Кожа и чешуя (Skin & Scale)

      Азула судорожно вдыхает и вздрагивает — вот когда действительно больно — когда она дышит. Она сворачивается калачиком и стискивает зубы. Она надеется, что Катара, Сокка, слуги, хоть кто-нибудь придёт проведать её. Она не может встать, чтобы позвать на помощь, не может даже сидеть.       Боль в голове ослепляет.       Если повезёт, Аанг и Зузу скоро приведут драконов. Но они только недавно уехали.       Она опять пытается сесть, но это лишь вызывает волны боли, пробегающие по всему телу.       И её руки. Она сжимает ими голову. Драконья кожа на щеках и висках грубая и если она давит слишком сильно, то когти вонзаются в плоть. Её тело внезапно резко дёргается. Рывок приводит к тому, что когти скользят вниз, оставляя за собой глубокие царапины. Она вздрагивает, закрывает глаза и делает резкий вдох. Она чувствует теплую влагу на лице и не уверена, что готова оценивать ущерб. Очень медленно проводит пальцем по ране — она довольно глубокая. Азула сглатывает и делает третью попытку встать. Тело протестует, а с ним и разум и душа. Всё её существо кричит, чтобы она легла. Всё, кроме пульсирующей, колющей, липкой от крови шеи. Рана, идущая от уха вниз, требует, чтобы о ней позаботились.       И поэтому она поднимается с кровати, несмотря на боль в мышцах, на ощущение, что кости трескаются, а суставы выворачиваются.       Она тяжело опирается на столбик кровати, её дыхание прерывается от боли и напряжения. Пот катится по раскрасневшемуся лицу. Как только Азула собирается с силами, она делает первые несколько шагов. Она скорей падает вперед, чем идет. Её зрение дрожит так же сильно, как и колени. Ей кажется, что одна нога у неё гораздо короче другой. Её путь до двери — болезненное ковыляние. Всё кажется таким размытым. Её кости живут своей жизнью под кожей, сдвигаясь и перестраиваясь, а голова и шея ноют от боли. Она тоже хочет рыдать, но знает, что слёзы ничего не дадут. Её взгляд и так размыт и нечёток.       Она на мгновение прислоняется к дверному косяку и морщится от боли. Она готова рухнуть. По крайней мере, если она упадет здесь, то есть шанс, что любой идущий по коридору сообразит, что для принцесс не характерно валяться на полу, в халате и растрепанными.       Азула отталкивается от двери и успевает сделать шаг, прежде чем её тело сводит судорога и она падает на пол. Она бьётся головой о ковер и вскрикивает. Её нижняя губа дрожит. Спазмы с каждым часом происходят всё чаще. Такими темпами, по её прогнозам, часов через пять, а то и раньше, у неё будет приступ.       Локти пульсируют так же яростно, как и шея, колющие разряды ползут от предплечий к кистям. Она чувствует покалывание и боль и в который раз думает, что не переживёт трансформации в то, что, по идее, должно быть её естественной формой. Что её тело не справится с её настоящим телом. Что по прошествии стольких лет оно отвергает свою истинную природу.       Азула сжимается и дрожит.       Она чувствует себя больной.       — Азула?       В животе щекочет от облегчения. Голос доносится из далека, но шаги всё ближе. Она открывает рот, чтобы отозваться, но вместо слов исторгает поток раскалённой, как лава, крови. Её собственная кровь обжигает ей рот. Она невольно размышляет, не покрылась ли волдырями её шея и только потом осознает, что из её ноздрей вырываются струйки дыма. Она предполагает, что это уже не в первый раз, когда она дышит огнём, не осознавая этого, не говоря уж о том, что она и не хочет это делать.       Она думает, что это может быть реакцией на стресс.       Она чувствует, как чьи то руки переворачивают её на спину и смотрит в потолок. Прошло много времени с тех пор, когда она в последний раз видела их. Потолки коридора простые по сравнению с огненными рельефами сводов тронного зала. Но они всё равно красивые: тёмно-красные с золотыми геометрическими узорами. Может, если она выживет, она нарисует фреску на потолке своей спальни. Что-нибудь элегантное и дерзкое — кометы с голубыми хвостами на фоне ночного неба или, может быть, драконы — если к тому времени она ещё сможет выносить их вид.       