Fleurs sauvages | Полевые цветы

Когда ночь была полна ужасов,

И твои глаза были полны слез,

Когда ты еще не прикоснулся ко мне,

Умоляю, верни меня в ту ночь, когда мы встретились

Мне было слишком холодно. Мороз проникал под кожу, бежал по венам и превращал сердце в ледяной нарост, отдающий своим боем в ушах. Сжавшись ещё больше, я прижал колени к груди, стараясь стать таким маленьким и незначительным, чтобы тупая боль в груди хоть немного утихла. На улице было темно, и я знал, что сейчас только раннее утро, когда весь дом ещё спит глубоким сном. Кровать прогнулась под чужим весом. — Они могут догадаться, — Мягкий, тихий голос раздался темной комнате. — Мне все равно, — Меня словно вновь с силой ударили в живот, но внешне я никак этого не показал, лишь приоткрыл немного глаза, улавливая боковым зрением бледный силуэт. — Ты можешь навредить не только себе, но и этой семье, — Чужая рука нашла мою, и длинные пальцы накрыли ладонь. Я хотел отодвинуть её, выпутаться, но не смог найти в себе сил, — Они задают вопросы, думают, что был кто-то ещё. Кто-то четвёртый, кто сумел сбежать. Элиза и Сет могут попасть в тюрьму за покрывательство. Я резко сел, запуская в очередной раз пальцы в спутанные лохматые волосы, и уронил голову на колени. — Как? Как они поймут, что это я? — Раздражённо подняв голову, я наткнулся на взгляд, полный печали и понимания. Гнев разом утих, лишь тоскливо сжалась грудь. В сердце неприятно кольнуло. — Если ты придёшь, подозрения, которые могут появится, сразу отвалятся. Потому что ты там был, — Отчаянно застонав, я закрыл лицо руками, — Валериан… — Это мои родители! Это моя семья, я не хочу видеть, как их… Как они… — Послушай, — Эльвио взял меня за плечи, и опять — глаза в глаза, без секретов и без ответов, — Я знаю, что это такое, я понимаю, и знаю как сделать так, чтобы ты был там, но ничего не увидел. У меня не было ответа, поэтому я просто переплел с ним пальцы. — Не могу так, я должен попрощаться, посмотреть на своих родителей в последний раз, — Выталкивая слова через вставший в горле ком, я чувствовал, как на ресницах зависает влага, — Как ты понял, кто я? Уголки губ Эльвио дрогнули, но глаза оставались серьёзными, без тени улыбки. — Ты болтаешь во сне, я почти сразу все понял, — Раздосадованно закрыв лицо руками, я покачал головой, — А как было не понять, если ты здесь появился как напыщенный павлин. Осанка идеальная, волосы идеальные, кожа идеальная, ещё и смотришь на всех так, как будто впервые увидел эльфов в целом. — И никто больше не знает? — Я рассеянно посмотрел на трещинку в стене. Но мне показалось, что она разрастается, что чёрные ломаные линии рушат стену и обхватывают моё горло. Что уродливые разломы ползут все дальше и дальше, поглощая и Эльвио. Что его бледная шея оказывается перетянута душащими корнями, и я вижу, как он не может дышать, как лопаются его лёгкие, пачкая своими ошметками моё лицо. Меня затрясло. Чья-то ледяная сухая ладонь прошлась по моим волосам, глаза застилало кровавой пеленой, стекающей чо лба. «Моемоемоемое» Посмотрев на свои ладони, я увидел только алые, кривые, пахнущие сладким железом обрубки. — Валериан? — Донёсся издалека гулкий выкрик, и я в ужасе дёрнулся. Я чувствовал слезы на своём лице и то, как бешено стучало сердце в груди. Животный ужас ядовитым шипом растекся по грудной клетке, и я мертвой