Зимний цветок

Ынби осматривала кабинет так осторожно, украдкой, будто опасалась, что сейчас откуда ни возьмись выползет ядовитая змея и укусит её, впрыскивая под кожу свой смертельный яд. В какой-то момент она подумала, что лучше бы змея, чем все эти люди. И впервые за долгое время она ощутила настоящую ненависть. Ощутила, вспоминая лицо Йевон. Никогда до того момента ей не хотелось причинить кому-то вред до такой степени. Она не знала как, она не знала, что при этом чувствуют люди, но она могла поклясться, что это чувство поразило её настолько, что она изумилась, отчего же не испытывала его раньше. Ёнджун оставил её одну, не обмолвившись с ней и словом. По всему его виду она могла сказать точно, что его совершенно не интересует ни она сама, ни её жалкая судьба. Парень загружен своими проблемами и ему плевать, что там с ней дальше будет. Снова потянулось мерзкое время. Тошнотворное ожидание непонятно чего выворачивало душу наизнанку, и от нечего делать Ынби принялась подсчитывать парней, с которыми она встречалась. Не спала — таких набралось бы слишком много — а именно встречалась. К её искреннему удивлению, поразившему её как гром посреди ясного неба, таких не набралось на пальцы и одной её руки. И до неё дошло осознание, что она не имеет ни малейшего понятия как это, встречаться по-настоящему с парнем. Стало очень тоскливо и она закусила губу, погрузившись в раздумья над своей паскудной судьбой. И кажется уже позабыла о времени, когда дверь с грохотом распахнулась. Вот уж, кто показался в тот момент громом среди ясного неба, так это Тома. Громом, молнией, ураганом, извержением вулкана, торнадо и цунами. Почему? А чёрт его знает. Ведь он был совершенно спокоен. Воротник его рубашки был запачкан кровью, кровь была и на его запястье, где красная нить судьбы соседствовала с часами, стоимостью, пожалуй, в состояние небольшого государства. «Такие мужчины никогда не приходят в бордели. Они их спонсируют. Так зачем же ему понадобился Хёни?..» — мрачно размышляла Ынби. Она сидела на стуле возле стола Томы и яростно (скорее неосознанно, чем сознательно успокаивая шалящие нервы) теребила пальцами дыру на джинсах, делая её ещё больше. Выглянув обратно за дверь, Тома негромко что-то спросил у парня в коридоре. Что он говорил, Ынби не слышала, но видела, как слегка выбилась его белая рубашка из брюк, и ей внезапно захотелось посмотреть, что там под ней. Она была уверена, что там всё хорошо, но наравне с желанием подсмотреть, ей ещё почему-то казалось, что этого делать не стоит. Только она не знала, почему. Однако, в этом никаких сложностей не крылось. Этого делать не стоило — что бы под этой безупречной рубашкой не крылось, оно будет в глазах Ынби особенно прекрасным. Потому что она этого человека благоговейно боится. В этом кроется множество ответов на множество вопросов. Которые, впрочем, пожалуй, не стоит задавать вовсе. Тома закрыл дверь, вздохнул и направился к столу. Ынби вся сжалась в комок, не зная, что ожидать от этого мужчины. Но он прошёл мимо и уселся на своё место. Рухнул в кресло и закинул ноги на стол. — Пиздец, а не день. Там, — он кивнул в сторону встроенного шкафа, — бутылка виски. Достань. Он говорил твёрдо, но не приказывал, и это звучало странно. Поэтому Ынби замешкалась, не понимая, шутит ли он с ней. Но, когда заставила себя взглянуть ему в лицо, поняла, что совсем не шутит. И ей даже показалось, что он действительно выглядит уставшим. Однако она не заметила, что он выглядит недовольным. Просто она ещё ничего о нём толком не знала. Лишь по чужим рассказам. — Как ты попала к Омджи? — спросил он, когда она поставила перед ним на стол бутылку. — Кто это? — тихо отозвалась Ынби, усаживаясь обратно на стул. — Девушка, что тебя сюда привезла. Я зову её так. Хотя это не важно. Расскажи. Отвечай на вопрос. — Я… — Ынби поколебалась, соображая, как бы лучше рассказать. А рассказывать придётся. — Мы встретились у тюрьмы. Я не знала, кто она. Это вышло по-дурацки случайно. Соврёт она, или скажет правду — значения никакого не имело. Это Ынби осознавала хорошо. Она тут не для того, чтобы ёбаные истории травить, развлекая этого принца преступного мира. Он на неё смотрел так, что она видела — он пока и сам не знает, зачем она тут, но ему это нравится. Потому что она «кого-то ему напоминает». И как-то совершенно неожиданно для самой себя она спросила: — Зачем вам Хёни? Я знаю, что его тут нет, но ещё я знаю, что вы хотели бы, чтобы он тут был. Зачем? «Боже, у него за поясом пушка, сейчас он меня пристрелит…» И Тома на самом деле вытащил пушку. Ынби зажмурилась, но ни через секунду, ни через две ничего не произошло. А секунды эти показались вечностью. Правда не такой долгой, как тогда, когда Ынби была заперта на ферме. Когда она открыла глаза, Тома на неё не смотрел. Он смотрел на дверь у неё за спиной, и она инстинктивно обернулась. В дверях показались двое, и Тома жестом велел им зайти и закрыть за собой дверь. Те подчинились, особого энтузиазма, впрочем, не выказывая. Через мгновение Ынби поняла, почему. Когда Тома выверенными движениями выстрелил каждому из них в голову. Правда в одного из них попал не сразу. Устал и был слегка пьян. — Ненавижу блять, когда такое случается… Как тут вот доверять людям, когда происходит такое. Ынби от неожиданности вздрогнула, но тут же замерла, не в силах отвести взгляд от двух тел, рухнувших на пол, как мешки с дерьмом. Невольно взгляд блуждал туда-сюда по полу, ползая по лужицам крови и лицам, совершенно ничего не выражавших. Казалось, что они ничего не выражали и при жизни. Будто у них, у этих парней, и жизни то не было. Впрочем, это не было такой уж неправдой. Но вот, что на самом деле впечатлило Ынби, это то, что ей не было страшно. Неожиданно? Да. Шокирующие? Немного. Даже тревожно. Но не страшно… А ведь должно было быть. — Я ненавижу предателей. Потому что от них много проблем, — обратился Тома к Ынби, словно поясняя. — Даже если ты уходишь, потому что больше не можешь с кем-то рядом находиться, ты не должен вести себя, как скот, гадящий по пути во все углы. Понимаешь? — он взглянул на Ынби, но та робко помотал головой. Она не понимала. Да и откуда бы, она ведь ничего о Крисе не знала. А у Томы любой разговор рано или поздно (скорее рано) сводился к Крису или ко мне. В данный момент к Крису, поскольку двое его парней, решивших что за его спиной и в его отсутствие можно творить дичь и самоуправство (в лице Йевон, конечно), расценивались