Зимний цветок

Я узнал, что Чан в тюрьме случайно. Прошло пара дней, потом ещё пара, и ещё. Дни тянулись один за другим, а я всё его ждал. Иногда торчал у его дома, но совершено бесполезно, о чём, впрочем, догадывался, ведь я верил, что будь у него возможность со мной связаться, он бы это сделал. И узнал я, что его закрыли из чьих-то разговоров. Просто кучка придурков трепали между собой, и мельком проскользнуло, что Бан Чан теперь уголовник с пропиской. Я аж сигарету выронил. — Стой, как это блять понимать? Ответа я не дождался, где-то совсем рядом мелькнул знакомый образ, и я сорвался с места. Сперва я подумал, что Ёнджун забрёл случайно, как и все тут, кто собрался поглазеть на драки и поднять немножко денег на крови. Тут часто появлялись парни Томы. Не то, чтобы я прятался от них, но и на глаза лишний раз попадаться мне не очень хотелось. Но Ёнджун другое дело. Я догнал его уже у выхода. Схватил за руку, дёрнул на себя, и он едва не ёбнул мне в ответ. — Спятил? Не делай так. Убить же могу, — Ёнджун облегчённо выдохнул. — Кто его сдал? Это Тома? Тома его сдал? — Кого?! — Ёнджун выпутывался из моих моих пальцев, а я не прекращал хватать его за руки и плечи. — Боже правый, приди в себя! Он был прав, я и впрямь слегка потерял голову. Или даже не совсем слегка. До меня ведь до конца не совсем доходило, что Чан и впрямь может сесть. По-настоящему. И эта новость на меня свалилась совершенно внезапно, отхреначив остатки моего разумного Я в крошки, как пиньяту на празднике. Немного придя в себя, я всё же смог услышать, что говорит Ёнджун. — А сам Тома знает? — я устало привалился к стене и обречённо опустил руки. Ёнджун пожал плечами. — Думаю, что нет. После того убийства и демонстрации на выставке он только и делает, что торчит в полицейском участке, пьёт и курит. Правда последние несколько дней он слегка оживился, но не думаю, что это из-за Йевон и Чана. Скорее всего… с Крисом она сама счёты сводит, — он задумчиво покатал во рту сигарету, а я наблюдал за движением его разбитых губ. Внутри зрела злость, но я сдерживался. Тогда я ещё мог это делать. Попросту потому, что выхода дать ей не мог. Я ведь ничего не умел. — Хён, подбросишь меня? — я с надеждой взглянул ему в глаза. Он не был обязан для меня что-то делать. Он вообще должен был запихнуть меня в тачку и отвезти обратно Томе. Но он этого не делал. Я ему нравился. Даже и не знаю почему. — Куда это? — В тюрьму, — я вздохнул.

🖤🖤🖤

— Дай посмотреть, — Ынби присела на край низенького столика, заваленного разным барахлом. От сигарет, до тайленола. Джисон увернулся от её руки. Время шло, а ему казалось, что раны не заживают. Что ничего не меняется, и становится лишь хуже. Видимо, он чувствовал ту правду… — раны не заживут никогда. Ни физические, ни моральные. Болеть будет теперь всегда. — Ты почему всё ещё тут? — Чего агрессируешь, — она открутила крышечку с бутылки и протянула ему. — Запей. У тебя снова жар начинается. Мне… больше некуда идти. Да вроде как и незачем, — Ынби улыбнулась и забрала у него воду, сделав несколько глотков из бутылки. — Найди нормальную работу, мужика. За каким чёртом тебе тут торчать, в богом забытом… — Ой, бля, завали, — она резко перебила его, дёрнула носом и быстро вышла из комнаты, бросив крышку от бутылки на стол. Та отскочила от поверхности, и покатилась по полу. Джисон проводил её взглядом, откинулся на спинку дивана и зажмурил глаза. Один глаз всё ещё плохо видел. Время шло, а жизнь не менялась. Но как-то Джисону не пришла в голову незатейливая истина, что если ничего не менять, то ничего и не изменится. Наверное, может показаться, что такие парни, как Хан Джисон или Крис Чан со всей стойкостью и покорностью примут судьбу и справятся с лёгкостью с её ударами, крошащими порой в крошки черепа. Но это лишь на половину правда. Есть вещи, которым не просто невозможно сопротивляться… но бесполезно. Джисон глубоко и тяжело переживал смерть Кая. Внешне оставаясь сам собой (не считая, конечно, обожжённого тела), внутри он тяжело страдал. Вспоминал их последнюю встречу и испытывал глубочайшее сожаление, что не смог найти в себе сил поступить по-скотски, но тем спасти Кая от своей судьбы — ЗАСТАВИТЬ силой его уйти. Хотя… лично я думаю, что Кай это сделал бы так или иначе. И Джисон, скорее всего, об этом знал, но вина… чувство вины жадно пожирает людей изнутри, не взирая и на какие знания. И это всегда больно. — Ынби! — Джисон громко позвал её. Свежий морской ветер, врываясь в приоткрытое окно, неприятно холодил обожжённое тело. Всё болело, болело всегда. Чтобы чем-то отвлечь себя, Джисон пытался заставлять себя двигаться, и, наверное, именно эта физическая боль, мучительно истязающая всё тело, помогала ему ещё не свихнуться. Ынби говорила, что тут, у моря, подальше от города, голова быстрее придёт в норму. Но Джисон в это не верил. Его мучала бездеятельность, и он ощущал себя бесполезным. Впрочем, это нормально. Я его понимаю. — Что? — Ынби вернулась, остановившись в дверях. Привалилась плечом к косяку и выжидающе уставилась на Джисона, сердито надув губы. На ней дутая жилетка, и Ынби прятала в её ворот подбородок, когда ветер пробирался ей под волосы, жестоко терзая чуть спутанные пряди. — Ну прости, я не имел в виду, что ты… типа… — Живу недостойно? — она улыбнулась. — Забей. Мне семнадцать, а меня уже чуть не убили. Не думаю, что жизнь и дальше меня будет баловать. Но я всё ещё хочу жить. Даже если это будет плохо. Моя маленькая Ынби. Она очень хорошая. Думаю, благодаря ей Хан Джисон сохранял хоть какие-то силы существовать. Она, пожалуй, была для него неким примером и полной противоположностью Каю, который лишь принимал, но никогда не был готов отдавать. — Чан в тюрьме. А я тут… это меня дико бесит. Я так не привык. Ынби усмехнулась и принялась шарить по карманам в поисках сигарет. — Не лечи мне, Хан Джисон. Ты… просто прекрати уже себя жалеть. Хотя бы передо мной. Ты же… — она состроила скептичную рожу, — жив. Чего тебе ещё? — Ничего, — тот в ответ вздохнул, осознавая, что она права, и он слишком много требует от сопливой девчонки. — Я поеду в город. Ненадолго. Кое-что куплю и вернусь… — Дурь закончилась? — уже вслед ей крикнул Джисон, на что она обернулась через плечо. — Если и да, то что? Пожалуешься на меня? — Брось это. Клянусь, если жить хочешь. Осмотрись хорошенько и подумай. Ты бы… видела Джини. Словно живой мертвец. Не думай, что соскочить легко и просто. Тебе только кажется, что ты контролируешь ситуацию. Но это не так. Брось сейчас, Ынби. — Да, папочка, — Ынби в ответ злобно наморщила нос и, хлопнув дверью, вышла, шагая по длинной, деревянной веранде. Тяжёлые ботинки глухо отдавались в полу, и Джисон слышал каждый её шаг. — Дура. В поисках места для себя в этом мире мы (не только я, Ынби или Джисон) часто находим для себя какие-то совершенно неожиданные вещи. Иногда кажется, что уже совершенно нечему удивляться, но пределов, видимо, нет. И то, что образовалось между этими двумя тоже какой-то странноватый нонсенс. Я бы понимал, если бы им было по шестьдесят, но они оставались такими молодыми, а возникшие чувства, сжавшиеся в комок в каждом из них, приняли совершенно твёрдую и нерушимую форму. Не думаю, что когда-нибудь между ними будет больше, чем есть. И это странно. Даже