё закончилось. Или может… началось заново? Легко и понятно — вот Тома, он страшный человек, но за его спиной всегда безопасно, а вот Джисон, он всегда рядом, всегда обнимет, с ним спокойно, он ласков, и с ним можно поговорить. А вот он — Кай, пусть и не принадлежит сам себе, но ему очень комфортно и легко. Каю нравилось доминировать, подчиняясь. Отдавая всего себя, он при этом чувствовал, как возвышается над всеми теми, кто его берёт. И никто не вправе причинять ему вред, если он сам не позволит. То есть, если Тома не позволит, а Тома свои сокровища берёг. А теперь… внезапно всё изменилось. Жизнь часто очень резко поворачивает, и на поворотах трясёт и тошнит, это нужно пережить, как бы там ни было. Надо переживать. И Кай сильно сник. Секс не помогал, алкоголь не помогал. И даже лёгкая, мягкая и приятная дурь, нежно томящая молодой мозг, тоже не помогала. Где-то на периферии сознания вечно маячило: «Выбирай», и лицо Джисона. Разочарованное. Всё время хотелось плакать. Но слёз не было, и сил на истерики не было тоже. Тихо и тяжело. Кай вспоминал о девушке, что говорила с Джисоном. Он не знал, кто это. Никогда её не встречал. И ему было всё равно, кто она, важно, что она БЫЛА. Она, или кто-то ещё, но не он, не Кай. Кая рядом с Джисоном больше никогда не будет, и это причиняло боль. Одному богу известно, сколько раз Кай порывался сбежать. Он ведь не совсем не думал об этом, ещё как думал, но всякий раз, как только представлял, как убегает от Томы, никак не мог вообразить — а что дальше? Какая она жизнь за этой чертой. Какая она, жизнь в вечном страхе перед неизвестностью, а он — этот страх — там есть и будет. Боится Джисон, боюсь я, боится Крис. И Кай был прав. Мы до сих пор все боимся. Такой вот путь мы выбрали для себя. Зато… в сердце мир. Любовь — роскошь, за которую стоит заплатить такую цену. Я так считаю. Сидя на краю низкого подоконника, поджав под себя ногу, Кай таращился в окно вниз, на ползущие по шоссе огни проезжающих машин, и неспешно курил, вяло мусоля сигаретный фильтр. «Если спрыгнуть, сколько лететь туда вниз? Как нужно прыгать, чтобы получилось, как у Эвелин?» — думал он, прекрасно понимая, что на такой прыжок он не решится никогда. Слишком смело. Спустя ночь Кай несколько раз набирал Томе, но телефон был выключен. У Томы в жизни происходили свои изменения, и он был сосредоточен на мне, ему это было интересно. И он забыл, что Кай — ребёнок. Каким бы ублюдским человеком он ни был, он, как любой ребёнок, нуждался не просто во внимании, он нуждался в одобрении и любви, пусть даже извращённой и больной, но той, к которой он привык. Ему нужно было внимание, ощущать себя нужным и важным. Но вместо этого он чувствовал себя лишь одиноким. Брошенным и ненужным. Сигарета тлела, разъедая дымом слизистую, и глаза щипало. Кай поморщил нос, несколько раз шмыгнул. Понял, что уже давно ничего не ел, поднялся с подоконника и потянулся. — Ты похудел с последней нашей встречи, — заметил с кровати мужчина. — Тома плохо о тебе заботится? Хочешь, я тебя заберу? Мы никому не скажем, и даже Тома не узнает. — А что потом? — Кай вопросительно приподнял бровь. — Что я буду делать у тебя? Как бы там ни было, золотая клетка у Кая была или платиновая, он всегда знал, что приносит пользу. И ему нравилось понимать, что он живёт не просто так, цель, хоть и паскудная, но есть, и он с ней справляется, делает то, что умеет, и получает за это вознаграждение. С этим мужчиной он может сбежать, и, возможно, даже Тома его и впрямь не сможет отыскать, но там он будет бесполезен, а следовательно и любой смысл к существованию исчезнет. Растворится в праздности и безделье. Кай всегда ощущал себя выше остальных, потому что делал то, на что способен далеко не каждый, он был особенным. А без Томы кем он будет, и для кого будет особенным? Без Томы он будет просто пацаном со смазливым лицом, каких сотни, тысячи. Разве он может позволить себе