им именно как предатели. Хотя в Йевон он, конечно, стрелять не станет. — Я хочу знать о Хёни, — вновь попросила Ынби. Своим вопросом она выдернула Тому из каких-то своих раздумий. — Вы друзья, да? — он улыбнулся, но совсем без подтекста, улыбнулся, ничего не скрывая. — А ты знала, что оказалась в лабиринте из-за него? Ты попалась мне очень кстати, и я думал, что если буду издеваться над тобой, то он сдастся и вернётся сюда по собственной воле. Из-за страха за тебя, — Тома закурил и ткнул тлеющей сигаретой в сторону Ынби. — Но Джини хладнокровный сукин сын. И это мне в нём жутко нравится. А вот тебе от этого только страдать. Я бы его возненавидел на твоём месте. — Наверное я должна, — согласилась Ынби. — Но я не ненавижу. Уверена, что если бы он смог всё изменить, то изменил бы… — Ммм, — Тома отрицательно помотал башкой, с удовольствием отхлебнул из стакана, прикрыв глаза, и глубоко затянулся. Ынби присмотрелась к его лицу, заметила в тёплом освещении ламп просторного кабинета маленькие морщинки в уголках тёмных глаз этого человека, и губы у него были слегка обветрены — «Наверное он много курит на ветру» — представить его романтично целующимся с кем-то под зимней вьюгой не удавалось, как бы Ынби не старалась. И она за собой сама не замечала, как её взгляд тяжелел, наблюдая за ним. Смотрела исподлобья, внимательно отмечая для себя детали. А вот Тома заметил. — Взгляд у тебя прямо ностальгию навевает. Так вот, — он хлопнул себя по колену, и почему-то только сейчас Ынби заметила на его пальце обручальное кольцо. Она не поняла точно почему, но ощутила какую-то внутреннюю тревогу, бросив взгляд на этот незначительный (чертовски значительный) аксессуар. А Тома продолжал: — Джини бы никогда в жизни не передумал. И запросто променял бы тебя на свою новую любовь. Знаешь же, как это бывает? Фильмы смотришь? Он расслабленно рассмеялся, а Ынби только сильнее нахмурилась. — Хотите мне так незатейливо выебать мозги? Думаете, что я так просто стану ненавидеть лучшего друга? Да, я смотрю фильмы, и по большей части люди, ведущиеся на подобную тупость, сами безгранично тупы и заслуживают смерти, — сказав это, она сама вздрогнула, но всё равно продолжала: — Вы всё равно уже всё решили, либо убьёте меня, либо нет. Так зачем вам мне всё это рассказывать? Для чего вам нужно, чтобы я — бордельная девчонка — сейчас наивно прислушалась к вашим манипуляциям? — Оя, — Тома удивлённо вскинул брови. Удивление на его лице было приятным. Как и весь вечер для него. На часах и воротнике всё ещё горела чёрным огнём запёкшаяся кровь. — Всё верно ты говоришь, милая. Всё верно. Убить я тебя могу в любой момент. И верно, что никакой пользы от тебя мне нет. Просто ты мне сильно напоминаешь мою жену, когда мы только встретились. Всё просто, не нужно усложнять. Теперь Ынби, широко распахнув глаза, вытаращилась на него, слушая, как в ужасе колотиться сердце в груди. Именно в ужасе. Она не была польщена, завидев в подобном заявлении комплимент. Она впала в панику. Она не знала, кто жена Томы и какая она, но в их схожести не видела ровным счётом ничего хорошего. Нихуя хорошего в этом она не видела. А Тома, очевидно заметив в ней этот вспыхнувший кошмар, пожал плечами: — Не думаю, что тебе об этом много известно. Хотя… — он слегка прищурился, подозрительно нахмурив брови, — с кем из них ты сейчас поддерживаешь связь? Если бы с Джини, то не спрашивала бы о нём. С Чаном? Поэтому притащилась к тюрьме? Что думаешь о нём? Ынби было открыла рот, почти произнесла уже имя Джисона, но внезапно сама себя одёрнула. Её осенило — он не знает. Не знает, что Джисон жив. Эта психопатка Йевон ему не сказала, это была её личная тайна, и она была намерена выжать из неё всё по максимуму. И Ынби тоже промолчала. Она могла бы сказать, могла бы её слить прямо сейчас, когда Тома на неё и без того зол. Но тогда бы что ждало Джисона? Ынби несколько раз моргнула и кивнула. — Да, Крис Чан тогда вытащил меня из того места, которое все называли фермой. Но много он мне не рассказывал. Мы не друзья, если вы об этом. Я просто хотела найти Хёни, — и тут она не соврала. — А оказалась тут… И теперь, вероятно, мне живой отсюда не уйти. — Ками-сама! — Тома воскликнул с неподдельным изумлением. — Да я же не серийный убийца! Кем ты меня представляешь?! — У вас кровь на… — она рукой провела по своим ключицам, обозначая воротник. — Вы меня не обманете. Убить меня вы уже пытались. Тома положил руку на подлокотник, подпёр ладонью голову и пытливо уставился Ынби в лицо. Улыбался. — Так на то были причины. — А сейчас? — Сейчас нет. Если ты, конечно, говоришь мне ВСЮ правду. Конечно, она говорила совсем НЕ ВСЮ правду. Да и кто бы на её месте сказал…

🖤🖤🖤

Не помню точно, сколько прошло времени, прежде чем я встретился с Джисоном. Думаю, около пары дней, но рядом с Чанбином эти дни тянулись до охренения медленно. Не то, чтобы он меня доставал, скорее даже наоборот, но рядом с ним всегда было тяжко. Такой он человек, и я даже зауважал Бомгю, раз тот так спокойно нашёл с ним общий язык. У меня выходило плохо, и в его присутствии мне по большей части было неловко. Хотя он ни разу меня ни в чём не упрекнул. — Что за… — я стоял за большим, крытым ангаром, где злобный старик Ким хранил всякое лошадиное барахло. Самих лошадей он трогать строго-настрого мне запретил. Строго-настрого в его понимании — это снять пушку с предохранителя и ткнуть стволом в лицо. Грубо, зато предельно ясно. Сперва я решил, что к воротам подъехал Бомгю, который с тех пор так и не объявился, что, впрочем, мало колыхало Чанбина. Но тачка была не его. Она просто встала у ворот. Никто не выходил, а за тонированными стёклами, отражающими ледяные лучи солнца словно зеркала, было не разобрать даже силуэта. Я бросил под ноги недокуреную сигарету и ощутил, как в животе кольнуло адреналином. Вообще-то, вряд ли мне можно было встречать незнакомцев, но я ведь уже выбросил сигарету. Не закуривать же новую. Подождал я ещё буквально пару секунд, нырнул рукой под куртку и провёл рукой по стволу. Боже, как я тогда любил оружие, и боже, как же я люблю его до сих пор. Вытаскивать его не стал, слишком заметно. Просто потрогал и пошёл к машине. Приблизившись достаточно, чтобы со стороны тех, кто внутри, не было заметно, как я лезу в карман джинсов, я вытащил нож с откидным лезвием. Похожий на тот, что был у Томы. Красивый и завораживающий. Похожий. Но не он. Костяшками пальцев я несколько раз стукнул в окно, но