как-то не по-человечески. Хотя… может быть, наоборот, совсем по-человечески? Просто мы забыли, что это значит…? Одно я могу сказать совершенно точно: эти двое защищали друг друга с самой первой встречи, и с той поры ничего в этом плане не изменилось. Наверное, это куда лучше, чем какая-то пошлая любовь. Вернувшись в город, Ынби некоторое время раздумывала, а стоит ли пытаться меня разыскивать. Она не очень хотела (или очень не хотела, скорее) хоть как-то связываться с Томой. За время, что она провела с Джисоном, она о Томе узнала достаточно, чтобы понимать, каким дерьмом это может обернуться. Особенно, наблюдая, в каком состоянии Джисон. Этот мужчина, хоть она никогда и не встречалась с ним лично (то есть, думала, что не встречалась, она ведь не помнила тех моментов, когда Тома накачивал её), вызывал в ней животный, очень реальный и совсем близкий страх. Особенно, когда она смотрела на Джисона и вспоминала, каким он был до поджога. Уничтожать так легко, словно щёлкая пальцами, чужие жизни, руша человеческие судьбы даже не считая людей — за людей — каким должен быть такой человек? Представить было сложно, и Ынби боялась. Хотя не умела ещё быть достаточно осторожной. Всё приходит с опытом. — Чёрт бы… Как бы мне к нему попасть… — она остановилась у высоких ворот, разглядывая аутентичные украшения в виде колючей проволоки, и раздумывая, какие они, люди, что в таких местах работают. Худенькую девчонку, в драных колготках (Ынби зацепилась за что-то, когда вылезала из пригородного автобуса) никто тут всерьёз не станет принимать, а уж к Крису Чану точно не пустят. Оказавшись в таком месте в одиночестве, кутаясь в куртку, она ощутила всю суть жизненных ошибок и поспешно принятых решений, не имеющих под собой чёткого плана. Но… другого способа меня отыскать она не знала. Моего телефона у неё не было, а в старом месте нашей работы никто ничего обо мне уже давно не слышал. Варианты не просто кончились, их больше не существовало. Но Ынби уже влезла в это мутное, вонючее болото, обратно — нельзя, только глубже. И вот она стояла у тюрьмы, переминаясь с ноги на ногу, как лунатик на прогулке, не имея ни малейшего понятия, за каким хреном она сюда припёрлась. Это был тот день, когда она впервые в жизни увидела своими трезвыми глазами Икуту Тому. Она, конечно, знать не могла, что это именно он. Просто мужик, вылез из тачки, натянул кожаные перчатки привычными движениями, поправляя пальцы, словно готовится к чему-то, а следом за ним с пассажирского сидения вылезла женщина. Коротковолосая, она пригладила ладонью топорщащиеся на ветру пряди и закурила. Ынби на них почти никакого внимания не обратила. С отросшими волосами и без синяков на лице, которые сошли, не оставив и следа на коже (но не на сердце), Йевон она не узнала. Она вообще обратила на них внимание только тогда, когда подкатила ещё одна тачка. Кто сидит за рулём, Ынби так и не увидела, заметила только тонкие пальцы, стряхивающие пепел с сигареты через чуть приоткрытое окно. Зато с другой стороны вылезла хорошенькая блондинка с заплетёнными в косу волосами. Ынби, заметив назревающий скандал, спряталась в сторонку, прокручивая в голове схему, как так каждый раз выходит, что она влипает в истории. Странно, что она не обвиняла меня. — Омо… — тихо шепнула себе под нос Ынби, прищуривавшись, разглядывая Йевон, и наконец понимая, кто это. Тогда сердце противно ёкнуло в груди, а инстинкт самосохранения напоминал о себе настойчиво бешеным желанием бежать так далеко, как только возможно. Но она наблюдала из-за угла, пытаясь расслышать, о чём они говорят. Йевон на повышенных тонах кричала на блондинку: «Сдохни, Го Юнха! Умрите в муках ты и твой ёбнутый братец! Я… сама вам сердца вырву!», и всё в таком духе. Блондинка в ответ усмехалась, отвечая что-то совсем тихо. Тома же совершенно на них внимания не обращал, привалившись плечом к водительской двери подъехавшей машины, он что-то негромко обсуждал с человеком, которого видно не было. А Ынби не сводила с него взгляда. «Красивый» — подумалось ей невольно. Просто само собой. Такие вещи подмечаешь особенно тогда, когда это подчёркивает несоответствие. Человек без души и намёка на сострадание должен быть таким? Должен быть привлекателен? Это всё так по-библейски… Крики спятившей при появлении нуны Йевон мало интересовали Ынби, она считала эту девушку спятившей на всю голову. Ей было больше интересен Тома. Но ещё было страшно, что он её заметит. Что бы он с ней сделал? Убил прямо тут, у ворот тюрьмы? Вряд ли за убийство стриптизёрши-кокаинщицы ему бы что-то было… но это был бы даже не самый плохой вариант. Боялась Ынби снова оказаться в лабиринте, где люди охотятся на людей, как на животных, или взаперти в тюрьме с железными засовами, где ожидают своей медленной и чудовищной смерти те, кого вряд ли будет кто-то искать. Прямо как саму Ынби. И тем не менее… он оставил её в живых. А ведь мог мучительно убить. Но не стал. Почему? Ынби ответа не знала. Его знал я. Она ему была не нужна вовсе, это всё из-за меня. Тома так сильно хотел меня держать рядом, что удивительным образом это было похоже на чувства. Не любовь, конечно, и не привязанность, но это желание обладать было очень живым. Все, кто был знаком с Томой, это видели, и это же выводило из себя Йевон. Хотя последнее как раз лично мне казалось довольно забавным. Ну… пока ей колокольню полностью не сорвало, конечно. Что, кстати, не мне судить. Скандальные крики не могли не привлечь внимания, и двое парней в форме выползли из узкой двери по правую сторону от ворот, принялись неспешно выяснять, в чём дело, мрачно переглядываясь и осматривая посетителей этого загородного «курорта». Тома в своей деликатно-равнодушной манере впрочем быстро всё уладил. — Не страшно тебе было сюда так открыто заявляться? — он подошёл к Юнха вплотную, наклонившись и коснувшись губами её волос, сдувая выбившуюся прядь в сторону. Та в ответ вздохнула, задерживая воздух в лёгких. Сложно представить, что она рядом с ним чувствовала. И я до сих пор не знаю наверняка, что именно происходило или могло происходить между ними наедине. Она никогда не рассказывала. Думаю, это было ужасно. — А что ты мне сделаешь? Ты… ничего мне не сделаешь, даже если я прямо сейчас твоей тупой суке в голову выстрелю. Я… — она положила руку ему на грудь и немного оттолкнула от себя, — приехала к брату. Что ты мне сделаешь? Снова пытать станешь? — Всё, что захочешь. Ради твоего любимого брата, — Тома негромко засмеялся и кивнул на ворота тюрьмы. — Теперь ведь дело не только в Джини. Далеко не только в Джини. И даже не в тебе. Твой брат… — Тома облизал губы и сунул в рот сигарету, сжимая фильтр зубами. Прикурил не торопясь, словно растягивая удовольствие, — свернул не туда. Мне жаль, что так вышло, но он спятил, а бешеных собак нужно стрелять. Юнха в ответ несдержанно усмехнулась, резко приблизилась и прижала дуло пистолета к его груди. — Предлагаю начать с тебя. Она говорила и вела себя очень уверенно, хотя хорошо понимала, что по сути угрожать ей нечем. Вот Чан… но он в тюрьме. Однако Юнха прекрасно знала Тому. Стоит ему подчиниться один раз, и будешь подчиняться вечно. Соскочить невозможно. Шансов почти нет. Почти нет. — Знаешь, когда ты такая, то у меня в груди сердце заходится от волнения… — Тома