Она уверена, что человек, очень осторожно поднимающий её с пола, разговаривает с ней. Но звук словно приглушён. Она теряет чувства? Она бы больше беспокоилась по этому поводу, если бы не испытывала такое облегчение от того, что и боль притупляется.       .оОо.       — С ней всё будет в порядке? — спрашивает Сокка. — Ты её вылечишь?       — Я пытаюсь! — Катаре хочется кричать, что тело Азулы ломается быстрей, чем она успевает его собирать. И она не уверена, насколько это буквально. Конечно, внешне девушка цела — пока, думает Катара прежде, чем успевает сдержать эту мысль — но на то, как вывернута нога принцессы, больно смотреть.       Азула внезапно замирает.       — Она..? — вздрагивает Сокка.       Катара прижимает руку к груди Азулы и чувствует, как сердце колотится за рёбрами. Но Азула такая, такая неподвижная.       — Я не знаю, что делать, Сокка, — Катара трёт ладонями лицо. Ну, она может попробовать залечить открытую рану.       — Я должен был попросить Аанга и Зуко найти драконов раньше.       — И что бы те сделали, Сокка? Она бы… трансформировалась?.. независимо от того, здесь драконы или нет.       — Но они могли бы ей помочь, — Сокка хлопает себя по лбу. — Я такой дурак!       — Если и так, то мы все дураки, потому что никто не подумал, что это хорошая идея — сказать драконам, что мы нашли их… ребёнка, — так странно называть Азулу «ребёнком». Она всегда была такой… такой зрелой. И всё же Катара никогда не сможет забыть страх в глазах Азулы в тот день, в День кометы. И страх превратился в ужас, когда на неё напали те духи. Сейчас третий раз когда она видит этот страх и в нём нет ничего взрослого. Это тот полный и абсолютный ужас, с каким ребёнок зовёт мать или отца. Но Азула не зовёт никого, потому что даже в агонии перерождения знает, что мать ушла, а отец страшнее, чем любые муки. А может, она думает, что она их не волнует. Но она спрашивает о Зуко и это почему то больше пронимает Катару, чем если бы она просто звала маму.       — Он ищет драконов, помнишь? — напоминает Катара, хотя даже не уверена, что Азула её слышит. Она не уверена, здесь ли Азула или потерялась в боли и бреду.       — Скажи ему, чтобы он вернулся! Скажи Зузу… — Азула смолкает и выгибает спину. Крик переходит в рыдание и её тело падает обратно на пол. Она перекатывается на бок и Катара видит выступающие позвонки и небольшие бугорки, из которых проступают крошечные шипы.       Катара не помнит, чтобы Азула плакала, начиная со Дня кометы.       Она не плакала, даже когда духи сделали своё дело.       Стоящий рядом Сокка заметно вздрагивает и отворачивается:       — Катара, я думаю, я… — первый шип прорывает кожу и Сокка, прикрывая рот рукой, бросается к декоративной вазе. Катара не может его за это винить — её тоже корчит от судорог Азулы. А эти тошнотворные щелчки и хлопки… каждый заканчивается криком Азулы.       Азула, чьи когти царапают пол. Азула открывает глаза — один человеческий, а другой с вертикальным зрачком, но оба полны боли и умоляют о помощи. Но это далеко за пределами возможностей и умений Катары. Она чувствует себя такой же беспомощной, как в день смерти своей матери.       Она ничего не могла сделать тогда и она ничего не может сделать сейчас.       Она не хочет видеть смерть ещё одного человека.       Она понимает, что, несмотря ни на что, не хочет видеть смерть Азулы.       И всё же она не может отвести глаза. Она задается вопросом, что будет грубей — второй раз наблюдать за ней в таком беспомощном и уязвимом состоянии или отвернуться и оставить её одну.       