никакого ответа не последовало. Мне даже начало казаться, что это тачка призрак, ёбаная Кристина приехала навести порядок среди тех, кто вёл себя плохо. — Да ладно, чёрт… — я нервно цокнул языком и дёрнул дверь на себя. Не знаю, чего я ожидал там увидеть, но точно не едва живого Джисона. Тот сидел без сознания, голова свалилась ему на плечо, и я сперва думал, что он уже мёртв. Выглядел он просто… как самый страшный детский кошмар, вылезающий из-под кровати. Я поморщился, но скорее по наитию, особого отвращения я не ощущал. Обожжёный парень, да выглядит дерьмово, но не настолько, чтобы в обморок падать. Хотя не похоже было, что ему можно двигаться, а он аж за руль уселся. Я осторожно пощупал его пульс. Тот тихонько отмерял жизнь неровными ударами под изъеденной огнём кожей. — Ну… Вроде не сдох… Трогать его я побоялся, и теперь впервые с момента знакомства с Чхве Бомгю пожалел, что этого паскудёныша нет на месте. — Плохо тебя папаша воспитал, — жаловался я невидимым призракам, которые всегда со мной и с которыми мне всегда есть о чём поговорить. Если бы слышал мои жалобы сам Бомгю, думаю, пары зубов я бы лишился. Когда вышел Чанбин, которому я тут же позвонил (честно, как-то страшно было оставлять Джисона одного, мне вдруг показалось, что если я уйду, он умрёт), я заметил, что он не один. И вот чего я совсем не ожидал… прямо ну никак не ожидал… — Она тут откуда? — Приехала утром, потому что я попросил, — отозвался Чанбин, заглядывая в тачку. — Боже правый. Как он вообще ещё жив… Ынха переминалась с ноги на ногу рядышком, бросая на меня короткие взгляды. Она хорошая. Я это знал. Она мне помогала и заботилась обо мне, когда я этого не заслуживал. И не заслуживал этого тогда, я не заслужил этого и после. Ни разу, ни на мгновение. И она чувствовала это. Знала, что во мне нет благодарности и она старалась зря. И ей было неловко. Не мне — стыдно, а ей — неловко. За тот поцелуй, который ей никто не позволял. Ах, эта девушка так сильно ошиблась… Она должна была бежать, как только появилась возможность, Крис Чан её не заставлял оставаться рядом. Ах, она должна была бежать. Но вместо этого… следуя своей судьбе… — Я помогу, — она подошла к Чанбину и тоже заглянула в машину. — Оппа… — тихо позвала она, но тот, само собой, не отозвался. — Оппа, как же ты сюда добрался… и откуда… Нет, нет! — торопливо запотестовала она, останавливая Чанбина. — Не надо его тащить. Нужно вытащить осторожно. Если бы она знала, как маленькая и тощая Ынби порой его таскала, не особенно заботясь ни о себе, ни о нём, и как они сваливали из больницы, пытаясь скрыться от копов и психованной Йевон, то наверняка позавидовала бы. Думаю, что он потерял сознание от боли, но я, конечно, могу только предполагать. — Ему нужно вызвать врача, — Ынха дышала тяжело, помогая Чанбину тащить полуживое тело. — Да, и положить его в больницу. А заодно прямо туда же и сразу копов вызвать. И репортёрам не забудь позвонить, — я тащился позади них, пиная носком ботинка попавшийся камешек. Шнурки на ботинке развязались и я смотрел, как они болтаются из стороны в сторону. Шнурки меня бесили, но Ынха бесила ещё больше. — Надо найти Бомгю. Или… нуну… Хён? — я позвал Чанбина, но тот мрачно промолчал, и я понял, что он понятия не имеет, где Бомгю проводит свои кредитные каникулы. — Такие вы все тут полезные, — я покопался в карманах в поисках телефона. Пока я тащился через здоровенный загон за Чанбином и Ынха, которые волокли Джисона, похожего на очень натуральное огородное пугало, мне вдруг вспомнился бордель, в котором я работал. Там был один парень, который в принципе то никогда особого вреда не причинял, но ужаса наводил такого, что потом в висках пульсировало при каждом шорохе. Есть садисты, есть извращенцы, а есть психи. Психи бывают буйные, таких к нам не пускали, а есть тихие. Таких пускали, но, честно говоря, если бы это был мой бордель, я бы таких в первую очередь на заднем дворе расстреливал. Это тихие маньяки, которые держат свои придури под контролем только благодаря таким местам, где им разрешают развлекаться. Любил он баловаться и играть с масками. И очень любил фотографировать. Говорить с ним было запрещено, если я заговаривал, он меня придушивал до тех пор, пока я не терял сознание. А когда я возвращался из этого забытья, то уже ощущал, что раздет полностью, и только голова плотно стянута ремнями. Самое стрёмное, что ты совершенно не понимал, что происходит. Невозможно было на себя взглянуть, чтобы осознать реальность и понять, в каком ты положении. Руки связаны за спиной, или (что ещё хуже) над головой, привязанные к потолку. Тишина стояла всегда гробовая, я не слышал даже его дыхания, и в какой-то момент начинало казаться, что меня оставили связанного одного, умирать. Но он был там. Всегда был там, наблюдал, смотрел — любовался. Если я вёл себя хорошо и мы обходились без потери сознания, то он сразу завязывал мне глаза. И развязывал только тогда, когда всё заканчивалось. Что он надевал мне на голову я ни разу в жизни не видел. Иногда было очень тяжело, так тяжело, что мне казалось, будто я пирамидоголовый. А иногда совсем легко. Иногда я слышал, как он фотографирует, иногда слушал, как он несдержанно дрочит, исходясь буквально на крик. Иногда он меня трогал, но я думаю, такие прикосновения ему были нужны лишь инстинктивно, и живоё, тёплое тело его совсем не возбуждало. Такие прикосновения были редкостью. И я НИКОГДА не знал, что он надевает мне на голову. Чувствовал лишь изредка химический запах новой резины. Да металлические застёжки впивались в затылок. Лучше бы он меня бил, клянусь. Висеть посреди комнаты полностью раздетым, лишённым зрения и всякой воли, с неведомой хуйнёй на голове — очень страшно. Будто бы на жертвенном алтаре находишься. Боже, думаю, что однажды ему надоест и он сорвётся. Тогда, возможно, мы с ним снова встретимся. Не знаю, почему я вспомнил именно этого парня. Возможно, я представил, что на мне маска, напоминающая обожжёную кожу Джисона. Может быть, в какой-то из этих невменяемых визитов так и было. — Ты сдох что ли? — голос в трубке заставил меня вернуться в реальность. — О. Ты ответил на мой звонок. Может быть, скоро мы с тобой будем открытки друг другу на день рождения дарить? — я потирал запястья, стряхивая с себя воспоминания о неприятном посетителе борделей и прижимая плечом телефон к уху. — Завали, трепло. Давай быстро, я занят. — Ну конечно, — мрачно буркнул я. Настроение, которое в последнее