обхватил пальцами дуло пистолета и сильнее прижал к себе. Переводил взгляд с пушки на нуну и обратно, наслаждаясь моментом. — Когда ты такая, я вспоминаю, почему не пристрелил тебя с самого начала. И почему женился на тебе. Девочка… Ынби наблюдала за ними, но почти ничего не слышала. Однако от увиденного странно, почти потусторонне холодели ладошки. Всё дело в понимании, которое приходило с наблюдением. Эти люди совершенно, абсолютно иного уровня. Не те, кто приходит в бордели поглазеть на девок и выебать разочек тело, которое ещё не ебал. Не те, кто, изнывая от скуки, ищет приключений в наркотиках и шлюхах. И даже не те, кто от безделья и извращённости деньгами бегают по лесу с винтовкой, охотясь на людей. Это другой уровень, и на него лучше не попадать никогда. И от осознания этого становилось страшно. И страшно представлять, что может происходить за закрытыми дверьми таких вот семейных пар. Ынби уже хотела всё бросить и вернуться в город, чтобы как-то иначе поступить, лишь бы этот человек с завораживающим профилем не обнаружил её присутствие. Но звук выстрела, приглушённый, но всё равно совершенно отчётливый едва ли не парализовал её. Девушка вжалась в стену, словно стараясь стать с ней одним целым, и несколько секунд изо всех сил прислушивалась. Послышалась ругань, топот тяжёлых, форменных ботинок тюремщиков и возня. Йевон материлась, и сквозь её отборный мат было слышно, как кто-то негромко смеётся. Смеялась нуна, а Тома, прислонившись плечом к машине, прижимал руку к животу. — Дура, тебя же посадят… — Не посадят, — Юнха быстро сунула ему в карман пушку, и тихо шепнула ему в лицо: — А-на-та. Пока нуну тащили внутрь, в здание, а несколько человек суетились вокруг Томы, Ынби пыталась понять, что именно произошло. Но это было в принципе невозможно, поэтому она недоумевала, за каким чёртом нужно было стрелять в человека прямо у тюрьмы. Если только… не хочешь наверняка убить человека, и его смерть — конечный результат, суд, тюрьма — значения не имеют. Тогда в этом есть смысл. Но Юнха промахнулась. А человек в машине, с которым она приехала, ещё до появления охраны сорвался с места, взвизгнув тормозами, и пронёсся на бешеной скорости прямо мимо Ынби. Только тогда она заметила, что это была женщина. Ошалелая Ынби лишь проводила взглядом пролетевшую тачку, и, немного придя в себя, снова выглянула посмотреть, что там происходит. Стоило ей наклониться немного, как цепкие пальцы впились ей в горло и вытащили из-за угла. От неожиданности Ынби сперва растерялась, таращась на Йевон, а та бешено сверкнув глазами, шикнула на неё. — Подслушиваешь? Ты откуда тут взялась? Узнала Йевон её, или нет, Ынби в тот момент даже не поняла. Та просто не дала ей возможности что-либо сообразить, больно ударила по лицу и потащила в сторону машины, где остались стоять двое парней в чёрном и один тюремный охранник курил в сторонке. Томы не было, и Ынби подумала, что его наверное увели внутрь, разбираться со стреляной раной. Мысленно она поблагодарила вселенную, что они не встретятся прямо сейчас. Тому Ынби жутко боялась, хоть никогда с ним даже не говорила. — Психопатка, — Ынби пыталась вырваться, но Йевон держала её крепко. — Пусти, какого… — Стоишь за углом, тихо подслушиваешь. Думаешь, теперь я тебя отпущу? Кого ещё с собой притащила эта потаскуха? Что тут у тебя? — она, со всей дури прижав Ынби к машине, принялась шарить у неё по карманам, ощупывая куртку. Сперва Ынби подумала, что Йевон её узнала, но позже поняла, что та решила, будто она явилась с блондинкой, потому, поддаваясь жгучему гневу, пыталась выместить его на Ынби. Которая теперь внезапно сообразила, что взвинченная дама её точно не узнала. Она выставила руки вперёд, загораживаясь от агрессивных толчков, и замотала башкой. — Остановись, чёрт… я не знаю, о чём ты. И тебя я не знаю. Клянусь… что ты… — Ынби отпихнула её от себя, прикладывая максимум усилий, и выразительно взглянула в глаза. Внутри, по правде говоря, всё тряслось от напряжения, и в голове колотилась мысль, что всё же зря она сюда припёрлась. Но, внимательнее взглянув Йевон в глаза, до неё дошло, что та не просто её не узнала. Эта женщина вообще выглядит одержимой, и вряд ли помнит как её саму зовут. Её холодные глаза, наполненные напускной расчётливостью, совершенно точно не могли принадлежать нормальному человеку. Ынби до того никогда ещё не видела до такой степени обезумевшего человека, а она встречала много долбанутых и поехавших, учитывая специфику её работы. — А лицо у тебя знакомое… — Йевон прищурила глаза, всё ещё не готовая отпустить взвинченную Ынби. — Неправда, — та, как можно правдоподобнее фыркнула. — Не придумывай. Ты… — она, не совсем поддельно (или совсем неподдельно) испуганно глянула на серьёзных парней, что курили рядышком, — отпустишь меня? Я ведь ничего не сделала. — Вот ещё. Ты всё видела, как я тебя теперь отпущу… Хрупкая попытка, конечно, была провалена, и Ынби вздрогнула. Это кошмарная случайность, которая может ей стоить жизни. Воровато осматриваясь, Ынби изо всех сил искала пути к побегу, при этом хорошо понимая, что бежать смысла никакого. Попросту некуда. «Блять, если я не вернусь, то он отправится меня искать… и это очень плохо. Как же эта сумасшедшая меня не не помнит?.. Совершенно не помнит…» — хаотичные мысли толпой родились в голове, сильнее нагнетая панику. Думаю, что если бы не Икута Тома, то в тот день я встретился бы с Ынби прямо там. Я не успел совсем немного, наверное, полчаса. Потому что в тот момент, когда Ёнджун остановился у ворот, и я вылез из тачки, я некоторое время разглядывал следы крови на земле. — Это что? Ёнджун мельком глянул на тёмные следы, уже успевшие слегка подсохнуть, и пожал плечами. — Ебало кому-то разбили. Да мало ли… какая разница. — Уммм… — я помычал и осмотрелся. — А чего ты не нервничаешь? Если тебя Тома тут увидит со мной? Кому первому он бошку прострелит, тебе или мне? Я рассмеялся, а Ёнджун сердито наморщил нос. — Меня тут быть не должно, тут ты прав. Но знаешь… — он помолчал, и я видел, как он думает. На разбитом лице этого парня всё было написано. — Тома такой мрачный последние дни, а когда кто-то заговаривает о Чане, злится, как чёрт. Нервный. Иногда мне кажется… что он боится наделать ошибок. Знаешь, я тебе этого конечно не говорил… — он снова покривился, сомневаясь, стоит ли болтать, а я внимательно уставился ему в лицо, взглядом умоляя не передумать. — Он недавно сюда приезжал. Я его привёз, мы немного поторчали у ворот. Покурили. Помолчали. И он приказал ехать обратно. Словно бы он, типа ну… боялся. Я фыркнул, но тут же помотал башкой, отвлекая внимание от своей реакции. Что угодно, это блять могло быть всё, что угодно, но не страх. Тома никогда и ничего не боится. Ах, я это знал, чувствовал, и никогда, НИКОГДА и ничем этого не изменить. Наверное, он просто передумал. Он ведь личность публичная, и вокруг него в последнее время благодаря Чану и так множество скандалов. Ынби я не успел встретить в тот день, но зато Чана, благодаря доброте Ёнджуна, я увидел. Было немного странно. Я просто… оцепенел в первые секунды, когда наши взгляды встретились. Мне показалось, что мы не виделись сотню лет, или вовсе… впервые видим друг друга. Стало немного неловко. Тогда я не понял, но сейчас хорошо