подобное? Не может, чёрт побери. А теперь его все бросили. — Тебе одиноко? — вопрос прозвучал как гроза посреди ясного дня. До того момента, пока вслух этого никто не произносил, Каю казалось, что это галлюцинация, это пройдёт и всё вернётся на свои места. А теперь, когда слова прозвучали, они словно бы повисли в воздухе удушающей реальностью. Это правда. Кай одинок, он один, и все его бросили. Теперь уже не получалось от этого отмахиваться и давить внутри себя это мерзкое, болезненное чувство. Кай забрался на кровать и свернулся клубочком рядом с человеком, имени которого толком не помнил. Человеком, который не должен быть с ним рядом, который о нём ничего и не знал, и которому Кай тоже не был нужен. «Что я здесь делаю?». Вопрос без ответа. Как и множество других вопросов, ответы на которые, возможно, не существуют вовсе. Если бы Кай понимал, что жизнь и состоит из поиска ответов, пусть даже бессмысленных, длительных и бесполезных, то, наверное, тот мужчина без имени (на самом деле у него было имя, но думаю, оно теперь осталось лишь надписью на могиле) не проснулся бы утром от ощущения, что ему липко и мокро. Дождавшись, когда партнёр уснёт, Кай выполз из постели и наспех оделся. Спустился вниз на ресепшен и, барабаня пальцами по стойке, долго ждал, когда администратор выполнит его просьбу. Попросил Кай краску для волос. Он облизывал губы, глядя наружу — за стеклянную дверь, где по ночным улицам гулял морской ветер. Очень холодный, и казалось, что он пробирается под кожу даже тут, в тёплом и дорогом отделе. Уютном и маленьком, где Кая никто не станет искать. Админ ворчал, пока Кай не слышал. Богатенькие клиенты с их дебильными причудами раздражали, но работа есть работа. Кто на что учился, как говорится, и приходилось выполнять даже абсурдные требования, краска для волос из них не самая эксцентричная просьба. Припомнить, когда последний раз Кай себя видел брюнетом, он не мог. Кажется, ещё в детстве. И ему было немного странно наблюдать своё отражение. Как будто бы всё это время он был не собой, и вот наконец вернулся, и теперь… он в своём теле. И что теперь? Что изменилось? Кай не стал снова звонить Томе. Такая мысль у него проскользнула, но лишь мельком. В этом смысла никакого, он всё равно не ответит. За окном едва брезжил рассвет, где-то глубоко за небоскрёбами зимнее солнце поднималось лениво, но тот день был таким ярким и холодным, хрупким и прозрачным, что казалось, будто он вот-вот расколется на части, на мельчайшие осколки. Хотя, это, возможно, я сейчас романтизирую, и тот день был совсем обычным. Если бы тот мужчина знал, каким кошмаром для него обернётся это утро, он ни за что бы не выбрал провести выходные рядом с Каем. Как-то неприятно влажно ощущалось в постели, словно бы несколько человек в оргии обкончали всю простыню. Он протянул руку, едва разлепив веки, и наткнулся на плечо Кая рядом. Машинально он потряс его, ещё не осознавая, что именно ему причиняет такой дискомфорт. — Кай, спишь? — он приподнял голову, пытаясь сориентироваться в полутьме тёплого номера. Из-под одеяла торчала темноволосая башка, и он подскочил на месте, сдёрнув одеяло. Сперва он напугался, потому что не понял, с кем лежит в постели. Но стянув одеяло на пол, понял, что это всё ещё Кай. Просто с выкрашенными волосами. Мёртвый Кай с выкрашенными волосами. Вся постель залита кровью. Всё в крови, сам Кай, ошалелый мужчина, постель и даже пол. Эстетичного самоубийства Эвелин — не было. Это слишком смело, слишком громко, шумно и страшно. Хватило только вот на это, тихо перерезать себе вены рядом с незнакомым мужиком вдали от Сеула. — Мелкий… — мужчина чертыхнулся, но тут же спохватился и побежал в ванную. Там он наспех смысл видимые следы крови, быстро переоделся и, оставив остывающее тело на кровати истекать кровью, выскользнул в сонный коридор. Мог ли он знать, что так случится? Не мог, конечно. Откуда бы, если даже сам Кай не знал.