время часто менялось, с приездом Ынха полетело вниз совершенно стремительно и неумолимо. Я неспешно рассказал Бомгю что к чему, не переставая при этом про себя удивляться, что он ответил на мой звонок. — Я приеду, — коротко бросил Бомгю и я услышал, как он уже собрался положить трубку. — Стой, — я улыбнулся и мне сразу повеселело. — Ты же свалил не потому, что Чанбин-хён тебя чем-то обидел? А? — Ты заткнёшься только тогда, когда тебе пулю в лоб пустят? Я рассмеялся, ощущая, что всё приходит в норму. Относительную, хрупкую, но норму. Потому что Бомгю, который меня ненавидит и которого ненавижу я, всё ещё где-то здесь, и что бы там ни было, мы по одну сторону. Пусть и сомнительную. — Пожалуй. Я встал в дверях, сложив руки на груди. Смотрел, как Ынха хлопочет возле Джисона, смутно припоминая, как она хлопотала возле меня. Заботилась обо мне. Такая добрая. Без сарказма — правда добрая. Только это ей скидку всё равно не делало. Ну, у меня в голове. Конечно, в формате вселенской справедливости её доброта должна была бы окупиться очень дорого, но мы не в идеальном мире. И никогда в нём не будем. На этой мысли я невольно облегчённо выдохнул, к чёрту этот идеальный мир, никому из нас в нём не место. Чанбин притащил всё, что нашлось медицинского, но Ынха только пожала плечами — она не знала, что делать, она ведь не медсестра — она горничная. — Если он дотянет до приезда Бомгю, передайте ему, что он чёртов псих, — я улыбнулся и направился на выход. — Ты куда? — крикнул мне вслед Чанбин. — Прогуляться, погода хорошая. Погода была скотская. Солнце светило, как полоумное, но ни черта не грело. Только мерзко слепило глаза, и я вытащил из машины Чанбина солнечные очки. Покрутился перед зеркалом заднего вида и поворчал по поводу того, что не могу сесть за руль. — Совсем скоро восемнадцать. Кажется. Кажется мне скоро восемнадцать, — я сам себе засмеялся, поправляя очки. И мне подумалось, что до восемнадцати я должен, просто обязан ещё раз переспать с Крисом. Так, чтобы именно это осталось в моей памяти навечно тем, что обозначало конец моего несуществующего детства. На секунду (или несколько секунд) я задумался, каким бы оно было — детство. Как это бывает, когда ты нормальный. Но в голову так ничего и не пришло. Это меня не расстроило и не повеселило. Я вообще ничего не почувствовал. Никакой тоски или сожалений. Этот день так стрёмно начался с помирающего Джисона и красавицы Ынха, и я не знал, как славно он для меня закончится. По правде славно, без шуток. Сегодня никаких шуток.

🖤🖤🖤

«Вы оба — спятившие сукины дети» — хотелось бы сказать Бомгю, но ни за что в жизни он не решился бы на это, глядя Юнха в глаза. Вместо этого он сказал: — Чан тебя потерял. Волнуется. — Не говори ему, пожалуйста, — она задумчиво покачала головой и вздохнула. — Не надо ему знать, что я тут. Я всё равно скоро выйду, мне даже обвинения не предъявят. Он на это не пойдёт… Не захочет скандала, потому что боится увязнуть в нём. Сперва Бомгю не понял, кто «он», но сообразил быстро. Он боялся касаться этой темы, потому что никогда не знал границ дозволенного в подобных разговорах с нуной. Поэтому он перевёл тему: — Я не скажу. Но только ближайшие пару дней. Если же ты не свяжется со мной и не подтвердишь, что в порядке, первое, что я сделаю, это позвоню Чану. Ты понимаешь, да? Юнха хмыкнула и улыбнулась. Конечно, он позвонит. Конечно, они все, словно одержимые, примутся мстить. Конечно… — Ничего такого не придётся делать. Он меня отпустит. — И всё кончится? — Не кончится, — улыбаясь, покачала головой Юнха. — И ты его не боишься? — Очень боюсь. Чертовски боюсь. Но хочу, чтобы и он меня боялся. Очень хочу, чтобы боялся. Наверное… — она подпёрла рукой голову, мечтательно закатив глаза, — я должна была сделать это раньше. Раньше начать на него давить. Раньше попытаться убежать. Но смотрела на Чана и становилось страшно, что достанется ему. Что он там? — Сидит. Вроде, всё спокойно. Но, — Бомгю пожал плечами, разочарованно улыбаясь, — бесполезно. Вокруг либо парни Томы, либо те, кто его боятся, потому что он Томе зад подпалил. Юнха засмеялась. Простодушно и естественно, чем тут же смутила Бомгю. Когда-то давно однажды Бомгю решил, что влюблён в Юнха. Всего на секундочку решил, но потом понял, что ни за что в жизни не смог бы воспринимать её как женщину. Не потому, что он сам гей или типа того, ему было вообще всё равно, с кем спать, лишь бы противно не было, а потому, что Юнха для него была вроде матери, благодарности и поощрения от которой ждёшь, словно ману небесную. Он любил Юнха как верующие любят своих богов, как подсолнухи любят солнце, как Икута Тома любит контроль. Он любил Юнха, мечтая, чтобы она любила его, как любит Чана. В точности, как любит Чана. Но он хуже Чана почти во всём, и как бы ни старался, ему никогда не добраться до той ступени, с которой Чан смотрит на него. Он хуже Чана во всём. А значит не заслуживает такой полной и честной любви нуны. Но видит бог (или кто там), что он старается. Изо всех сил старается. Он может стать лучше всех, лучше всех на свете, но лучше Чана он никогда не станет. Никогда. Ты один и всегда будешь один. Бомгю вздрогнул, так ясно и отчётливо он услышал в голове голос Томы. Снова охватила злость, но взгляд напротив моментально остудил накал в груди. — Бомгю, не дай ему сильнее влипнуть. Эта девушка… Ким Йевон. Она опасна, и она, в отличии от Томы, не боится прославиться дурным пиаром. Ты помни об этом, и пусть Чан помнит. — Позвони ему. Позвони, чтобы он не спятил. — Не могу. Он спросит, где я, и я не смогу соврать, — она вновь тихо рассмеялась. Ей так к лицу был этот смех. Словно она родилась с аурой этого лёгкого и простого смеха, но окружающий мир убил в ней эту незатейливую привычку, выдавил из неё эту способность ясно улыбаться. Ах, Бомгю ненавидел этот мир за его жестокость и несправедливость, и ненавидел себя за то, что не может ничего изменить. Он никогда не умел по-настоящему жить в этой реальности, потому ощущал вокруг присутствие другой жизни, которая ни ему, ни его близким не досталась. Отчаянно и где-то даже неосознанно он тянулся к этой жизни, желая её всем сердцем, но молчал об этом, чтобы не сойти за сумасшедшего. Однако теперь (и всегда) в этой улыбке и ясных, добрых глазах он видел отражение этого мира, этой жизни, что от них всех так далека — нормального мира. И слёзы предательски принялись наворачиваются на глаза. — Успокой его, но не лги. Окей? — Юнха смотрела. Смотрела так, как смотрят на человека, которому могут полностью и безоговорочно доверять. И это било наповал. Било совершенно всё, в том числе и слова Томы. Пусть он прав, пусть он тысячу раз прав. Но этот взгляд бьёт эту правоту наповал. Вот так. Сила. Сила власти. Сила, которая…