понимаю — попросту у меня не было возможности заполнить пробелы в нашем неокрепшем взаимодействии сексом, как я делать привык. Мы ведь были в тюрьме… И знать не могли, как надолго Чан тут застрял. Мне покажется, что на целую вечность, в течении которой я и сам не замечу, как превращусь в нечто иное, чем сам ожидал. И успею подвести — вновь — почти всех, кого знал. И Чана, и нуну, и Ынби, и блять самого себя. Можно винить судьбу, дьявола Тому, случайности и стечение обстоятельств, чёртову несовершеную систему мироустройства, политику и социум. Можно. Но виноват я один. Во всём виноват лишь я. Во всём, что сделал, и что не сделал тоже. Я признался не сразу, но признался. Что я чудовище. Но это будет немного позже, а в тот день я осторожно присел напротив Криса, сложив руки на столе. И взгляд невольно упёрся в его руки, украшенные наручниками. Дурно, конечно, но я мимолётом подумал о том, что было бы здорово использовать их немного не по назначению. Не прямо сейчас, попозже, конечно. Пара мгновений из своей прошлой жизни (которая теперь казалась сном или вообще чужой жизнью) всплыли в воспоминаниях, заставляя прикусить губу, воображая в голове на месте незнакомых мужиков, с кем приходилось спать, Чана. Ну и всякое такое плыло в голове само собой, и мне пришлось пришлось самого себя одёрнуть, напоминая, где я и в каком положении вообще Крис. — Дерьмово выглядишь, — я слабо улыбнулся, пытаясь не показывать волнения. — Ты тоже, — Чан пожал плечами. — Кто тебе сказал? Я махнул рукой и осмотрелся. Позади у двери дежурил коп, нас даже наедине не оставили, будто в этих четырёх стенах есть, куда бежать. — Случайно услышал, как парни трепятся. Крис, — я немного наклонился вперёд, опираясь локтями на стол, — Тома приходил? — Нет. Думаю, что и не придёт, — он неопределённо покачал головой. — Почему это? — А зачем? Он к этой истории официально никакого отношения не имеет. Кто я такой и для чего ему встречаться со мной? — Да, но… — я запнулся. Это правда. — Разве ему нечего сказать? И он же вроде… что у него вообще с этой девкой… — Ревнуешь? — Чан усмехнулся. Он, конечно, пошутил, но мне как-то неприятно кольнуло внутри. То ли оттого, что он так по-дурацки шутит, то ли оттого, что некоторая правда в этой шутке была. Не знаю точно, просто стало паршивенько. — Если он придёт, то только из-за неё. Ради себя самого не пойдёт. Думаю так. Тут, — он покривился, кивая на дверь, — много его ребят сидит. Плохо, что я тут, прятаться тут негде. Мы говорили тихонько, и я, порой оглядываясь на дверь, осторожно прикоснулся к его руке. Просто дотронулся пальцами до сбитых в болячки костяшек, хорошо понимая, что за жизнь он сейчас проживает там в камере. Всё плохо, и не смотря на это… он не выглядел подавленным. Уставшим, заёбанным, избитым и чертовски озадаченным — да. Но я про себя подумал, что тогда, когда он работал на Тому, а его сестра не могла вырваться из жадной, ублюдочной, садисткой хватки, то выглядел Чан куда ужаснее. Был похож на манекен, словно из него душу высосали. И теперь всё иначе. Свобода делает людей красивыми. Сексуальными. Привлекательными. Интересными. Даже если это свобода за решёткой. Такой вот стрёмный парадокс. — Что-нибудь… — я замялся, раздумывая, спрашивать ли, ведь пользы то от меня… какая может быть польза… — Мне нужно что-то сделать? На моё удивление, Крис немного нахмурился, а я то ожидал, что он рассмеётся мне в лицо. — Ну… Хёни, — он поджал губы, слегка улыбнулся. — Я бы мог тебя попросить, но ты ведь никогда не послушаешься меня. — А ты попробуй. — Можешь ты мне поклясться, так, чтобы я поверил, что ты больше никогда не станешь иметь с ним никаких дел. Я слегка оторопел. Признаться, я считал, что между нами не такие отношения. А какие?.. ну… как сказать… я не чувствовал, что такие клятвы кому-то из нас нужны. Он ведь мне доверял. Или я думал, что он мне доверял? Я был глуп, влюблён, и искренне полагал, что этого достаточно, даже если я и сплю с кем-то на стороне. Или мне приходится спать. Я не считал это циничным или пошлым, мне казалось, что искренней любви достаточно. Я ошибался. Скорее всего, я позабыл о том, что я человек, куда раньше, чем случилась встреча с Томой. — Ты имеешь в виду… я не стану с ним спать, если ты об этом. Не стану. — Окей, но я не совсем об этом. Ты… мне кажется… боже… — он рассмеялся, а охранник сразу напрягся, внимательно уставившись на него, даже дёрнулся от неожиданности, когда Чан внезапно принялся ржать. Я ему поклялся, а сам не понял, в чём. Тогда не понял, и только со временем до меня дошло — он боялся, что однажды я поддамся тому, что ощущал рядом с Томой и на что совершенно никак не мог повлиять. Останусь с этим мужчиной, потому что сил полностью от него освободиться у меня попросту не хватит. И эти опасения были совершенно не беспочвенны. Я просто был недалёким, слепым подростком, и поддавался лишь своим собственным чувствам, которые до конца то и не осознавал. А Чан лучше, чем кто-либо понимал, что освободиться можно только с наступлением смерти. Меня, его или Томы. И свободу можно получить только таким способом. Свободу от этого человека. А я влип знатно и по самую шею. И мне даже… это нравилось. Я поклялся Чану, сам не зная в чём. Но это лучшее, что я мог для него сделать. Чёрт, я… я мог бы быть хорошим. Мог бы быть таким, как, например, Ынха — полезная, заботливая. Она делала всё, что просил Крис, она ради него из кожи вон лезла, даже рисковала своей жизнью, только вот почему-то любви она этим не заработала. Признание и благодарность — пожалуй. И я с тех пор и до сегодняшнего дня задаюсь вопросом — а оно того стоило? Хотя многие человеческие стремления для меня книга за семью печатями. И тут, думаю, не Тома виноват. А я сам. Ынха была хорошая. Если бы не Крис, мы могли бы подружиться. Если бы не Тома, мы никогда бы не встретились. Если бы не я… Так много людей влияет на судьбу человека, просто жуть иногда берёт. Никогда не ныряйте в этот омут, пытаясь разобраться, можно свихнуться. — Что делать с той женщиной? Что ты с ней будешь делать? — странно, но, не смотря на положения Криса, я спрашивал именно так. Так, будто у него на руках все карты и он может сходить так, как ему вздумается, ведь любой его ход будет выигрышным. Хотя… всё же думаю, что в некотором смысле так оно и было. — Нет смысла суетиться. Тюрьма это, конечно, дерьмово, но это ненадолго. Тома не успеет прийти в себя, как я выйду. Знаешь… это огромный минус, если хочешь быть публичной личностью. Так что подумай об этом на будущее. — Что?! — я ошарашено усмехнулся. — О чём мне думать? Я ни черта не умею, о такой жизни, как у Томы никогда и мысли не допускал. Я поднял на Криса осуждающий взгляд, считая, что он надо мной издевается. Но он не издевался. Он и впрямь считал, что у меня был выбор. Наверняка, он у меня и был. Только он мне был не нужен. Я такую жизнь, как у Томы, не выдержал бы. Слишком много условностей. Быстро надоело бы. — Просто имей в виду, что выбор пока есть. Окей? — Окей, — покорно согласился я. — Крис… — я замолчал, терзая губу, и вздохнул. — Ты ведь выйдешь скоро? Да? — Кто тебе опять лицо разбил? — проигнорировал он мой вопрос, и я раздражённо цокнул языком. — Мне скучно. Это пустяки, пройдёт. Лишь бы… — «боже, что я несу», — чувствовать