хваткой вцепился в рукав рубашки Эльвио, хватая воздух ртом. Боясь снова очутиться в кровавой тьме, я зажмурился. Звук разлетевшегося на части тела и брызнувшей крови не хотел рассеиваться. — Все хорошо, ты дома, здесь, со мной, — Отчаянно цепляясь за плечи Эльвио, я размазывал по его одежде слезы. Горькие глухие рыдания вырвались из моего горла, — Я с тобой, слышишь? — Там что-то было, — Просипел я, сминая в пальцах ткань, утыкаясь в нее лицом. Я боялся, что он сейчас вновь исчезнет, снова предстанет передо мной разорванным на куски, — Дом начал рушиться, и тебя… Тебя начало душить что-то чёрное, и ты просто… Просто разлетелся на части перед моими глазами… Эльвио крупно вздрогнул, и я спрятал лицо у него на плече, глубоко вдыхая запах цветов и мороза. Осторожно, его пальцы вплелись мне в волосы, прочесывая их. — Прости меня, — Тихо пробормотал он. Мы сидели в очень тесной, жаркой позе. Я прижимался к нему всем телом, обхватив ногами и руками, словно маленькая обезьянка, — Мне кажется… Это моя вина. Что я каким-то образом влияю на тебя. — Нет, нет это не так. Что-то будто преследует меня по пятам. Я всюду чувствую чужое присутствие, как будто стоит мне отвернуться, и оно тут же появляется за моей спиной. — Это странно, Валериан. До этого такое было? Ну, там? — Нет, ни разу. Мне кошмары снились раза два в жизни, наверное. Он настороженно нахмурился, затем немного отодвинул меня и положил ладонь туда, где понемногу замедлялся мой сумасшедший метроном. Чувствуя мягкое прикосновение к груди, я задержал дыхание. Снова закрыв глаза, я почувствовал, как сердце успокаивается. — Обернусь я белой кошкой, — Растекся по комнате тихий голос, — Да залезу в колыбель. Я к тебе, мой милый крошка, буду я твой менестрель. Я зачарованно посмотрел в печальные голубые глаза. Боль в них, тихая, смиренная, напомнила мне кровоточущую рваную рану, что открылась спустя много лет. …Буду я сидеть в твоей колыбели, Да петь колыбельныя, Чтобы колокольчики звенели, Цвели цветы хмельныя… — Старая колыбельная, мне её в детстве пела мама. Он закрыл глаза, а я увидел стройную и тонкую, словно ветка кипариса, девушку. Ее нежный голос нарушал тишину темной комнаты, где единственным источником света был луч Луны, пробивающейся сквозь тюль. На руках она держала крошечного малыша, закутанного в пеленку. Слегка покачиваясь, она любяще глядела на него, пытающегося поймать бесконечно длинную платиновую прядь материнских волос пухлой ручкой. Через небольшое окно пробивались ветви черёмухи, усыпанные белыми лепестками, падающими на пол. И такое тепло разлилось у меня в груди, что перехватило дыхание. Комната плавно растворилась перед глазами, и я увидел перед собой лицо Эльвио, чья печальная улыбка и блестящие глаза заставили мою грудь сжаться. Я все понял. — Они всегда с тобой, — Прошептал я, бодая его плечо лбом. — Я знаю, — Мягкий шёпот на ухо вызвал волну мурашек по моему телу, и я закрыл глаза, ощущая на коже фантомное дыхание, — Твои любимые тоже всегда там, где ты. Потянув его на себя, я лёг на подушку, прижимаясь поближе, лбом ко лбу. Эльвио робко улыбнулся. — Мне нужно попрощаться с ними сегодня. Прошептал я, закрывая глаза. В горле снова начало жечь, и я сжал зубы. Чужая ладонь накрыла глаза, и перед тем, как провалиться в бескрайнюю темноту, я услышал только три слова: «Засыпай, мой родной».