🖤🖤🖤

— Как ты думаешь, откуда берётся сила? Ынби исподлобья уставилась на Тому, будто прямо у неё на глазах у него выросли рога. Однако он молча смотрел на неё, ожидая ответа. Она смутилась, потому что не поняла, есть ли на этот вопрос правильный ответ, или же все ответы будут неправильными. — Человек становится сильнее, преодолевая что-то. Справляясь с трудностями, — вяло промямлила она. Ей совсем не хотелось выглядеть в его глазах дурой, но именно такой она себя в тот момент и чувствовала. Тома скривился, будто нажрался лимонов. — В этом есть своя правда. Правда библейская. От неё наебаловом воняет, разве нет? Ынби пожала плечами. В библейских смыслах она мало что понимала. И не было нужды ей о них задумываться. — Скажи, милая, ты кого-то любишь? — Тома прикурил сигарету и бросил пачку Ынби. Та отказываться не стала. Курить хотелось просто до одури. Дрожащими руками она несколько раз щёлкнула зажигалкой, и, прежде, чем ответить, долго пыталась попасть пламенем по сигарете. — Хёни люблю. Он мой друг, — наконец отозвалась она, когда манипуляции с прикуриванием ей удались. — Разве он не имеет тем самым над тобой власть? Ынби задумалась, но вида не подала, ответила почти сразу: — В некотором роде. — В некотором роде… — мечтательно протянул Тома, повторяя её слова. — Отлично делаешь вид, что понимаешь предмет разговора. Больше спрашивать не стану. Вот тебе правда, девочка. Если ты любишь Джини, он имеет над тобой власть. Ты будешь для него стараться, помогать, облегчать жизнь. Ты в его власти. Если Джини любит тебя — ты имеешь над ним власть. Чувствуешь? Люди завязаны на манипуляциях и власти. Люди завязаны на силе. Люди имеют силу друг над другом, — он облизал губы и, затянувшись, взял со стола стакан. Выпустил в него тонкую струю дыма и сделал глоток, задерживая обжигающую жидкость во рту. Ынби смотрела напряжённо, не пропуская в его движениях ни мгновения. — Этот мир так работает. Поэтому никто не в состоянии в полной мере контролировать самого себя. Потому что всегда кто-то имеет над тобой власть. Ты не владеешь собой, хотя думаешь, что владеешь. Как и миллионы и миллионы людей. Такая людская натура. Власть… — он слегка прикусил во рту щёку и откинулся на спинку, запрокинув голову. Молчал. И тогда, глядя на него такого — расслабленного, немного пьяного, уставшего, безобразно красивого — она поняла — над ним власти никто не имеет. НИКТО. Никто не диктует ему как поступать и что чувствовать. Боже… БОЖЕ! Это поразило её, как гром посреди не очень ясного, но зимнего неба. Ничего прекраснее в своей жизни она не видела. Столько всего в один момент перемещалось в голове — страсть, зависть, гнев, желание, боль, наслаждение, страх. Любовь? — Зачем ты мне всё это говоришь? — тихо спросила она, отрывая от губ прилипшую сигарету, о которой на мгновение позабыла. — Оя! — он поднял голову, глядя на неё своими нежными глазами. — Ты решилась говорить со мной неформально? Я думал, ты меня боишься. — Боюсь, — отозвалась она тут же. — Но это не значит, что из-за страха я могу натворить дичи. Или, как я поняла хочешь от меня ты, наговорить глупостей. Мне страшно, но я не дура. — Вижу, — Тома согласно кивнул. — И это прелестно. Когда я был в твоём возрасте, подростки были не такими чувственными. Я не о сексе, — он рассмеялся, а Ынби снова нахмурилась. — Просто ты не там искал. — О, я искал повсюду. Повсюду, — он убрал ноги со стола наклонился врерёд, сложив перед собой руки и уставился Ынби прямо в глаза. — Повсюду. «Пока не нашёл свою жену…» — снова где-то в груди противно что-то сжалось. Мерзко и тошно. — Что дальше? Что ты будешь со мной делать? — Кто знает. Я люблю порядок, и я думал, что ты мертва. Но ты тут, и мой порядок в некотором роде нарушен, — он вздохнул и покусал губы. Какой-то совсем ему не подходящий жест, будто бы он ощутил себя тем самым подростком, каким когда-то был. Конечно, это не так. Я думаю, что не так. Но очень на то похоже. — Та женщина… — начала Ынби, но тут же осеклась, заметив, как изменилось лицо Томы. Жуткий, колючий холодок пробежал от затылка, поднимая на шее волоски, вниз по спине, мурашками рассыпаясь на пояснице. Вот она, эта тень на его лице, от вида которой хочется бежать, схватившись руками за голову. — Слишком много вокруг меня женщин… — мрачно констатировал он. — Я скучаю по Джини, — он улыбнулся ей, но в этой улыбке Ынби не увидела ничего хорошего. Она, сама того не понимая, выдернула его в реальность. И это ему не понравилось. Не понравилось, что приходится вновь налаживать установленный порядок. Но подозрительный взгляд, украшенный нахмуренными бровями, по которым уже давно не проходились пинцетом, ему нравился. «Точь-в-точь. Как они похожи…» И тут сложно с ним не согласиться, Ынби и нуна действительно похожи. Не внешне, конечно, но внутренне, взглядами, чувствами, мыслями. И я рад, что в моей жизни эти две женщины занимают особое место. Как, впрочем, и в жизни Томы. Хотя любую из них (а может, и обеих сразу) он променял бы на меня. И это меня не делает счастливым, но я так хорошо всегда чувствовал эту связь, чёрт… как хорошо я чувствовал эту связь. ЧЁРТ! Я думаю, что я и сейчас её чувствую. Но это секрет. Секрет даже от меня самого. Тайна неприкосновенная. Тома поднялся, сразу ненадолго прикрыл глаза — слегка пьяно закружилась голова, и подошёл к Ынби. Наклонился к ней и прижался губами к макушке. — Хочешь есть? Ынби вздрогнула. Откуда это берётся? Откуда берётся чувство нежности к человеку, который был готов смотреть, как твой труп волочит, как какую-то забитую тушку животного, богатый, скучный и безжалостный сукин сын с винтовкой. Сукин сын, для которого в аду (если бы он был) уже приготовлено место в праздном котле. Откуда берётся это чувство к торговцу кровью, смертью, про́клятыми индульгенциями, пошлыми развлечениями? Ты можешь знать на сто процентов, кто этот мужчина, но, когда он легко и непринуждённо прикасается к твоей голове губами, оставляя поцелуем невидимую, но ощутимо-тяжёлую метку, ты больше себе не принадлежишь. И ЭТО истинная причина, почему Юнха не бежала раньше, и ЭТО причина, почему не бежит никто. Страх и обожание. О боже! О-БО-ЖА-НИ-Е.