🖤🖤🖤

— Блять… — Ёнджун обречённо закатил глаза. Он объездил уже все отели, бордели и притоны, в которых можно было бы найти Кая в нелучшие времена его расположения духа. Но везде ему в ответ только качали головами. За Кая Ёнджуну могло влететь, и он злился, называя его мелким паскудником и всякими такими словечками. Признаваться Томе, что его любимец сбежал — самоубийство. И Ёнджун в отчаянии курил. Он уже совершенно потерял веру в удачный исход, когда внезапно помощь пришла оттуда, откуда тот и не ожидал — из новостного канала. Сперва, глядя на фото, Ёнджун и не понял, на кого он смотрит, только лишь ощущал, что до боли знакомо лицо с нежными чертами лица. Тёмные локоны прилипли ко лбу, застыв в засыхающей крови. Совсем свежий труп, совсем молодой. Ёнджун сперва вздрогнул, а потом осознание накрыло, как будто цунами, оглушило и ошарашило — это Кай с крашенными волосами. Стройное тело в белоснежной постели, залитой кровью, мёртвое тело в маленьком отеле вдали от Сеула — тело Кая. — Пиздец, — Ёнджун, как ошпаренный запрыгнул в тачку. Не выпуская изо рта сигарету, выворачивая на шоссе, игнорируя все мыслимые и немыслимые правила дорожного движения, он помчался за город. В голове лихорадочно крутились мысли, кому звонить, нужно ли прямо сейчас сообщить Томе? Ехать к нему сейчас или сперва забрать тело? ТЕЛО. Теперь это всего лишь тело. Даже Ёнджуну, который с Каем никогда не дружил — хотя с Каем вообще никто никогда не дружил — стало не по себе. Если бы его придушил кто-то из его любовников, никто не удивился бы. Но он сделал это сам. И от этого внутри холодело. — Чёрт бы побрал… сукин… — Ёнджун топил по шоссе так отчаянно, словно стремился спасти уже угасшую навсегда жизнь. Почему его это так взволновало, он потом ещё очень долго раздумывал, но из головы не шёл образ обнажённого, окровавленного тела. Одинокого и холодного. Наверное, Ёнджуну было его жалко. И может быть, он чувствовал какую-то часть вины за эту смерть. Эгоист и меркантильный трус Хюнин Кай заставил всех ощущать эту вину. Все, кто его знал, чувствовали, что виноваты. Хотя… не виноват никто. Я ненавижу его за это. Я ненавижу его до сих пор за то, что он предал всё живое, чёртов малолетний эгоист. Ни на что не способный трус. Даже побоялся спрыгнуть, чтобы попытаться переплюнуть красотку Эвелин. Как же я его ненавижу. Как же я его жалею. Всё это лишь часть той правды, что Кай оставил у себя в заметках. Тома не знал, что я всё это прочёл, я это сделал тайком. Наверное, он бы не хотел, чтобы я в это влезал, ведь Тома, хоть и психопат, всё же был очень привязан к Каю. Наверное, это можно назвать такой себе… конвертированной любовью. А я влез в эту интимность без спроса. Поэтому я всё скрыл. Ну и не только это. Но об этом позже. Ёнджун коротко взглянул на тело. В холодном морге он засомневался — а Кай ли это? Вроде бы похож, и в то же время не похож совсем. И дело не только в цвете волос. Просто после смерти люди перестают быть собой. Душа делает нас нами, пусть даже грязная и уродливая, всё же она наделяет нас жизнью, а когда жизнь уходит, это уже просто тело, и оно, в общем-то, ничего больше не значит. Поэтому и кажется, что мёртвые — какие-то другие люди, не те, которых мы знали. Никакого особенного секрета тут нет. Ёнджун, запустив пальцы в волосы, растерянно почёсывал башку, кусая свои пухлые губы, сотни раз разбитые чужими сильными руками. Он пялился на экран телефона, решаясь набрать номер Томы. Тот не станет орать. Он может просто убить. Гонцов с плохими вестями ведь убивают… Как и ожидалось, Тома тихо выслушал рассказ, немного помолчал. — Я приеду, — наконец тихо ответил он. — Мне его не забирать? — Нет. Оставь там, я сам, — Тома помолчал, и Ёнджун слышал, как тот закурил. — Следи, чтобы ничего не случилось. Тома бросил трубку, а Ёнджун вздохнул, рухнул на стул в сером, пустом коридоре, и закрыл лицо руками. — Сука.