Почти уверенная, что Азула предпочла бы одиночество, Катара начинает отворачиваться, но Азула тянется к ней:       — Не уходи, — тихо просит она.       — Я здесь, — говорит Катара. — И Сокка тоже. Сокка..?       — Хм? Да, конечно, — лицо у Сокки практически зелёное, но он всё же подходит и более смело, чем она смогла бы, берет Азулу за руку.       Азула сжимает его руку.       И Катара понимает, что Азула думает, что умирает.       .оОо.       Она не помнит, когда в последний раз ей было так больно, что хотелось умолять, чтобы это прекратилось. И тем более никто никогда не доводил её до таких рыданий, как сейчас. Но она никогда и не испытывали ничего, что растягивало бы, удлиняло и изменяло само её тело.       Она уже даже не может определить, что и где конкретно болит. Её тело просто бесформенное месиво агонии и обнаженных нервов.       На спине — возможно под лопатками — напряжение, а челюсть щелкает. И везде кровь. Крови так много, Сокка в крови, но не отпускает её руку, хотя и кажется, что его сейчас стошнит. Катара тоже в крови.       — Может, нам стоит отнести её на источники? — предлагает Катара. — Ей было бы лучше, если бы вокруг была вода…       — Но..? — подталкивает Сокка.       — Я боюсь её двигать, а если судороги продолжаться, она может утонуть, — Катара стискивает зубы. — Ей не нравились сеансы исцеления в источниках и в лучшие дни…       — Просто останови это, — молит Азула. — Просто… сделай так, чтобы это прекратилось.       Катара морщится:       — Может быть, нам всё же стоит попробовать. Похоже, она предпочтёт воду и мое исцеление, чем…       Чем то, что её тело бесконтрольно дёргается во все стороны.       — Что со мной происходит? — бормочет Азула. На самом деле она прекрасно понимает, что происходит — она становится драконом. Но ей нужны подробности: что именно сломано и искривлено, откуда кровь, осталось ли в ней хоть что-то человеческое или она гротескная химера, застрявшая на полпути между драконом и человеком. Почему то ей кажется, что так и есть.       — Сможем ли мы вообще поднять её? — слышит она Катару. — Кажется, она становится больше.       По крайней мере, это намёк на то, как она сейчас выглядит… но не понятно, означает ли это, что она более крупный человек или она уже больше дракон, чем девушка. Она пытается оценить длину своей руки, но это слабо помогает, потому что у неё уже почти не руки, а лапы. Обе. И они действительно стали больше.       Но она не может понять, каким стало её лицо, не знает, что с телом и спиной. Азула не думает, что хочет это знать, но еще она терпеть не может терять контроль. У неё так сильно болит голова. Челюсть распирает, дёсны кровоточат. Весь её подбородок в крови — полностью прорезавшиеся драконьи зубы не помещаются во рту, который всё ещё человеческий, как и, похоже, её лицо в целом.       Она поднимает руку и касается лба. На месте шишек вылезли рога. Неудивительно, что она не может поднять голову — они такие тяжелые.       — С тобой всё будет в порядке, — в голосе Сокки обещание, а его ладонь гладит её по щеке. Азула ему не верит, но она хотя бы умрёт не в одиночестве. Она всегда думала, что так и случится и приятно, что на этот раз она ошиблась.       — Я не хочу умирать, — шепчет она. Даже её голос теперь изменился. В нём слышен скрежет и гул. Она не понимает, почему Водные брат с сестрой всё ещё не сбежали — вряд ли она представляет из себя приятное зрелище.       Её живот горячий.       Обжигающий.       То, что когда то было её огненной чакрой, теперь превращается в яму с кипящей лавой, прожигающей дыру в её раздувшемся животе. Возможно, он утолщается, чтобы сдержать огонь. Драконий огонь. Между человеческим и драконьим огнем существует разница и её человеческая кожа слишком тонкая, чтобы удержать последний. Кожа её горла тоже должна измениться, если она собирается дышать огнем.             