🖤🖤🖤

Я встретился с тем странным парнем и весело провёл время, хотя это могло бы полностью меня угробить. Моя легкомысленность могла бы меня убить. Хотя, вроде бы, я всю жизнь только и живу, что легкомысленностью… Иронично, но я искал Ынби. Не то, чтобы искал, просто решил спросить на старом месте своей работы, не видел ли её кто в ближайшее время. Входить внутрь я не собирался, потому что если бы хозяин меня заметил, то точно доложил бы Томе. А мне хотелось бы по минимуму напоминать этому мужчине о себе. Поэтому я просто курил неподалёку, рассматривая посетителей, которые запоздало покидали место своей ночной непристойности, чтобы полностью позабыть о том «себе», который недавно существовал, но это был секрет. И теперь тех людей, что были там внутри — с плетями, масками, петлями, наручниками, смазками, порочными дырками, залитыми горячей спермой — не существовало. Они растворились в утренней прохладе, расползаясь по городу морозными облачками пара, выдыхаемым из грязных ртов. Но об этом никто не узнает, это секрет. Они исчезли, чтобы вскоре появиться вновь. Город (да и вся планета, пожалуй) окутан такими призраками. Все о них знают, но все молчат, потому что это секрет. Я особенно не прятался, вообще не думаю, что мой бывший хозяин узнал бы меня, даже столкнувшись со мной нос к носу. Просто я подстраховывался, стоя неподалёку у маленькой кофейни. Когда руки и ноги у меня замёрзли, я зашёл в кафе. Звякнул колокольчик на двери и бариста — прыщавый пацан примерно моего возраста — обернулся. В углу у окна, надрачивая поверхность экрана телефона салфеткой, скучал хмурый парень, страдающий, как мне показалось, от жуткого похмелья. От него и воняло выдохшимся бухлом, приторными проститускими сигаретами и синтетической клубникой, какой обычно пахнут гондоны и смазки. «Удачное утро у чувака» — усмехнулся я про себя. Я попросил у пацана за стойкой большой американо, и он принялся предлагать мне сиропы и прочую хрень, а мне просто хотелось согреться. Добыв себе наконец желаемый горячий напиток, на вкус оказавшийся таким мерзким, что я пожалел, что отказался от сиропов, я уселся за маленькую стойку у окна и принялся вяло таращиться на улицу. Город жил своей утренней жизнью, и тут, в Итэвоне тоже всё было как обычно. Я немного заскучал по своей простой жизни, но быстро об этом позабыл, когда заметил человека, выходящего из такого привычного (и между тем уже чужого) здания. Сперва он не показался мне примечательным, я смотрел, как он пошатываясь тащился вдоль улицы и озирался в поисках места, где припарковал тачку. Со стороны довольно потешно смотрелось и я улыбнулся, осторожно дуя через дырочку в пластиковой крышке на горячую жидкость, которая уже дважды больно обожгла мои обветреные губы. Чувак споткнулся пару раз и я почти потерял к нему интерес, пока не увидел возле какой машины он остановился, пытаясь попасть ключём в замок. Я напрягся, пытаясь вспомнить, где видел тачку. Я был уверен, что видел, но никак не мог вспомнить где и при каких обстоятельствах. Я совершенно точно не знал этого парня, но вот машину отчего-то запомнил. Откуда-то запомнил. Прихватив с собой бумажный стаканчик с кофе, я вышел из кофейни, звякнув колокольчиком над дверью, и уверенно, но не спеша направился в сторону знакомой машины, в которую успел уже забраться незнакомый парень. Когда я поравнялся с тачкой, то попытался заглянуть внутрь, но яркий солнечный свет превратил стёкла в зеркала, и я увидел лишь своё ебало, светящееся заживающими синяками. Я затормозил и, сам не понимая толком, что делаю, пару раз стукнул в окно, жестом прося опустить стекло. Всё ещё невменяемый, парень внутри опустил стекло и, сохраняя как можно более соображающее лицо, несколько раз шмыгнул носом. Красивый, молодой. Наверное возрастом примерно походил на Криса. Или даже моложе. Какого чёрта такому хорошенькому парню понадобилось в дурном, вонючем борделе. Не может быть, чтобы он не мог найти себе бесплатных развлечений. — Чего тебе? — он окинул меня быстрым взглядом, и мне показалось, что этот взгляд — дело привычки. — Показалось, что я тебя знаю, — я улыбнулся и пожал плечами, одной рукой покачивая из стороны в сторону кофейный стакан, а другой сжимая в кармане свой выкидной нож. Иногда от нечего делать я его метал куда попало. Старик Ким как-то раз заметил и больно надавал мне по шее своими костлявыми руками. Сильный сукин сын, хоть и старый, как та Черепаха. — Ну, очевидно, что не знаешь, — буркнул в ответ тот и хотел было закрыть окно, но я зацепился рукой, удерживая стекло, и приблизился вплотную, почти всунув голову ему в окно. — Да ладно, скажи мне своё имя. Думаю, я выглядел как полный псих, но этот парень, хоть и был упорот в хлам, этого совершенно не испугался. Я мог бы подумать, что он, возможно, один из тех парней, что выполняют дерьмовую работу для дерьмовых дяденек, держащих тут большинство сомнительных бизнес-проектов, вроде продажи чёрных леденцов и всё такое. Он был похож на такого парня, строящего из себя большого босса, хоть на деле и близко не стоял рядом с такими людьми, и тем не менее, хорошо знающего, как надо правильно оценивать людей. Я ошибся. Ошибся сильно, и понял это, когда заметил у него на пассажирском сидении полицейский значок. По определению я должен был бы если не испугаться, что попал, так хотя бы насторожиться и напрячься, но вместо этого испытал какой-то опьяняющий восторг. Будто я принял что-то из того, что мне давал Тома. Он заметил, как изменилось моё лицо, озарённое улыбкой во все (не все) тридцать два. И вот что я скажу: этот парень стопроцентный, интуитивно-правильный коп. Он во мне видел то, чего не увидел бы никто — опасность. Я совершенно не был готов к тому, что он резко толкнёт дверь, больно ударив меня верхним краем в лоб. Прямо блять в лоб, оставив лиловую ссадину. Ах, видит бог (ну или кто там), я совершенно не рассчитывал на подобное развитие