Кожа и чешуя (Skin & Scale)

      Себя.       Одиночества.       Стыда.       Неудачи и позора. Унижения.       Незнания и непонимания.       Они думают, что она ничего не боится. Азула полагает, что не может их за это винить. Иногда она сама так думает. Чувствует себя могущественной, несокрушимой и непобедимой.       Иногда она чувствует себя уязвимой и слабой. Большинство людей, даже самых близких, не замечают этого. Она не позволяет им понять, что боится проявить слабость и чувствует себя незащищённой. Конечно, люди в основном боготворят её, идеализируют, восхищаются каждым её поступком, добрым или злым.       Сейчас она почти всё время испытывает страх. Страх перед тем, какая она есть и тем, кем она станет. Она боится, что перестанет быть человеком и боится, что не сможет стать драконом. Что трансформация убьет её прежде, чем у неё появится шанс справится. Что все бросят её, потеряв терпение и решив, что она не стоит их ожиданий. Она не знает, что с ней будет и почему это вообще происходит. Почему это происходит сейчас.       Никто не понимает, что она чувствует. Сокка лежит рядом с ней на кровати, но он не понимает. Она и не ожидает, что он поймёт, потому что сама этого не хочет.       Она не верит, что он поймёт. Да и не только он. Никто этого не сделает. Да и как они могут?       Она не знает никого, кто прошёл бы через такие же мучительные метаморфозы, что и она. Не физически и не так сильно.       Вот почему она не рассказывает Сокке о своём плане.       Никому не рассказывает.       Она не знает, как объяснить им, чтобы они поняли. Они не знают, каково это, бояться, что на твои вопросы нет ответов. А может быть, и знают. Может, все страхи мира коренятся в том, чего люди не знают и не понимают.       Азула боится себя, потому что не понимает, кто она теперь такая, не знает себя так хорошо, как думала. Она боится не преуспеть, потому что не знает, что последует за этим. Отсутствие ответов и ясного понимания порождает наши страхи.       Она не может победить все свои страхи, но может попытаться избавиться хоть от одного. Получить ответы. Может да, а может — нет.       — Можно мне посмотреть на твою руку? — спрашивает Сокка.       Она знает, о какой руке он говорит, но протягивает другую. Конечно, она теперь тоже в чешуе, но ещё не когтистая. Азула сомневается, что её правую руку ещё можно называть рукой.       Сокка поднимает её руку и поворачивает из стороны в сторону:       — Красиво.       — Катара сказала то же самое, — шепчет Азула и хочет добавить, что от этих слов ей стало легче.       Она смотрит, как переливаются и сверкают чешуйки в свете свечи.       В последние дни именно такими словами все пытаются её успокоить, от Водных брата с сестрой и её собственного брата, до персонала дворца — она красивая, элегантная и свирепая, удивительно пленительная, ошеломляющая…       Азула думает, что могла бы найти утешение в том, что людям она кажется красавицей, а не чудовищем. Но те чудовища, что она знала, в большинстве казались симпатичными. Настоящие монстры обаятельны и привлекательны, чем и пользуются. Они умело интригуют и соблазняют. Они превращают красоту в уродство и она сама достаточно овладела этим искусством.       Дракон, человек или нечто среднее, но, по всей видимости, на неё приятно смотреть.       Но хочет ли она этого?       Возможно, она предпочла бы быть бельмом на глазу, ужасом, на который нельзя смотреть. Всё что угодно, лишь бы заставить людей сказать то, что действительно её поддержит.       — Это правда, — настаивает Сокка.       Её мысли так далеко, что она едва слышит, как чётко отвечает на это отрывистым «спасибо».       Или, может быть, это беспокоит её потому, что она не согласна со всеми. Наверное, ей стоило бы быть более благодарной за комплименты.       Особенно теперь, когда её тело почти полностью покрыто чешуей и она уже не чувствует себя собой. Ей кажется, что она чудовищна и несуразна. Будь она целиком человеком или драконом, она бы согласилась с хвалебными словами. Но она нечто отвратительно среднее и у неё есть ощущение, что это ещё не предел, что она станет воистину гротескной, прежде чем трансформация завершится.       На лопатках у неё узлы, болезненные шишки, ждущие, чтобы расправиться в крылья. Она носит чёлку, чтобы скрыть бугорки на лбу, откуда вот-вот проклюнутся рога.       Сокка смотрит на её руку, завороженный переливами.       Сейчас это прекрасно.       .оОо.       Носить доспехи не особенно удобно. Они давят на узлы на спине, заставляя их болезненно пульсировать, а это тяжело для её и так напряженной спины. Но доспехи закрывают её с головы до пят, а это именно то, что ей сегодня нужно.       Проблем не возникает. Ей на самом деле не сложно это делать.       