Fleurs sauvages | Полевые цветы

Я прошу тебя улететь со мной,

Пока все звезды не упадут,

С пустеющих небес.

Но я не против

Если ты со мной, то все в порядке

Я цеплялся за невидимые, ледяные и чужие руки, кричал, надрывая глотку что есть силы и бежал, бежал по холодной мокрой траве, чувствуя, как тонут в ней ноги, словно в болоте. Бесцветное небо пробивалось над головой через чёрные сети ветвей, самые нижние из которых били меня по лицу. Спотыкаясь, падая и поднимаясь снова, я все продирался и продирался через непроходимый лес, раздирая кожу. Кровь заливала глаза, но я мчался за фантомными образами, молясь, чтобы они остановились хоть на секунду. Споткнувшись о кривой торчащий корень, я кубарем полетел вперед, в глубокий каменистый овраг. Лёжа на спине, я смотрел наверх. Смотрел оттуда, откуда не было возможным выбраться, где не было ни света, ни тепла. Только мёртвые, пустые души. А там, где виднелся выход, где был лес, виднелись и те, за кем я так бессмысленно гнался. Мама, папа, сестра, Эльвио, черный невнятный образ, появляющийся в моих снах. Все они выглядывали и таращились на меня оттуда, тихо шепча моё имя. Это сводило с ума, поэтому я зажал уши, срывая голос умоляя их заткнуться. Я резко подорвался на кровати, задыхаясь. Голова болела настолько сильно, словно изнутри мой мозг распиливали пополам. Щеки были подозрительно влажными, и моя дезориентация заставляла продолжать шептать «заткнитесь». Будучи все ещё в этом чёрном овраге, я не мог принять, что нахожусь в своей комнате, дома. Закрывая руками лицо, я не подумал о том, что темнота ведёт меня обратно туда. Издав задушенный хрип, я сжался, чувствуя, как крупная дрожь сотрясает все тело. Мне было так страшно, меня тошнило, и ужасно хотелось банальной защиты от наступающих, душащих деревьев. Чьи-то холодные мягкие пальцы отняли мои ладони от глаз, и я увидел в полутьме комнаты глаза, что смотрели на меня так открыто, что я не мог оторвать от них своего взгляда. — Мне снятся кошмары, — Прошептал я, придвигаясь ближе и кладя голову так, чтобы слышать чужое гулкое сердцебиение. Бум, бум, бум, — стабильно бьётся в груди пульсирующий метроном, гоняя кровь по голубым рекам вен. — Я знаю, знаю, — Ответный шёпот заставлил меня прикрыть глаз, и тепло в нём дало понять, что я не окажусь там, что это был просто сон. — Это пройдёт? Эльвио молчал, и я почувствовал, как он поднял голову, глядя на глянцевый диск луны за окном. На безмолвное холодное светило, которое бесстрастно наблюдало за нами в окружении своих маленьких звёзд. — У меня не прошло, — Он кусал губы, и я видел, как в морозных глазах строчкой бежали воспоминания, — Болит все также. Только со временем становится страшно, что ты все это забудешь. Как будто ты не имеешь права жить полной жизнью, потому что они все мертвы, а ты нет. Как будто ты должен быть с ними всеми, а не здесь. Почему я живу, смеюсь, плачу, злюсь, а они лежат… Там? Заслуживаю ли я это? Я взял его за щеки, отрывая взор от луны, заставляя посмотреть на себя. Глаза в глаза, чтобы он понял, что я чувствую. — Ты заслуживаешь, — Сбивчиво шептал я, чувствуя, как леденеют руки от соприкосновения с его кожей. Эльвио был на грани, — Я никогда не знал кого-то, кто мог бы быть лучше тебя. Пускай я и не встречал много эльфов в своей жизни, но я так рад, что это именно ты. Потому что ты вытаскиваешь меня из всего, и я так сильно тобой восхищаюсь за то, насколько ты сильный. И пусть я не знаю многих деталей из твоей жизни, но я знаю, что тебе было ещё хуже, чем мне, раз в сто. И ты держишься. Меня это настолько… Восторгает. Слышишь, Эльвио? Кто угодно мог быть на твоём месте, но сейчас здесь ты. Значит живи, живи хотя бы ради них. Проживи эту жизнь за всех, кого ты потерял когда-то. Потому что они живут с тобой, внутри тебя. Всегда. Он молчал. Я тяжело дышал, чувствуя, как сердце барабанит через грудную клетку, бьёт до боли. Он молчал, но я все видел по глазам. Видел благодарность сквозь плену слез — и своих, и