себя живым. Не могу иначе. Наплевав на охранника, я накрыл своими ладонями жёсткие от ран руки Криса. Сравнил наши разбитые пальцы. Совсем разные. Или мне казалось, что раны разные, потому что его — полученные в неволе, а мои — моё личное решение. — Хорошо. Я понял. Хёни… я выйду, — он тихонько отозвался лёгким прикосновением, как раз в тот момент, когда охранник жестом дал понять, что время вышло. — Скоро, не бойся. Просто сдержи клятву, дождись меня. — Обещаю. Мы и не прощались даже в тот день. Словно не расставались. Наверное, знали оба, что он не лжёт, и не пытается облегчить расставание ненастоящими обещаниями и громкими словами. Он выйдет. Правда потом снова сядет, но уже после всего случившегося с Томой. Это другая история. Может, однажды я и её расскажу. Я хотел бы его поцеловать, и мне было бы плевать на охранника, на сотню охранников. Но не думаю, что Чан бы мне позволил это сделать. Так повелось у нас с самого начала — мне было глубоко плевать на окружающий мир, а Крис меня спускал на землю, когда я заигрывался. Что случается, кстати, часто. Я этим не горжусь. То есть… не то, чтобы горжусь. Просто думаю. — Позвони, пожалуйста. Не держи меня в неведении, я ведь схожу с ума. Окей? — попросил я его напоследок, умоляюще глядя в глаза. Чан хмуро улыбнулся и кивнул. Он мне не позвонил сразу, но не потому, что заботился обо мне или типа того. Не из-за переживаний. А попросту замотался. Забыл. А когда вспомнил, прошло порядочно времени, и смысла куда-то торопиться вообще уже не было. Я не злился, это было мне очень понятно. Шагнув за ворота, я осмотрелся в поиске машины Ёнджуна, но в пределах видимости её не обнаружил. Постоял немного, закурил и нервно цокнул языком. Этот парень вполне мог меня и бросить тут, в этом захолустье, если Тома приказал ему заняться делами. Я постоял немного, топчась на одном месте. Курил, ощущая как липнет тонкая сигаретная бумага к обветренным губам, когда я их облизываю на ветру. Лицо болело, но как-то отстранённо. Я эту боль ощущаю с тех пор всегда. Не потому что меня бьют, а потому что её уже не вытравить из-под кожи. Как-то ни одной дельной мысли в голову не приходило, и я попёрся пешком вдоль шоссе, таращась себе под ноги, провожая взглядом мусор, который ветер гонял по обочине. Я думал о Чане и о Томе. Хотелось срочно вырасти. Хотелось ощутить в руках власть, которая была у этих людей. Хоть мизерную её часть, хотя бы кончиками пальцев прикоснуться к этому чувству собственной значимости. До одури, до боли в суставах. Боже, руки и лицо болели, но хотелось бежать. Бежать вдоль шоссе, пока не попаду в будущее, в котором, вопреки всему происходящему, я был более, чем уверен. Я так его ждал. И у меня на руках были все шансы. Не у всех они были. Не у всех были вообще хоть какие-то шансы. Только… мне на это было глубоко похуй. Раздумывая об этом, о Чане, о его взгляде, таком чистом и прямом, я надумал позвонить. Звонил, затаив дыхание. Очень не хотелось набирать этот номер, но другого у меня не было. На моё удивление, на том конце послышался незнакомый голос. — Ты кто? — я проигнорил мрачное «алло», после которого последовало в чей-то адрес невнятное бормотание, в котором я расслышал сердитый мат. — Где Бомгю? — Не надо грубить, — спокойно отозвался голос. Он не хамил, не звучал вызывающе или дерзко, даже наоборот. Но я в нём отчётливо слышал интонации нетерпения. Этому человеку и впрямь грубить не стоит. Я впервые говорил с Со Чанбином. Хорошо, что я додумался сразу ему назвать своё имя, услышав его, он моментально сменил тон, счастливо присвистнув в трубку. — Джини! Лучшая половина Чана! — Лучшая половина?.. — рассеянно повторил я за ним, вяло соображая, что несёт этот шизоид. — Мне нужен Бомгю. Это ведь его номер… Да? — уже не очень уверенно уточнил я. — Его. Но его тут нет сейчас. Ты… — я слышал, как в паузе он закурил, не торопясь продолжать и глубоко втягивая в лёгкие дым, — не бойся, можешь мне доверить, что там у тебя. Мы ведь с Чаном… друзья. — Хех, — я мрачно усмехнулся. Нет у Чана никаких друзей. Есть только временные решения. А я не слышал от Чана ни разу имени Со Чанбина, хотя с чего бы ему вообще со мной подробностями делиться. Доверять бы этому парню я не стал, всё же не совсем уж я болван был даже тогда, но встретиться с этим парнем всё же согласился… потому что было скучно, и начало казаться, что я занимаюсь хернёй, пока Крис в тюрьме. Тогда я познакомился с Чанбином, и это одно из самых сомнительных знакомств в моей жизни.

🖤🖤🖤

Юнха, откинувшись на спинку, смотрела перед собой упрямо, немного вызывающе и даже не думая отводить взгляд от полицейского, что сидел напротив, пытаясь понять, для чего жена такого непростого человека, как Икута Тома, стреляла в своего же мужа. Но она только качала головой на все вопросы и улыбалась. — Разве тут не должно быть стекла? — Какого стекла? — коп удивлённо приподнял бровь. — Через которое мой муж мог бы за нами наблюдать, — как ни в чём не бывало пожала плечами Юнха. — Нет, такого тут нет, — равнодушно отозвался тот. — Тогда приведи его и посади здесь. Всё, что он скажет, клянусь, я подтвержу. Давайте, офицер… — она наклонилась вперёд, звякнув о край стола наручниками, — приведите его сюда. Ну же. Я ведь не смертельно его ранила. И уверена… — она закатила глаза и вздохнула. Но скорее облегчённо, чем устало, — что он будет счастлив ответить на все ваши вопросы. Приведите его, офицер. Юнха дёрнула уголком губ, пристально уставившись копу в глаза. Тот молчал, совершенно не скрывая, что раздумывает над её словами. Поднявшись со своего места, он покачал головой на её удовоетворённый вид и вышел. Ждать в одиночестве — одно из самых утомительных мероприятий, какие только можно придумать. Но Го Юнха ждать умела, жизнь её этому быстро обучила. И это, надо сказать, дерьмовый опыт, хоть и полезный в её жизненных реалиях. И она ждала, тоскливо, монотонно позвякивая звеньями застёжек наручников. Ждала до тех пор, пока в дверном проёме не показалась до тошноты знакомая фигура. Тома, рукой придерживая повязку, которую заботливо наложили тюремные врачи, подчиняясь весьма категоричному приказу не поднимать шума, остановился у стола. Тяжело дыша, он медленно присел напротив своей жены, и та пристально осмотрела его. — Ты вспотел. Больно? — Что ты хочешь? — Хочу, чтобы твоя придурочная шавка отозвала обвинение. Отпусти моего брата и твоя репутация не пострадает. Клянусь, Тома. Я уйду и ничего не сделаю. Отдай мне моего брата. Коп, остановившийся возле двери, тихо и с каким-то ужасом в глазах слушал их туманный диалог. Ему, как и любому нормальному человеку, было страшно представить, что на самом деле происходит в отношениях этих людей. Подобные вещи, слишком далёкие от человеческих, вызывают в людях несколько потустороннюю боль где-то в области груди. Потому что подобные взаимоотношения нельзя объяснить, пока не опробуешь их на себе. А пробовать такое дерьмо я не посоветовал бы никому. Уж лучше наркомания, хотя бы можно соскочить, если постараться. А тут… не соскочить никогда. И от осознания этого в ужасе потеют ладошки. — Нет, — коротко отозвался Тома, стараясь сохранять равнодушную маску на лице и не пропускать в мимику болезненные спазмы, искрящиеся от ранения по всему телу. Выдержка у