За ней теперь не следят, и она может покидать дворец, когда захочет и брать или не брать охрану по своему усмотрению. Сейчас чаще нет, чем да. Ей достаточно снять перчатку и когти в сочетании с правильным выражением лица всё сделают за неё.       Сегодня всё так же — никто не спрашивает, куда она уходит из дворца.       Никто не останавливает её по пути к городской тюрьме.       Её задерживают на входе, но лишь за тем, чтобы спросить, идёт ли она навестить своего отца. И, когда она просто говорит «да», её пропускают.       Надо будет поговорить по этому поводу с Зузу — захоти она освободить того человека из камеры и никто не помешал бы ей.       Но сейчас она просто благодарна за то, что всё утроилось так просто.       — Азула, — тянет слова Озай, — давненько ты нас не радовала своим визитом.       Месяцы? Год? Она не помнит, когда перестала навещать его. Просто она пришла к выводу, что эти визиты не идут на пользу её психике. Теперь у неё есть другие люди для компании, кроме него и ей не нужно выслушивать его постоянные напоминания, какая она предательница и что никто её не любит, кроме него, ведь, чтобы то ни было, она его дочь, и что она должна быть благодарна ему за это.       — Я бы и не пришла, но…       Азула успевает шагнуть назад, прежде чем Озай сумеет схватить её за руку.       — Но это, наконец, происходит? — догадывается он. И всё встает на свои места: их последняя встреча, та, что сломила её, но и сыграла решающую роль в том, что Аватар с друзьями смягчились по отношению к ней.       — Я нужен тебе, Азула, — Озай смотрит прямо ей в глаза. — Ты сломлена и запуталась. Я единственный, кто будет скучать по тебе, когда духи разорвут твоё тело на части.       И они это сделали.       Они разорвали её на части.       Ей говорили, что она не выживет, не то, что выздоровеет. Даже нынешняя чешуя не может скрыть шрамы у неё на животе, боках и спине. Она была развалиной, опустошенной, изуродованной развалиной.       Потом она навестила его еще раз.       Ей очень нужно было, чтобы её кто-нибудь пожалел.       Он смотрит на неё. На её синяки, бинты, отеки. Он смотрит прямо ей глаза. Ей — униженной, опустошенной. Мертвой. И он…       Он улыбается.       Он кажется абсолютно довольным тем, что теперь она знает, что её просто принесли в жертву, что у неё нет надежды, что её кто-нибудь полюбит.       Что теперь у неё есть только он.       Он не ожидал, что всё будет не так. Что к ней будут относится с заботой и состраданием.       Что она будет в таком отчаянии, что жалость превратится в сочувствие. Он не ожидал, что Зуко окажется настолько растерзан своим чувством вины. В буквальном смысле растерзан.       Озай и не предполагал, чем обернется совместное пребывание в одной больничной палате. Азула знала, что Озай понял бы их ссоры, обвинения и пререкания. Он упивался бы кипящей ненавистью и негодованием. Для него музыкой были бы часы и часы, когда они кричали друг на друга, пока усталость и обезболивающие не прерывали их.       Чего бы он никогда не понял, так это того, что в конце концов всё, что нужно было сказать, было сказано и искры ненависти погасли в их душах.       И что осталось?       Чёрный пепел и горькие мысли.       И что им оставалось?       Разговаривать, признавая, что лежало в основе их обид и вражды: зависть, желание иметь то, что есть у другого, но нет у тебя. Неуверенность и страх. Долг и честь — и то, что они понимали их по разному.       И на этом разговор закончился. На самом деле удивительно уже то, что не смогли зайти так далеко, прежде чем истощение и подавленность взяли над ними верх.       И что осталось?       Грусть и безнадёжность.       И что им оставалось?       Объединиться среди этой пустоты. Найти опору друг в друге. Понять и принять.       И что осталось?       Прощение.       Озай никогда этого не поймет.       — Ты вернёшься, — уверен он. — Посмотри на себя. Тебе некуда пойти.       Он знает, что она не хочет смотреть на себя и именно поэтому говорит это. Снова и снова. Но если она не может посмотреть на себя, то и не вправе ожидать, что это сделает кто-то другой.       — Ты монстр, Азула.       Она стискивает зубы.       Челюсти болят, но не так сильно, как болит её душа от его слов. Она закрывает уши.       — Ты не человек. Все знают об этом и однажды ты тоже это поймешь. И тогда ты вернёшься ко мне.       Тогда Азула не думала, что Озай говорит буквально.       Она почти решает уйти, чтобы доказать ему, что он не прав, но передумывает. Она уже здесь, так что стоит всё выяснить.       — Дай угадаю… ты хочешь знать, что с тобой происходит?       Азула фыркает:       — Я знаю, что со мной происходит. Я хочу знать, почему.       — Это происходит потому, что…       Она обрывает его:       — Нет. Я хочу знать, почему ты это сделал. Зачем украл яйцо дракона?       