чужих. — Может, прогуляемся? Эльвио кивнул, и мы встали с кровати. Внутри что-то безостановочно зудело и чесалось, и то ли я хотел курить, то ли закрыться под одеялом, то ли сбежать отсюда поскорее. Когда мы вышли на улицу в двух свитерах и в шапках, глядя в кобальтово-синее небо с далёкими россыпями звёзд, внутри снова что-то сжалось. Я ясно представил себе, сколько раз Эльвио выходил один, бродил по этим спящим улицам, предоставленный сам себе и своим внутренним демонам на пожирание. — Тебе часто снятся плохие сны? — Осторожно спросил я, поджигая сигарету щелчком пальцев. — Раньше почти каждый день, а в последнее время реже, — Он пожал плечами делано безразлично, — Мне до сих пор трудно заставить себя спать по ночам, а не бродить. Ещё бывают приступы. — Приступы? — В один момент я просто могу снова очутиться там. Словно возвращаюсь назад, туда. Мы помолчали, в тишине идя вперёд по улице, рассекая безмолвную ночь. Холодный воздух кусал щеки, и я поежился. Эльвио же задумчиво жевал губу, не обращая ни на что внимания. Лунный свет превращал его волосы в чистое серебро, а кожу делал такой бледной, что она почти просвечивалась. Моё сердце в сжималось от необъяснимой нежности. — У тебя не будет этих приступов, — Он покачал головой, выдергивая меня из оцепенения. Не найдя, что ответить, я кивнул. Все равно с сердца будто упал тяжёлый камень. — Тебе не холодно? — Спросил я, когда мы остановились на площади у остановленных на ночь фонтанов. — Совсем нет. У меня дома было холодно настолько, что невозможно было выйти оттуда. А тебе? — Слегка. Неугомонное сердце птицей в клетке забилось где-то в животе, когда Эльвио осторожно взял меня за руки и поднёс их к лицу. По телу от макушки до пяток прокатилось тепло. Я задержал дыхание, не зная, когда можно позволять себе выдыхать. Только с ним у меня получалось избавиться от жрущей меня бесконечно вины, отпустить все происходящее, забыть о том, что было вчера и будет завтра. — Эльвио… — М? И весь мир вокруг становился таким маленьким, незначительным, нереальным. Мой яд внтури смешивался с ненормальными, пылающими внутри чувствами. И я не мог, не мог сопротивляться им. Но я понимал, что если сделаю этот шаг, то сам оболью себя керосином и вручу ему спичку. Если прыгну в это болото, увязну в нём навсегда. — Валериан? — Я смотрел в эти открытые голубые глаза, читая их, словно книгу. В ушах зазвенело так сильно, что я сжал руки. — Можно я тебя поцелую? — Прошептал я, закрыв глаза. — Да. Проваливаясь под лёд и сгорая, я невесомо прикоснулся к губам напротив своими. Реальность подорвалась, когда нежная ладонь прошлась по моей щеке. Мне хотелось раствориться в этом моменте, растечься по нему гладкой поверхностью воды. Чтобы навсегда остаться здесь, в этой секунде, когда чужие губы приоткрылись. Неумело и неуклюже, я впервые кого-то целовал. Я хотел быть ближе, ещё более близко, чем сейчас, прижимаясь к нему. Мой единственный якорь, удерживающий меня на плаву. Это был не просто поцелуй, это было моё признание, моя исповедь, моя поэма и моя мелодия, сыгранная на клавишах расстроенного рояля. У меня в мыслях было только одно: «Только бы подольше, только бы поближе». Критически не хватало воздуха, и я отодвинулся, чувствуя, как пылают губы, трясутся руки, и как тяжело вздымается грудная клетка. Я не мог дышать, и в итоге просто отвернулся, пытаясь выровнять дыхание. Мне было жарко, и, смотря в расширенные зрачки напротив, я понимал, что Эльвио тоже это чувствует. Это нечто, застывшее на ночной площади, вставшее рядом с нами. Когда я снова потянулся к исцелованным губам, то схватился за мягкую шерсть темно-серого свитера, сминая её в пальцах. Мы снова отстранились, не решаясь друг на друга посмотреть. Мне было страшно увидеть в его глазах… Отвращение? Отторжение? Сожаление? Я чувствовал себя так, будто пробежал марафон, а тяжело громыхающее сердце ничем не помогало. — Все хорошо? — Эльвио быстро прошёлся языком по мокрым алым губам, и я заставил себя посмотреть в его глаза. Неестественно