Она осознает, что всё еще дымится. Из её рта и ноздрей вырывается дым. Иногда он сопровождается пеплом, а живот светится. Она читала, что когда огонь дракона достаточно силён, их брюхо светится. Она всегда думала, что сияние оранжевое.       Её свечение синее.       Даже удивительно, почему она думала, что оно будет другим.       Сокка кладёт руку ей на лоб и убирает волосы назад. Азула закрывает глаза. Катара всё бормочет и бормочет, что всё будет хорошо. Но Азула не думает, что так и будет. Её живот раздувается и кажется, что он вот-вот треснет либо от размера, либо под давление заключённого в нём пламени. Её лицо грозит расколоться — глаза болят, по щекам текут слёзы. Она больше не может этого выносить и её тело и разум понимают это. Она считает, что в подобных ситуациях важно не отключаться, потому что велик шанс не проснуться, но она больше не может, просто не может. Она чувствует, как лопается и обугливается кожа. Небытие, которое сулит обморок слишком заманчиво, чтобы от него отказываться.       Во сне она видела огонь, насилие, убийства. Разрушенные города и храмы. Тогда она не понимала, что храм — это её тело. А разум — города.       Азулы задаётся вопросом — будет ли кто-нибудь горевать по ней. Неужели есть люди, полюбившие её настолько, чтобы беспокоиться за неё. Рука Сокки на щеке и Катара, держащая её за коготь, приводят её к мысли, что, наверное, у неё действительно появились друзья. Что — даже если она не понимала и не осознавала этого — есть те, кто о ней заботится. Ей интересно, что скажет Зузу, когда вернётся домой.       Интересно, будет ли это грандиозная церемония, как у дедушки или похороны пройдут в семейном кругу?       Она надеется, что её тело эффектно бросят в вулкан.       Она соскальзывает в бархатное объятие небытия и боль, кажется, начинает стихать. Оно окутывает её и избавляет от агонии раскрытия крыльев, вытянувшейся морды, отслаивания остатков человеческой кожи и прочих кошмаров.       .оОо.       То, что окружает Азулу, можно сравнить только с полем после битвы. Похоже на последствия их боя с духами. Но вместо крошечной принцессы, лежащей в луже крови рядом с таким же опустошённым принцем, у них есть дракон.       Если бы Сокка сам не видел, что случилось, он подумал бы, что дракон растерзал Азулу. В каком-то смысле именно это и случилось. За исключением того, что дракон — это, одновременно, и Азула, которую он разорвал.       Рядом дрожит и плачет Катара.       Она многое повидала, но сегодня они стали свидетелями жестокости, на которую способны только природа и сверхъестественное.       Это за гранью понимания Катары. И за гранью его понимания и, наверное, поэтому он оцепенел. Застывший и безмолвный.       Он обнимает сестру. Катара резко разрывает объятья:       — Я пойду, приведу себя в порядок.       Он не винит её за этот порыв, ему самому хочется… смыть с себя Азулу.       — Наверное, я сделаю тоже самое, — говорит он, но ему приходится остаться. Кто то должен объяснить этот бардак охранникам и слугам. Тем, кто всё еще не появился на месте происшествия. Большинство из них наверняка попрятались или сбежали, но Сокка не может их за это винить. В любом случае они ничем бы не смогли помочь.       Он должен проверить…       Он ждёт, пока Катара не уйдет и подходит к дракону. Он должен быть жив — его живот всё ещё светится синим, а из ноздрей валит дым. Маленькая Азула, которую он раньше мог (к большому её негодованию) легко поднять на руки, теперь огромная. А ведь она всё ещё кроха по драконьим меркам.       Маленький дракончик занимает большую часть комнаты, хвост уже разбил несколько ваз, а от непроизвольного трепетания крыльев по стенам и потолку бегут трещины.       Его трясущаяся рука зависает над её животом, но он тут же отдёргивает ладонь, почувствовав жар. Вместо этого он прикасается к чешуе на горле. Её дыхание выравнивается и он сам выдыхает.       Азула всё еще жива.