событий! Я шёл к этой тачке по наитию, и по наитию этот парень вдарил мне первый прямо в лицо. Дверью. Вдарил больно, у меня аж голова закружилась. Я выронил стакан с кофе, и тёмная, горячая жидкость выплеснулась на замёрзший асфальт, поднимаясь в плотный, студёный воздух клубами влажного пара. — Боже, больно! Не бей! — я заныл, а потом рассмеялся, отпустив в кармане рукоятку ножа. — Зачем же ты меня ударил, я ведь… — я обеими руками схватил своего нового знакомого за воротник куртки и до конца вытащил его из тачки, — не стал бы причинять тебе вред… Не стал бы… — я ударил его в лицо, но не очень сильно. Просто проверил, в каком он есть на самом деле состоянии. Может, он только вид делает, что стоит на ногах. Но нет, у него даже взгляд прояснился, и я жутко обрадовался. — Так как твоё имя? Отвечать он, разумеется, и не думал. Вместо этого он оттолкнул меня, дважды больно ударил в нос, и я ощутил, как кровь тёплыми струями потекла по лицу, собираясь возле ворота толстовки и впитываясь в ткань. Боль резко ударила в глаза и расползалась в переносице тяжёлым облаком. «Да, такого меня, какой я есть сейчас, ни один бордель бы больше точно не взял на работу. Если только уборщиком.» — мысль меня совсем развеселила, и думаю, это отразилось у меня на лице каким-то несоответствующим ситуации выражением, потому что коп на мгновение недоумённо вскинул брови. Глаза у него краснели, как у опоссума в ночи, и я подумал, что веселился он этой ночью отменно. Я улыбался, и чувствовал это, ударив его в ответ, и в тот же момент пожалел, что не ношу колец. «Надо бы носить» — пронеслось у меня в голове. Я стряхнул кровь, осевшую на моих разбитых зубами этого парня костяшках, и схватив его за ворот куртки, втолкнул в тачку, повалив на сидение. — Зачем ты меня ударил? — я знал, что у меня в кармане нож, и он там прожигал мою одежду своим желанием быть использованным. Я уже давно обнаружил, что оружие, в особенности холодное, просто мистически голодно до крови. Не знаю, чувствуют ли это остальные, кто любит пользоваться ножами и всяким таким, но я почти слышу у себя в голове зов этих штук, призывающих зажать их в руке и использовать. Но это был совершенно не тот случай. Я знал, что не должен им пользоваться. Не сегодня. И лишь продолжал бить этого парня в лицо, повторяя: — Зачем ты блять меня ударил? Теперь мне кажется, что я сорвался, как полный псих, и выглядел я, как полный псих. Но мне было так хорошо. Чёрт! Это было восхитительно. Адреналин жёг вены изнутри, колол мышцы, заставляя их сокращаться. И я в восторге улыбался, не замечая ответных ударов. Почему это случилось? Да я без малейшего понятия. Мне было тоскливо, одиноко, скучно и я чувствовал, как страдаю какой-то хернёй, которая никому не нужна. И думаю, что Чанбин намеренно держал меня рядом, чтобы невзначай я не натворил всякого. И ему удачно удавалось. И это не плохо, я взглянул своими глазами на мир, в котором они с Крисом жили, многое мне стало понятно, и как работает этот бизнес изнутри мне тоже стало понятно. Но как же БЛЯТЬ это было скучно. Поэтому этот маленький эпизод привёл меня в состояние неземного удовлетворения. Что-то вроде оргазма, только с другой полярностью. Я ощутил себя человеком, хоть и это портило моё здоровье посредством рук незнакомого копа. В подвальном ринге было интересно, но такого душевного подъёма я там не ощущал. Наверное, потому что там было всё не совсем по-настоящему, хоть там и можно было умереть вполне по-настоящему. Не думаю, что эту сомнительную победу можно положить в ящик моих достижений. Потому что это было не совсем честно, парень то ведь был упорот. Но я положил. Это был первый раз, когда я ввязался во что-то, у чего могли бы быть последствия не только выступающие тёмно-лиловыми пятнами под кожей. Остановился я, когда понял наконец, что рука у меня болит. Думаю, впихнув этого парня в машину, от посторонних глаз подальше, я оказал ему некую услугу. Если бы кто-то проходящий по улице заметил драку и вызвал копов, он, скорее всего, лишился бы не только работы, но и любой надежды найти новую. Так что я, среди прочего, молодец. — Уйщщ… — я немного отстранился, слезая с невменяемого тела и убирая колено с его бёдра. — Надеюсь я там между ног ничего тебе не помял. Лицо то заживёт. Ну… Чего тут у тебя есть интересного?.. Я принялся копаться в барахле в его тачке, предварительно обтерев кровь с руки толстовской. Болело, но мысли занимали другие вещи. Я добыл из бардачка сигареты, несколько телефонов, какие-то чеки, ключи на колечке и полицейское удостоверение. Взглянул на тело, без сознания отдыхающее на сидении, и, слегка его подвинув, рукой принялся под ним шарить в поисках значка. — Ты не очень умный, да? Если в таком месте, как это, оставляешь вот так на сидении свой значок. Будто мишень себе на спине нарисовал, придурок… Айщ, блять! — я больно зацепился разбитой тыльной стороной ладони за ремень этого парня, но до значка добрался. Я засунул значок и удостоверение себе в карман, где они соседствовали с ножом, приложив усилия сдвинул невменяемое тело на соседнее сидение, не особо заботясь о его целостности, и сам устроился за рулём, разглядывая чеки, которые этот человек по каким-то причинам сохранил. Захотелось курить и очень хотелось пить. — Ли Минхо… — нараспев произнёс я, мельком глянув на разбитое лицо рядом с собой. — Красивое имя, и на вид ты очень даже ничего. За каким чёртом тебе понадобилась такая паскудная работа, если всё равно по борделям кайфуешь… — я вытащил сигарету из его пачки и прикурил, сперва облизнув губы. — Вот ты мудак… — простонало разбитое лицо. — Ты кто, мать твою, такой… — Да никто. Мимо шёл. Зачем ты меня ударил? У меня аж в глазах потемнело, прямо в лоб вдарил. Теперь моя вторая половина будет спрашивать, кто меня ёбнул… — Можно подумать, у такого придурка может быть вторая половина… Сталкер ёбнутый… — он приподнялся, сердито зыркнул на