🖤🖤🖤

— Собирайся, — тихо бросил мне Тома. Я хорошо угадывал его настроения и заметил, как воодушевление и приподнятое расположение духа быстро сменилось грозовой тучей. Прямо на глазах он превратился в смертельную угрозу. Признаться, мне стало невероятно страшно. Даже ноги подкосились. Я ТАКИМ его не видел никогда вообще. Ни разу. Даже не думал, что у него есть такая сторона. Я даже взглядом не посмел ему возразить, и спросить боялся. Быстро подскочил и, путаясь в одежде, принялся натягивать барахло. Я не знал, что Кая больше нет до самого последнего момента. И даже когда увидел своими глазами, не поверил. В ужасе я перевёл взгляд с трупа на Тому. Если вы бы спросили, как выглядит дьявол, я бы сказал, что так, как выглядел Тома в тот ясный, зимний день. Воздух возле моря был ледяным и безжалостно ветреным, солнце слепило глаза до боли, а в морге было темно и как-то иначе холодно. Неприятно. Оно и понятно. Мне очень хотелось выбраться оттуда, но я даже слова не проронил. В тёмных зрачках, впившихся взглядом в бледное тело в мешке, я наблюдал такую вселенскую ненависть, что она меня буквально физически сдавливала, пригибая к земле. Затошнило. Аура Томы заполнила всё тёмное пространство морга, и я не знал, что мне делать. Я не понимал, зачем я тут, а Тома молчал. Стоял, засунув руки в карманы пальто, а я мялся рядом, вдыхая запах его духов. «Боже, что теперь меня ждёт…» — Ты остался один, Джини, — припечатал он внезапно, а я даже вздрогнул от неожиданности. — Подведёшь меня, и окажешься на его месте. — Не надо на меня злиться, — тихо отозвался я, и тут же осёкся, осознав, что мне не стоило отвечать вообще. И зачем-то всё равно продолжал, не в силах остановиться, словно несущийся без тормозов локомотив: — Он был дураком, жалким придурком, таким и сдох. Если хочешь злиться, злись на него. Или на того, кому он давал… не сваливай ответственность… Я договорить не успел, больно, звонко до оглушения Тома ударил меня по лицу. — Не знаешь, когда нужно заткнуться? — он ударил меня ещё раз, разбил кольцом губу. Не орал, просто лупил по лицу наотмашь. О, я хорошо знал, когда остановиться. О, я ощущал, как мне больно и страшно в этом морге, рядом с парнем, который мне хоть и не нравился, но которого я знал. И всё равно пиздел, не в силах остановиться. Словно страх выдавливал из меня чувства, которые нельзя было хранить внутри. — Да пошёл ты. Тома ухватил меня за волосы и потащил за собой на выход. Слёзы из глаз брызнули от боли.

🖤🖤🖤

Приоткрыв глаза, мутным, болезненным взглядом нуна обвела окружающее пространство. — Ну вот. Обычно бывает наоборот, но жизнь повернулась так, что теперь я счастлив видеть, как ты приходишь в себя. Услышав родной голос, она попыталась усмехнуться, но в груди больно сдавило, и получилось лишь обессиленно улыбнуться. Но всё-таки… улыбнуться. — Чани, чёрт бы тебя побрал. У тебя такая живучая сестра. — Скажи же, нуна, — Чан засмеялся.