***

Я снова был здесь. Снова стоял посреди этой площади, сжав руки в кулаки до появления на ладонях следов-полумесяцев. Эльвио был рядом, и я чувствовал на себе его обеспокоенный взгляд. Сейчас он был тем местом, куда я мог упасть и не разбиться, ведь в груди чернела огромная дыра, жадно разъедающая мои внутренности. Она приносила так много боли, что я не мог дышать и не мог пошевелиться. Эльвио помогал мне собираться, не отходя ни на шаг, держал за руки, обнимал меня этим утром втройне больше, чем обычно. Пепельно-серое небо над головой было таким же холодным, как и само утро. Снег метался под натиском быстрого, обжигающе холодного ветра, и, стоя там, я не мог понять, от чего больше дрожу, — от холода или от того, что будет сегодня происходить. Кто-то что-то говорил, но я не слушал. Вывели моих родителей, и желание выдавить себе глаза пальцами стало невыносимым. Длинные чёрные волосы моей матери развевались на ветру, и даже с высоты эшафота она умудрялась смотреть вниз с презрением. Её голубые глаза были холодными и равнодушными, но я видел, я знал, как дрожат её руки. Отец лишь только опустил голову, смотря себе под ноги. Они были бледными, исхудавшими, с бумажной кожей, облепившей осунувшийся лица с тяжёлыми мешками под глазами. Но гордость на лице матери никуда не исчезла, — она все так же прямо держала спину и подбородок. Смотря на неё, я надеялся поймать хоть один мимолетный взгляд, понять, что она увидела и узнала меня, своего сына. Что это не женщина из моих кошмаров, а моя мама. И она заметила, когда обводила глазами собравшийся внизу народ. Я смотрел на нее в упор, она лишь мазнула по мне взглядом. Вперёд вышла Алиса, и мои родители оказались у неё за спиной. Я видел, как они прожигают её спину ненавистью, связанные и недвижимые. — Вы обвиняетесь в преступлениях против своего народа, — вы морили голодом и безжалостно убивали граждан, которые подчинялись вашим законам годами. Сколько эльфов погибло на эшафоте по щелчку ваших пальцев? Алиса встала напротив моей матери, с отвращением они смотрели друг на друга, совершенные противоположности, имеющие сходство только в общей ненависти друг к другу. — За это вы, бывшие Король и Королева острова Экрос, будете подвергнуты смертной казни через повешение. Вам есть, что сказать? — Я сделала все, что смогла, — Моя мать подняла голову к небу, и её голос зазвенел. Отец бросил на неё быстрый взгляд и снова отвернулся, — Прости меня. По толпе прокатился недовольный ропот, и кто-то закричал, чтобы все это завершали уже побыстрее. Я застыл на месте, ощущая себя далеко не здесь, и в ушах лишь кричала мать с её последними, полными горечи словами. На их шеи одели толстые петли, и я впервые в жизни увидел на лице матери страх. В одно мгновение скрипнул рычаг, и деревянный помост под их ногами провалился. Для меня все происходило в замедлении — верёвки натянулись на шеях, и мне казалось, что я даже услышал их хруст, когда головы безвольно опустились вниз. Их тела покачивались на ветру, словно зацепленные на крючок рыбы, и я отвернулся, почувствовав внутри тяжёлый комок тошноты. Выпученные, мёртвые глаза моей мамы смотрели вниз, на растерянных, но довольных эльфов, наконец отомстивших за себя и за своих погибших товарищей. Королева вышла вперёд, за ней безвольно висели мои родители, и я думал, что меня вырвет прямо здесь и сейчас, но я просто не мог уйти, не мог бросить их в этот момент. Она снова что-то говорила, и я снова не слушал, гипнотизируя тела позади неё, словно надеясь, что их глаза откроются, что они будут жить. Но этого не случалось, и с каждой секундой осознание произошедшего все сильнее и сильнее ударяло меня. Когда толпа начала расходиться, я остался на месте, словно мои ноги приросли к земле. Я не мог сделать ни шагу, задыхаясь. Что-то с треском надломилось внутри моей грудной клетки. «Простите» — тихо прошептал я, сжимая мелко дрожащие руки в кулаки. «Простите, пожалуйста, что не смог уберечь вас. Что забыл о том, как вы там. Что даже не знаю, где моя сестра, про которую она не обмолвилась ни словом. Я надеюсь, что там, где вы сейчас, вам хорошо, и вы сможете меня