меня и выхватил из рук пачку сигарет. — Думаешь, я стал бы бить без причины? Ты на себя то взгляни, идиот, — он зубами вытянул из пачки одну сигарету и поморщился от боли. — Думаешь, смазливым ебалом клеймо психопата можно замаскировать? От тебя же за милю уголовкой несёт. Как от трупа разлагающегося. — Грубиян какой… серьёзно, зачем ударил? Я же даже сказать ничего не успел. — А что ты хотел, когда решил подойти? Заблудился что ли? Я замолчал. Я не знал, зачем подошёл, и это слегка меня насмешило. — Забавно. Только теперь у меня твои удостоверение и значок. Что делать будем? — Ничего не будем, ты вернёшь и отвалишь, — мрачно выдохнул облачко дыма Минхо. — Не верну, — пожал плечами я в ответ, и тот вытаращился на меня, словно я его снова ударил. — Ты глупенький или прикидываешься? Я коп. — Ну да. Я это заметил. Коп в квартале сомнительных фонарей. Я прямо уже вижу, как тебя дядьки из полицейского управления пинками под зад направляют на выход. Так что сам ты глупенький. Я сжал зубами сигарету и покатал её из стороны в сторону. В салоне пахло дымом и чуть-чуть кровью. В окно было немного странно наблюдать людей, торопливо перебегающих на красный светофор, лишь бы быстрее покинуть это место и забыть о том, кем они были пару часов назад. Днём всё всегда видится иначе, нежели ночью, и это вызывает внутри некий диссонанс, и не очень приятный. Поэтому (или может быть почему-то ещё) все мы предпочитаем ложиться спать до наступления рассвета. Чтобы не видеть этих людских перевоплощений, которые словно оборотни сбрасывают использованную кожу и натягивают новую, чистенькую и гладенькую. — Я должен был догадаться… — Минхо тяжело вздохнул, потёр двумя пальцами переносицу и тут же застонал. — Чего ты хочешь? Какую услугу тебе оказать? Я лукаво прищурился и широко улыбнулся. Я уже давно так искренне не улыбался, ей богу. — Хочу повидать одного человека. Ну… знаешь, чтобы никто не подсматривал. Понимаешь? — Ну ты блять… Какого?.. Ты что, думаешь, что я волшебник что ли? Могу от штрафов там отмазать, кое-где инфу подчистить или наоборот пофиксить. Но я же не могу приказывать людям, как я тебе такое устрою? — Ой, — я скривился, искоса поглядывая на него. Молодой, слишком красив для такой работы, и фантастический пиздабол. На самом деле, очень натурально врёт, я бы даже поверил, если бы не наблюдал всё время за его взглядом. Только он принялся лгать, как его глаза остекленели, словно он снова под кайфом. Тогда то я и подумал, что он совсем не простой парень из участка, который сажает алкашей, бьющих жён, да злостных неплательщиков. Заметив мой саркастичный взгляд, он вздохнул. Что-то нецензурное буркнул под нос и сердито цокнул языком. — Чтоб ты сдох, козлина. Чего тебе, кто из элитных граждан нашей страны тебе понадобился? С кем свиданку хочешь? — А ты поможешь? — с напускным сомнением я сощурил один глаз, на что Минхо замахнулся на меня. — Айщ! Пиздануть бы тебе хорошенько. Если бы меня так не мутило… Без тени смущения он резко открыл дверь со своей стороны и блеванул на обочину, всё ещё сжимая в пальцах сигарету. — Крис Чан. Хочу увидеть Бан Чана. Минхо обернулся ко мне и мне показалось, что лицо у него позеленело не от того, что он блевал. Снова стало немного смешно, но я сдержался. Имя Чана обладало какой-то обратной магией, стоило его произнести, как собеседник менялся в лице, и начинало казаться, что сейчас он вытащит крест и осиновый кол. И это было всегда забавно. Это и сейчас так, и это и сейчас забавно. — Что бы там тебя не связывало с этим парнем… — он махнул рукой. — Ай, да похуй. Но не сегодня приятель. Не сегодня. — Окей, тогда получишь своё барахло тогда, когда окажешь мне честь исполнить мою просьбу, — я принялся неспешно выбираться из машины и услышал позади тяжкий, наполненный вселенской тоской, вздох. — Дай сесть за руль. Надеюсь, тебя совсем скоро прикончат, и я больше никогда тебя не увижу. Шантажист, вымогатель, преступник, сущее чудовище, грязный подлюга, дешёвая шлюха, злобный пидорас, больной психопат и ещё очень много всякого я слышал по дороге в машине. И мне нравилось. Здорово иметь власть над людьми, пусть и такую примитивную, никчёмную и ничего не значащую. Главное, понять принцип. В тот день я чувствовал себя невероятно. Удивительно свободно, удивительно воодушевлённо. Рука ныла, напоминая о минувшей странной стычке, и эта занудная, как летающая над ухом муха, боль теплом разливалась по всему телу. Мозг посылал сигналы: ты на правильном пути, чувствуешь, как всё твоё тело реагирует на происходящее? И я чувствовал. А этот парень рядом за рулём, нацепивший на нос солнечные очки, казался мне моей личной, победой. Нет, нет, не победой. Достижением. Даже если оно и пустяковое. «Я смогу увидеть Чана. Я смогу к нему прикоснуться. Думаю, я даже смогу его поцеловать.» Я был ребёнком, а детям так мало нужно для счастья. Я храню этого ребёнка в себе по сей день. Он позволяет мне наслаждаться жизнью. А иногда он горько плачет. И тогда мне приходится его плач внутри заглушать. Разными способами.

🖤🖤🖤

В тот день мне показалось, что я вижу Чана впервые. В тот вечер, когда он обблёванного меня забрал из вонючего клуба, набитого обдолбанными подростками и желающими их трахнуть взрослыми, я видел Чана как самую заветную мечту своей никчёмной жизни. Я видел его профиль, освещённый (его) городом, его мысли плотно были скрыты в тёмных радужках его глаз, и я слышал, как он дышит. Я всё это помню, но так, словно это было во сне. Так давно это было. И так, как оказалось, много со мной произошло изменений с того вечера. И в тот день в темноте пыльного кабинета без окон (даже без того зеркального, как в фильмах про полицейских) я видел Чана так же, как и в первый наш вечер. Видеть его лицо я был восторженно счастлив, и где-то в груди давило сердце, выдавливающее на свет божий дебильную улыбку. «О боже, что со мной…» «Как сильно он изменился. Чёрт.»