него… завидная. Боли он никогда не боялся. Мёртвый внутри, мёртвый снаружи… — Подумай, я пока посижу. Пару дней подумай, я буду молчать. Но потом заговорю, если ты мне откажешь. Заговорю не только я. — Твоё слово против моего? — он внезапно блаженно прикрыл глаза. Рана болела, но видеть перед собой эту женщину, слушать от неё угрозы, ловить на себе жёсткость её взгляда — он был счастлив. — Сгниёшь в тюрьме или того хуже… в психушке. Я устрою. — Возможно, — Юнха утвердительно кивнула, хорошо понимая, на что способен этот мужик. — Но прежде, чем это случится, я сделаю всё, что только смогу, чтобы нахрен уничтожить твою репутацию. — Удивительная ты женщина. Не даром моя жена. Почему… — он свободной рукой пошарил в кармане пальто, выискивая сигареты. Вытащил пачку и положил перед собой, одной рукой пытаясь достать оттуда сигарету. — Почему раньше этого не сделала? — Зачем спрашиваешь, если знаешь ответ? — она, устав наблюдать, как он ковыряет пачку, вытащила для него сигарету и помогла прикурить. — Я ненавижу тебя, мечтаю, чтоб ты сдох, как бешеная собака. Но мы оба знаем, что шансов против тебя у меня не много. Но я буду делать всё, что могу, если ты станешь угрожать моей семье. Чан моя семья. Отпусти его, иначе я себя не пожалею, лишь бы достать тебя. На некоторое время Тома задумался. Ему дорога была его репутация, она означала хорошие, полезные знакомства, за которыми открывались нужные двери по щелчку пальцев, означала бОльшие возможности, чем у кого-либо, приятную, ощутимую власть, почти осязаемую, поиски новых горизонтов, в которых Тома нуждался, которые ему были жизненно необходимы. Ради этого он много работал. И эта женщина готова — а самое главное имеет возможность — эту репутацию, если не уничтожить, то значительно повредить. Потому он и задумался, пуская в спёртый, тюремный воздух душной комнаты размытые облачка сигаретного дыма. Юнха терпеливо ждала, не выражая на своём лице ни одной эмоции. То есть, хорошо скрывала страх. Перед Томой всегда и все в разной степени испытывали страх. — Честно… — наконец изрёк он, тяжело откидываясь на спинку стула. — Я очень хочу видеть Чана в гробу. Он не просто предатель. Он ещё и вредитель. А вредителей надо травить, давить и всячески избавляться. Я много о нём думаю в последнее время. Больше, чем нужно, и больше, чем хотелось бы. И это меня удручает, я даже забросил некоторые свои ритуалы. И я… — он тоскливо и с почти натуральной грустью взглянул ей в глаза, подпирая рукой голову. Тонкая струйка дыма его сигареты тянулась от его пальцев, путаясь в волосах, оседая на них пряно-горьковатым запахом. — скучаю по тебе… Тома лукаво улыбнулся, сверкнув своими тёмными, тягучими глазами. Каждый такой его взгляд ощущался, будто на голову вылили тонну липкого, горячего и блестящего мазута, обволакивающего тело, словно вторая кожа. Ни отмыться, ни выбраться. Никогда. Вечная ловушка. — Отвечай, не пытайся меня отвлечь, — никакими взглядами, никакими искренними признаниями Го Юнха не сбить с толку. Никогда не встречал женщины ледянее, клянусь. Я бы поддался Томе, и даже пытки позабылись бы. Я не такой сильный, как нуна. Ей равных в выдержке нет, потому то она и была всегда для Томы идеальной женой. Союз, благословлённый Люцифером. Если бы он существовал. — Если ты вернёшься ко мне, даю слово, Чан выйдет на свободу. И при условии, что ты поможешь вернуть мне Джини. Юнха моментально замолчала. Вся она как-то даже напряглась, как натянутая струна, непроизвольно сощурив глаза, впиваясь взглядом Томе в лицо. Тот в ответ рассмеялся, но тут же застонал, рукой зажимая рану в боку, и губами стискивая сигарету. — Ты смешная, — продолжил он, отдышавшись. — Наивная, хоть и пытаешься всех убедить в обратном. Ты любишь свою семью, и это тебя убивает. Не думала же ты, что я этим не воспользуюсь. Боже, выражение твоего лица прекрасно. В целом… — он, опираясь рукой на край стола, с трудом приподнялся и выпрямился. Юнха заметила, как повязка на ране уже пропиталась кровью. Не было понятно доподлинно, терпит ли он эту боль, или же вовсе её не чувствует. Но рана выглядела хуже, чем Тома себя вёл в отношении неё. Как ни в чём не бывало он продолжал: — Выбирай, моя вторая половина. Либо Чан сидит, и сидеть он будет так долго, как только это возможно, быть может, даже целую вечность, пока не сдохнет в выгребной яме. Или ты отдаёшь мне Джини, приходишь и встаёшь на колени передо мной сама, и Крис выходит. Клянусь, что никакого тут подвоха. Я не стану… — он облизал губы и затушил в дешёвой пепельнице окурок, — тебя наёбыаать. Ты знаешь. Тома несколько раз глубоко и медленно вдохнул, прикрывая глаза, развернулся к двери и кивнул копу, чтобы тот открыл. Парень, наблюдавший самый странный и самый, пожалуй, страшный разговор в своей жизни, молча выпустил его и сам вышел следом, оставляя девушку в одиночестве. Наедине с чудовищным предложением. Впрочем, она была готова к чему-то подобному. Но быть готовым вовсе не означает, что принять реальность будет просто. А реальность знатно схватила за жопу. Нуна могла бы, конечно, просто прийти к Томе с предложением, стрелять в него было совсем не обязательно, но очень, очень сильно хотелось. Хотелось дать понять, что намерения более, чем серьёзны. И Юнха готова убить. И она была готова. Только Крис не простил бы, сядь она в тюрьму за Тому. Юнха так отчаянно любила свою маленькую, больную семью, что готова была положить на алтарь себя саму. И я… я тоже был её частью, хоть и никогда ничего для этой женщины хорошего не сделал. А она мне доверилась, хоть я и предавал, любила, хоть я и не заслужил. Тома заставил её выбирать между Чаном и мной. Юнха ощущала себя проигравшей, попав в цель. Впрочем, она ощущала себя проигравшей всегда, что бы ни делала. Рядом с Томой. — Айщщ! — сердито прошипела себе под нос Юнха, в бессилии ударяя кулаками по столу. — Надо было тебя убить. Мразь… Теперь эта идея не казалась такой уж глупой. Убить его и все игры закончатся совсем. Для неё. А может и для Чана тоже. Тома лишь бросил короткий взгляд на Йевон, не произнося ни слова. Та нервно дёрнула плечом, но сдержала истеричный порыв взбеситься и побрела за ним следом. Думаю, что такой фанатичной одержимости человеком, как у Йевон я ещё ни разу в жизни не встречал. Она любила его совершенно безумно. Йевон ничего не сказала об Ынби. Даже словом о ней не обмолвилась. Любую особу, кто хоть как-то мог бы заинтересовать объект её поклонения, она не подпустила бы и на милю, будь у неё такая возможность. Но и отпускать девчонку она тоже не хотела. Потому двое парней, что привезли их сюда, попросту запихали её в багажник. Если бы я приехал чуть раньше, если бы застал эту сцену, то моей бедной Ынби не пришлось бы близко знакомиться с этой чудовищной женщиной. Но я не знал. И предположить даже не мог. Хотя какой смысл себя пытаться оправдать… — Не вздумай случайно кому-то сболтнуть, что тут случилось, — мрачно буркнул Тома, уже усаживаясь в тачку. — Вообрази… Блять… — он запрокинул голову, откидываясь на сидение. — Представь, что со мной будет, если все узнают, что в меня стреляла собственная жена. Моя жизнь превратится в ад. Ну… то есть… — он внезапно рассмеялся, зажимая рукой рану. И Йевон засмеялась вслед за ним. Они уже в аду. И в нём им обоим хорошо.