Озай вскидывает бровь:       — Ты не хочешь знать, почему была человеком?       — Я хочу знать, зачем ты украл яйцо.       — Ты не хочешь знать, любила ли твоя мать тебя по настоящему или всё же действительно не любила, как ты и думала? Ты не хочешь знать, любил ли я…       — Мать меня не любила. Ты лишь делал вид, пока тебе это было выгодно. Всё просто. Но зачем ты взял яйцо? Зачем украл меня?       Озай усмехается, но молчит.       — Тебе надо было превзойти Айро, так? Он был лучше тебя, он больше нравился Азулону, он был наследником и якобы убил последнего дракона. Ты не удержался. Тебе надо было сделать нечто большее.       Озай рычит:       — Ты..! Ты приходишь ко мне и говоришь мне подобное!       — Значит, я права.       Озай открывает рот и тут же закрывает. Он знает свою дочь и знает, чему сам её научил. Он не собирается попадаться в её ловушку. Но он не выдерживает. Для него важней уязвить её гордость, нежели поступиться своей:       — Я взял тебя, потому что мне нужно было оружие. Нечто непобедимое. Но ты даже это не смогла сделать правильно, — издевается он. — Тебе всего лишь надо было превратиться и мы бы покорили мир.       — Но ты потерял терпение и решил использовать силу кометы.       — Потому что ты…       Поздно созрела.       — Стало очевидным, что ты — брак. Ты слишком цеплялась за свою человеческую сущность. Пустая трата потенциала.       Азула не вздрагивает и не морщится. Слова Озая лишь подтверждают то, что она и так знала.       — И ты всё ещё бесполезна. Даже трансформироваться правильно не можешь.       На этот раз её тело напрягается.       Она не успевает отступить и Озай хватает её за запястье.       Её перчатка свисает, полная крови.       Она и не заметила, когда снова началось кровотечение. Кровь с прорезавшихся когтей капает на пол. Ну, зато её руки теперь одинаковые.       Озай прищелкивает языком.       Азула отдергивает руку.       — И что ты можешь мне посоветовать? — она усмехается с большей уверенностью, чем чувствует на самом деле. — Сколько трансформаций драконов ты видел? Может быть, всё идет, как надо, — она думает, что это возможно. Люди… обычные люди говорили ей, что в период полового созревания возможны болезненные ощущения.       А учитывая её положение, её состояние нормально. Должно быть нормально или она умрет.       Озай пожимает плечами и с самодовольной ухмылкой откидывается спиной на стену. Он кивает на красные лужи на полу:       — Вообще то, кровь и боль — плохие признаки.       — Мне не…       Он поднимет руку и — хотя Азула могла бы поклясться, что преодолела эти рефлексы — она замолкает.       — Я знаю тебя, Азула, — неторопливо говорит он. — Я знаю этот взгляд. Тебе больно и ты хочешь, чтобы это прекратилось, — он усмехается. — Но на этот раз, даже если бы я захотел, то не смог бы тебе помочь выбраться из той ямы, в которую ты сама прыгнула…       — Ты меня в неё загнал! — теряет самообладание Азула.       Озай виновен почти во всех её бедах и на это раз она уверена, что не виновата в том, что с ней происходит. Это был не её выбор. Выбор был сделан ещё до того, как она вылупилась.       Да, во многом она сама виновата.       Одиночество.       Шрамы.       Боль и предательство.       Озай сплёл эти нити воедино, вручил ей получившуюся веревку, и она сама накинула петлю на шею. Она приняла все те решения, к которым он её подталкивал. Иногда она задается вопросом, был ли у неё шанс поступить по другому или все было предрешено с самого начала.       Но это?       Это не её вина.       Она за себя не решала.       Но сейчас она страдает и истекает кровью. Она всё равно в каком то смысле одинока из-за этого. Она будет плакать и переживать.       Озай ухмыляется. Его глаза полны коварного восторга. Азула чувствует знакомую обиду и чувство, что её предали. Отец уже бил её ножом в спину. В отличие от Мэй и Тай Ли он продолжал гладить её по головке и говорить слова любви, когда наносил удары. Снова и снова.       — Я могу помочь тебе, — искушает он. — Если ты выпустишь меня, я дам ответы на твои вопросы…       — Я сама их получу, — тихо говорит Азула. — Так было всегда. — она поворачивается и уходит, оставив Озая в ярости. Он кричит, когда за ней захлопывается дверь. Это последний раз, когда она видит его и ей кажется, что он знает об этом.       — Ты думаешь, что они действительно заботятся о тебе?! Однажды они уже позволили тебе взять за них вину на себя и они сделают это снова! На тебе слишком много вины, чтобы тебя простили! Тебя, как и меня невозможно спасти! — слова эхом отражаются от каменных стен. Отчаянные крики отчаявшегося человека. — Я забочусь о тебе, Азула! Я люблю тебя! Пусть ты не моя дочь, но ты моя дочь! — Мольбы смешиваются с угрозами: — Ты, бесполезное, уродливое чудовище! А ну, вернись!       Это последнее, что слышит Азула.