простить. Не хочу верить ни единому слову, хочу думать, что все это просто клевета, но я не могу. И за это тоже простите». — Пойдём домой, — Эльвио осторожно взял меня за плечо, и я опустил голову, закрывая лицо руками. — Я сейчас хочу побыть один. Он встревоженно нахмурился, и я закрыл глаза. Хотелось туда, где вина смогла бы сожрать меня целиком, ведь я чувствовал, что заслужил только этого. — Ты можешь натворить глупостей. — Нет. — Валериан… — Пожалуйста, Эльвио, я обещаю, что уже вечером буду дома. Я слишком трусливый хоть для чего-то. Замявшись, Эльвио осторожно попытался меня обнять, но я упёрся ладонями в его грудь. Резкий порыв тошноты и отвращения заставил меня отвернуться. — Не сейчас, пожалуйста. Он мягко кивнул и молча ушёл, оставляя меня одного на площади. Пнув ногой мокрый снег, я отправился бесцельно бродить по городу, позволяя мыслям душить меня настолько, насколько им захочется. — Празднуешь свободу? — Толстый продавец с маленькими крысиными глазками искривил широкий рот в улыбке. Мясистое лицо его тряслось от радости, и я едва сдержал себя, чтобы не сморщиться. Кивнув ему в ответ, я забрал купленное и двинулся дальше. В моей руке появилась стеклянная прозрачная бутылка с горько-сладкой жидкостью внутри. Идя по улице, я встречал прохожих, знакомых, тех, кому продавал цветы почти каждый день. Кто-то махал и улыбался мне, но я смотрел в одну точку, захлебываясь в алкоголе. На остров быстро опустились сумерки, и улицы постепенно пустели. Сидя на пустой лавочке, на пустой площади, я допивал уже третью бутылку. Снег падал на волосы, и я в конце концов перестал стряхивать его медленными, неловкими движениями. «Я обещаю, что буду вечером дома» — Мелькнуло в голове, и я было попытался отмахнуться от этой мысли, но она засела в голове. С трудом поднявшись с лавки, я, пошатываясь, побрёл домой, едва разбирая дорогу. Знакомые улочки, ставшие родными, смешивались перед глазами в цветную кашу, и меня штормило из стороны в сторону. Уже давно наступил вечер, но отголосок трезвости внутри меня подсказывал, что время ещё есть. Зайдя домой, я едва не рухнул прямо на пороге, но, спотыкаясь абсолютно обо все, с горем пополам добрался до лестницы. Цепляясь за стены двумя руками, я перебирался со ступеньки на ступеньку. Все вокруг было слишком мутным, ярким и тёмным одновременно. Мне хотелось спать, хотелось реветь, хотелось обежать весь город снова, лишь бы тупая боль в груди унялась хоть на секунду. Ввалившись в комнату, я споткнулся и улетел на пол, но чьи-то руки в очередной раз подхватили меня. Тёплые, родные, и я, даже особо не задумываясь, припал к ним щекой. Эльвио кое-как уложил меня спать, но заснуть я никак не мог. И чувствовал, что он тоже не спит. Поэтому я вновь с трудом поднялся, запутавшись десять раз в одеяле, и быстро перебежал на соседнюю кровать. Он настороженно сел, и я сел напротив. В пьяной голове проносились сотни, тысячи несвязных мыслей, и я выцепил из них только одну. — Поцелуй меня, — Прошептал я, тяжело ворочая языком. — Ты сейчас не себе, — Но я не стал его слушать, подаваясь вперёд и успевая только слегка коснуться чужих губ своими. Внутри тут же все взорвалось и рухнуло вниз, когда меня мягко оттолкнули, — Валериан, я не хочу, чтобы ты жалел об этом. — Но я… Я хочу тебя поцеловать, — Совершенно не понимая, почему он не отвечает мне взаимностью, я все больше и больше хмурился, чувствуя, как начинают дрожать губы. — Не сейчас, — Эльвио покачал головой, а я лишь только распахнул глаза, понимая, что меня жутко трясёт. Что слезы уже вновь катятся горячим водопадом. Понимая, что моей семьи больше нет, я прижался ладонями к глазам, — Горе ты моё. Молча притягивая меня к себе, Эльвио позволил мне вновь прижаться к нему так сильно, словно мы обнимали друг друга в последний раз. Он ласково гладил мою спину, что-то неразборчиво нашептывая. А я плакал и плакал, цепляясь за свой последний якорь. Со временем, когда ночь уже полноценно вступила в свои законные права, рыдания стихли, и, незаметно для себя, я заснул, не без посторонней помощи в виде крупицы магии. Последним, что я помнил, был невесомый поцелуй в лоб.