🖤🖤🖤

— Кто звонил? — Бомгю бросил на стол перед Чанбином грязные перчатки. — Ты что делал? — тот брезгливо поморщился, глядя перед собой. — Грязь убирал. На мой вопрос ответь. Чанбин облегчённо вздохнул, не скрывая расслабленной улыбки и поманил его рукой. Он старался держаться и не срываться на него за случившееся. Просто потому, что ещё точно не знал, что именно тот делал наедине с Томой. И хотел бы выяснить. Но Бомгю молчал. Ни единого слова из себя не выдавил, и вновь заперся, как отшельник. Всё время проводил на конюшне, оправдывая себя тем, что Чан в тюрьме, и ему следует за всем следить, чтобы нигде не допустить косяков. На деле же Бомгю попросту снова прятался. И это бесило самого Чана. Но было очень удобно Чанбину — не приходилось разыскивать парня повсюду, когда тот понадобится. Тем более тот от него не прятался, и даже не отказывал в быстрой, мимолётной близости, пытаясь в ней немного отвлечься. — Хёнджин. Бомгю противно поморщился, услышав моё имя, и тяжело вздохнул. — Ничего ему не давай. Это игрушка Чана, вот пусть с ней сам и возится… — А он ничего у меня не просил, — Чанбин пожал плечами, поймал Бомгю за руку и крепко сжал запястье, не позволяя отстраниться. — Он искал тебя. — Логично. Ведь он звонил на мой телефон, — сердито хмыкнул Бомгю, пытаясь освободиться. — Не груби мне, — тихо шепнул Чанбин, глядя на него снизу вверх, не отрывая взгляда. — А то что? Чану пожалуешься на меня? — Бомгю закатил глаза. — Хотел бы, уже бы пожаловался. — Я не стану, как ты сказал «жаловаться», — Чанбин покривил ебало, представив себя жалующимся. — Но я скажу, что ты путаешься с этим мужиком. Я обязан сказать, сам знаешь. И Чан, и Юнха тебе очень доверяют. Как насчёт Юнха, Бомгю? Тот как-то неестественно вздрогнул при упоминании имени нуны, и скупо поджал губы. Ответить было нечего. То есть, ответить он мог, мог всё рассказать, но отчего-то никак не мог избавиться от засевшего в голове образа тихой полуулыбки, расслабленных движений пальцев, зажимающих сигарету, и голос… ровный, спокойный, и говорил этот человек так, будто всё о Бомгю знает. Хотя, Бомгю подозревал, что так оно и есть, и это его одновременно и пугало, и притягивало, как блять магнитом. Этот мужчина вызывал неумолимое желание себя узнавать. Бомгю ненавидел его за всю ту боль, что он причинил его любимой нуне, но слушая его голос, наблюдая за его мягким профилем, окутанным сигаретным дымом… его хотелось. Хотелось взять всё, что он предложит, отдавая взамен всё, что только имеешь. И в этом Бомгю не мог признаться даже себе. И на вопрос: «За каким хреном ты с этим парнем вообще вёл какие-то беседы, вместо того, чтоб выстрелить ему в голову, как ты и намеревался с самого начала?!» у Чхве Бомгю никакого ответа не было. — Юнха тут не причём. Не вздумай её трогать, — непривычно резко и грубо Бомгю вырвался. — Нечего мне рассказывать, понял? Ничего не было. Я мог сдохнуть, а мог выжить. Я выбрал жить, окей? Что ещё ты от меня хочешь?! Чанбин прикусил губу, слушая эту сбивчивую, совершенно не убедительную речь, мало напоминающую речь уверенного в себе человека. — Это Икута Тома. От него просто так не уходят. Я бывал у него в гостях, занятный дядька. А ты что думаешь? — в какой-то момент Чанбин ощутил стойкое желание схватить этого парня за горло, бешено прижать к столу и выдавить из него ответы. Он бы так и поступил, если бы не был уверен, что это будет большой ошибкой, результатом которой станет потеря не только ловкого, симпатичного любовника, но и талантливого союзника, с которым хоть и сложно работать, всё же пользы имелось больше, чем вреда. Потому Чанбин ласково улыбнулся. — Я не стану на тебя стучать, или типа того. Но детка, — он подошёл к нему сзади и обнял обеими руками за шею, прижимаясь губами к самому уху, — поделиться со мной мыслями ты должен. Иначе в какой-то момент, когда это будет необходимо, я не смогу тебе помочь. Бомгю тяжело вздохнул, и Чан ощутил, как он в его руках расслабился, словно наконец решился отпустить накопленную в теле усталость. — Я не лгу. Нечего рассказывать… Я не знаю. Клянусь, думаю об этом каждый день, но не знаю, что с этим делать. Мне кажется… — он облизал пересохшие губы и махнул рукой. — Похуй. В этом нет смысла. Нечего тут обсуждать, этот парень больной, и он заражает всё живое вокруг себя. Бомгю сказал и снова вздрогнул. Сказал, понимая, что это чистая правда, но не смотря на эту ёбнутую правду он всё равно думает лишь о словах Томы. Какой-то дерьмовый парадокс, выхода из которого нет и быть не может. Захотелось забыться. — Выпьем? — тихо спросил Бомгю. Чанбин кивнул, осторожно касаясь кончиками пальцев изящной скулы, убирая за ухо непослушные, выбившиеся из хвостика пряди мягких волос. — Удивительный ты парень, Бомгю, — шепнул он ему в ухо. Его можно расколоть, просто нужно терпение, ведь Бомгю недоверчивый. Чем же, чёрт, этот ебанутый мужик так сильно его зацепил?! Такого, вечно одинокого, вечно в себе, вечно подозрительного и скептично настроенного… Матерь… Тома чёртов колдун, не иначе. И так ведь могло показаться. Я то знаю. — Не надо подлизушничать, я о себе всё и так прекрасно знаю, — тихо возразил Бомгю. — Правда? А ты знаешь например… — Чанбин положил ладонь ему на лицо, цепляя кончики пушистых ресничек, провёл пальцами вниз и прикоснулся к пухлым губам, ощущая подушечками пальцев, какие они горячие, чуть шершавые от ветра, — что у тебя сладкий рот. Особенно приятно, когда ты сосёшь. Губы у тебя… фантастические. Вот так, — он просунул два пальца ему в рот, не встречая почти никакого сопротивления. Пару секунд Бомгю всё же раздумывал, но, сам в этом не отдавая себе отчёта, нуждался в комплиментах, даже если не верил в их правдивость. А у Чанбина хорошо получалось ему льстить. Бомгю обхватил губами его пальцы, слегка всосав их поглубже. Языком он проходился по каждой фаланге, ощущая во рту вкус сигарет. Не задумываясь о том, как пошло это звучит и выглядит, он прикрыл глаза, вылизывая ладонь, зажимающую ему рот. Хотелось избавиться побыстрее ото всех посторонних мыслей. Бомгю не привык сомневаться. Тем более в себе, а теперь сомнение тенью повисло у него за плечами, заглядывая ему прямо в лицо. И это дико бесило. Зато приятно и мягко заводило тяжёлое дыхание, горячими поцелуями оседающее на ушах и шее, спускаясь к плечам. — Видишь, ты куда чувственнее, чем сам о себе думаешь. Куда сексуальнее. Не нужно в себе сомневаться. Правда? Что скажешь? Скажи что-нибудь… — Чанбин вытащил пальцы у него изо рта, мокрой рукой ухватил за подбородок и грубовато развернул лицом к себе, сжимая пальцы на шее. — Обойдёшься. Мне сказать нечего, — упираясь лопатками в стену, Бомгю смотрел на него с вызовом, ощущая в их взаимодействии некую игру в «кто сильнее», и это его явно забавляло. Ему нужно было куда-то выплеснуть давящую изнутри противоречиями невыраженную дилемму, и в этой агрессивной близости он вполне усматривал для себя возможность. Ведь было можно… — Ты сошёл с ума так себя со мной вести, — сокрушённо качая головой, Чанбин обеими руками слегка сжал его горло, пальцами пробираясь в волосы. — Я с тобой очень хороший. Но это в любой момент может измениться. Понимаешь же? Крепко ухватив его за волосы, Чанбин резко нагнул его, заставляя сесть на колени. У него было в голове два варианта развития событий, либо Бомгю, взбесившись, откусит ему член, оставив подыхать в этом богом забытом месте от потери крови, либо ему настолько паршиво, что подобный половой контакт позволит ему снять с себя незримое чувство вины, в котором он так малодушно стремается признаться даже самому себе, и которое было таким очевидным для самого Чанбина. Лишь причины он не знал… и бешено мечтал выяснить. — Ты же знаешь, что угрозы твои и воны не стоят, — покусывая и без того уже покрасневшие губы, Бомгю усмехнулся, слегка покачав головой. Подняв на Чанбина взгляд, наблюдая за выражением его лица из-под густых ресниц, он улыбнулся, расстёгивая ремень на слишком тонких для холодной погоды брюках. В улыбке на раз читалась издёвка. — Ты мне ничего не сделаешь, даже если тебе очень захочется. Ведь тогда Крис тебя придушит. Не так? — он саркастично приподнял бровь, прижимаясь губами к напряжённому члену, затянутому эластичной тканью трусов. — Но член у тебя что надо. Так что пользуйся моей добротой, пока я позволяю. Чанбин слушал его, не сводя взгляда с его нежного лица, и не в силах подавить сладкую улыбочку, которая невольно расцветала на лице, подобно одуванчикам на солнце, стоило этому изящному хамлу раскрыть свой грязный, невоспитанный рот. Не важно для чего, для того, чтобы спиздануть гадость или же, чтобы эротично обсосать головку члена, главное, что это доставляло Чанбину удовольствие. И под угрозой потери этой затейливой игрушки он напрягся, потому и мечтал выдавить из него всю правду о встрече с Томой. — И ты будешь скучать, если меня не станет? — Чанбин обеими руками зарылся в длинные волосы, избавившись от ненужной резинки, перехватывающей гладкие пряди, и со всей дури прижал Бомгю к себе лицом, заставляя вдыхать свой запах. Он чувствовал, как тот плотно прижимается губами к стволу пениса, и как его частое дыхание нагревает яйца. Руками упираясь в стройные бёдра, затянутые в дорогущие брюки, Бомгю не без усилий немного освободился от жадной хватки чудовищно сильных рук. — Да куда же ты денешься, — фыркнул он, стаскивая с него трусы и освобождая для себя очевидно изнывающий от желания член. Хотя Чхве Бомгю как никто другой знал, куда этот парень может деться. Как и множество других парней, что его окружали. В могилу. Но промолчал об этом. Вместо этого высунул язык и нарочно едва ощутимо коснулся самого кончика покрасневшей от напряжения головки. — Пока тебе со мной хорошо, хуй ты куда-то свалишь. А хорошо тебе будет столько, сколько мне захочется. Говоря подобное, сам Бомгю мало задумывался, что целью его было не столько завести Чанбина — для этого в целом особенно стараться было не обязательно — а скорее ему хотелось напомнить себе, что он ещё может что-то решать, на что-то влиять, и от него что-то зависит. Это было совершенно ему не свойственно, подобное пошлое поведение, но в нём он отчаянно искал себя самого. Заблудившись в самом себе, Бомгю ощущал страх. — Сосёшь, конечно, ты невероятно. Даже страшно иногда… — Чанбин усмехнулся, не выпуская из рук взлохмаченную голову. — Но… Он не договорил, замолчал, закрыв глаза, а Бомгю поднял на него взгляд, ожидая продолжения, но не отрываясь от заглатывания поглубже затвердевшего до предела члена. — Ничего, не бери в голову. Продолжай… Ты хорошо сосёшь. Мелькнула у Чанбина в голове мысль спровоцировать этого мальчика на чувства, но он передумал. Наверное, в тот момент ему не хотелось становиться совсем уж ублюдком. Хотя, как по мне, так это тщетные старания. Стоя на полу на коленях, Бомгю смотрел на этого парня перед собой, скользил взглядом по его телу, ощущая, как член толкается в самое горло, а на глаза наворачиваются слёзы, ведь так трудно сдерживать рвотный рефлекс. Бомгю всё ждал, когда голова опустеет, когда останется только животная жажда, ведь людей так легко сбить с толку сексуальным возбуждением. И он никогда в жизни бы не взял в рот у того, с кем рядом не чувствовал бы свою собственную сексуальность. Чанбин ему не нравился. То есть, человек он был говно, Бомгю это знал, он и сам себя подарком судьбы не считал, ведь он парень рациональный. Но Чанбин очевидно давал ему то, чего Бомгю не получал больше ни от кого. Давал некую свободу действий, при этом ограничивая со всех сторон. И самое важное, что под ним Бомгю и впрямь ощущал себя желанным, хоть тот и был по большей части груб и невнимателен. Или так только казалось… Самого Чанбина же дико увлекала эта игра с огнём, ведь этот парень слов на ветер не бросал, а его угрозы обычно сбывались. И было приятно слегка доводить его, наблюдая при этом, как он поддаётся на провокации. Нервы щекотало, а секс случался горячим и волнующим, даже если получалось очень быстро. — Лучше скажи мне, Чхве Бомгю, ты думаешь о том, что дальше? О жизни, о будущем… Думаешь? — Да ты что, Чанбин, спятил? — Бомгю, вскинув брови, с явным охренением в глазах, уставился ему в лицо. Ладони он положил ему на живот, пальцами невольно забираясь под водолазку, плотно, как вторая кожа, обволакивающую тренированное тело. Трогать его было приятно как в одежде, так и без. — Какое будущее? Ты что ли…фильмов пересмотрел?.. Бомгю спрашивал с неподдельным изумлением. Ведь никакого будущего для них нет и быть не может, неужели этот мужик дожил до таких лет и так этого не понял? Это же невозможно… — Это не сказка со счастливым или несчастливым концом. Мы живы сейчас, потому что были достаточно осторожны. Завтра мы можем ошибиться, и всё закончится. Нет и быть не может никакого будущего, Со Чанбин, — Бомгю продолжал, потому что Чанбин ничего не ответил, только серьёзно пялился на него сверху вниз. Показалось, что он был зол. Хотя точно этого сказать Бомгю не мог. Он его плохо понимал. Впрочем, он вообще не особенно заморачивался с пониманием людских чувств. Не нуждался в этом, под дулом пистолета обычно все становились одинаковыми. Но Чанбин и впрямь нахмурился, рукой слегка приподнял край водолазки, приоткрывая пупок, в углубление которого моментально забрался тонкий, изящный пальчик. — Что?.. — слегка рассеянно спросил Бомгю. Чанбин некоторое время ещё смотрел на него, внимательно сверля лицо пристальным, тяжёлым, почти как его удар, взглядом, и положил ладонь ему на лоб, запуская пальцы в волосы. — Рот открой, — негромко скомандовал он, и, дождавшись, когда тот, подчиняясь приказу, всё ещё помня, что это лишь игра, приоткроет рот, резко до самого конца втолкнул в него свой член. Чанбин прикрыл глаза, пропуская через себя характерный звук. Член внутри глухо хлюпнул, а Бомгю болезненно-резко выдохнул, подавившись собственными слюнями, вытекающей смазкой, и ощущая, как в горло, перекрывая дыхание, упирается плотная, скользкая головка. Чанбин не давал ему вдохнуть, удерживая рукой за волосы, прижимая к себе сильнее. И где-то в сердце колотилась мысль, что игра кончилась. Только не было понятно в какой момент. Чанбин и сам не очень хорошо понял, в какой момент взбесился. Понял лишь, что этот парень его бесит. Потому ли, что не чувствует жизни, и попросту существует по наитию, как придётся. Потому ли, что даже возможности не допускает, что и в этом болоте, заполненном кровью и деньгами, можно получать удовольствие от жизни. Чанбин не знал, Бомгю его взбесил и всё. Он позволил ему вдохнуть, когда ощутил, как цепкие пальцы со всей дури злобно впились ему в бёдра, раздирая короткими ногтями кожу до крови. Но голову его из рук не выпустил, всё ещё наслаждаясь видом полных губ, плотно охватывающих его член. С них капало на пол и на джинсы Бомгю, и это сильно заводило. — Я очень сильно надеюсь, что однажды ты передумаешь. Бомгю хотел бы спросить, о чём именно из всего сказанного он должен передумать, но Чанбин ему не позволил ничего сказать, бешено толкнувшись снова ему в рот, заставляя своего импровизированного партнёра сжимать себя руками. Принимая себе в рот тяжёлый стояк, набухший венами, Бомгю в ответ старался причинить как можно больше боли. Не от злости на Чанбина и его внезапное изнасилование, а от разочарования в самом себе. Почему он это допустил? И почему ничем не ответил? Больно внутри и больно снаружи. И слова Томы снова находили своё подтверждение. Друзей вокруг Бомгю нет и быть не может. Есть люди, с которыми удобно, и он, Чхве Бомгю, как раз именно тот человек, с кем удобно. Он ведомый, а сам ведь никогда этого не замечал. Потому что никогда в эту сторону и не смотрел. Икута Тома раз и навсегда посеял в сердце молодого, хорошенького парня семя сомнения. Уверенный в себе и в том, что он делает, теперь для Бомгю вообще не было никаких ориентиров, границы размылись, и вкус вытекающей ему в рот спермы нарочно полностью их уничтожал. Я в недоумении облокотился на невысокий, деревянный забор, наблюдая, как сумерки опускаются на просторный, совершенно пустой загон. Было похоже на сцену из фильма про конец света, так там было пусто, холодно и одиноко. — Не удивительно, что этот чмошник торчит тут днями и ночами. Подходящее для него место, — тихонько говорил я сам с собой, ощущая в сердце сомнение, а на самом ли деле я приехал туда, куда нужно. Я уже потянулся за телефоном, когда из невысокого здания на другом конце загона показался силуэт, который я не мог бы не узнать. — Ой блять… — я тихо цокнул языком, уже предвкушая словесный понос, что накроет меня изо рта этого выскочки, Чхве Бомгю. Но тот, словно меня не замечая, прошагал мимо и запрыгнул в тачку, припаркованную неподалёку. — Ёбнутый… — бросил я ему вслед. Он нарочно не обратил на меня никакого внимания, а я даже не разозлился. Я как-то попривык к его закидонам, и, наверное, это только сильнее его бесило. Ведь взрослел не только он, но и я тоже. — Лады. Не обратно же мне поворачивать… Встречусь с этим парнем. Надеюсь, Крис не взбесится, — бубнил я себе под нос, пролезая через перекладины. Я тихо прошагал через поле, слушая, как под ногами хрустит замёрзшая грязь. С наступлением темноты тут становилось прямо ощутимо холоднее, чем бывает в городе, и я негромко выматерился, потирая друг о друга ладошки. Вспомнилось утро в постели Чана, и стало тоскливо. Хотелось бы, чтобы всё было проще, отчаянно хотелось. Но, вдыхая глубоко в лёгкие колючий, холодный воздух, я отгонял от себя мысли о волшебной, ничем не обременённой жизни. Так не бывает.