яркие под лунным светом. Я, повинуясь внутреннему порыву, подошёл и коснулся носом его щеки, зарылся рукой в серебряные волосы. Чувство, что переполняло меня, расправило огромные белые крылья, полетело над крышами, касаясь ногами черепицы. Задевало кончики деревьев, покружило над замерзшим водоёмом и устремилось к морю, чтобы затем вернуться ко мне. Я уткнулся в ямку между ключицей и шеей, обвёл руки вокруг худого туловища, удивляясь самому себе и внезапно открывшейся тяге к тактильности. Домой мы шли медленно, под огромным синим небом, а я ощущал, будто что-то очень сильно надломилось и изменилось. Словно огромная глыба льда внутри меня раскололась пополам, и вместо неё зажёгся горячий костер. Только вот я сам был мотыльком, что кружил вокруг. Отошли назад мысли о погибшей семье, из-за которых я не вставал с кровати несколько дней, не ел и не спал. Отошли бесконечное сожаление с виной и самокопание. Был только он. Был только я. Бесшумно пройдя в комнату, мы застыли друг напротив друга. — Это так странно, — Признался я, стоя на месте и не смея приблизиться, хотя все внутри тянулось вперёд, словно привязанное канатом. — Что именно? — Эльвио спокойно посмотрел на меня, и я медленно выдохнул, делая маленький шаг ближе, затем ещё один и ещё. — Все что я чувствую, все что происходит. У меня никогда такого не было, — Мы снова оказались в считанных миллиметрах друг от друга, и я ощутил горячее дыхание на лице. — У меня тоже. Я обвил его шею руками, втягивая в тягучий поцелуй, надеясь, что он сможет выразить все то, что я чувствовал. Этим было невозможно насытиться, поэтому мы повалились на кровать, не имея сил друг от друга оторваться, из-за чего я быстро оказался на чужих бёдрах, ощущая бесконтрольное животное возбуждение. Но, попытавшись стянуть с Эльвио верх, наткнулся лишь на две ладони, преградившие путь. — Подожди. Он сел, а я в недоумении приземлился напротив. И опять эта бесконечная печаль в кристально-чистых глазах. И опять мое сердце падает вниз. Эльвио беспокойно заправил выбившуюся прядь волос за ухо и нервно выдохнул. — Хочу кое-что тебе показать, и если ты сейчас уйдешь, я пойму. Я не стану тебя осуждать. Он задержал дыхание, пока я растерянно хлопал глазами, и стянул свитер, оставив меня созерцать бледную грудь и выпирающие полосы ребер. Безмолвно, боясь даже выдохнуть, он встал, прошёл, не поворачиваясь ко мне спиной, в центр комнаты, — туда, где лунный свет разлился по полу серебряным молоком. Эльвио закрыл глаза и развернулся. Я рвано выдохнул, зажав рот ладонью. Бледную спину, лопатки и позвоночник пересекал кривой, рваный, огромный широкий шрам, растекшийся рекой по коже. Начинался он чуть ниже правого плеча и заканчивался ближе к левой тазовой косточке. Эльвио сжался, ссутулившись, и закрыл руками живот. Мне было страшно, страшно от осознания того, что вообще могло оставить такое на теле. У меня не было ни одной мысли о том, что это уродливо, мне хотелось кричать и колотить по стенам кулаками, потому что один только взгляд на этот шрам заставлял грудь сжиматься так сильно, что не хватало воздуха. Поднявшись с кровати, я на негнущихся ногах подошёл к нему со спины. Он казался маленьким, намного меньше, чем обычно, светлые волосы спадали на глаза, закрывая их. Я провёл кончиками пальцев по шраму и обвил руками грудь Эльвио, уткнувшись лбом куда-то ему в шею. — Ты уйдёшь? — Ты прекрасен. Внутри нас обоих назревал ураган, грозящийся снести все на своём пути. Мы стояли в молчании, и я чувствовал, как внутри него бушует метель. — Кто сделал это? — Мягко прошептал я, сомкнув руки покрепче. — Осколок. — От чего? — От бомбы. Ноги подкосились, но я продолжал стоять и обнимать его ради нас двоих. Шептал что-то неразборчивое в шею, покрывал плечи невесомыми поцелуями и вытирал слезы — и чужие, и свои. На узкой односпальной кровати было жарко и душно, окутанные общим запахом, мы сплетались ногами и руками. И, когда он, наконец, заснул, я позволил себе открыть глаза и наблюдать за чужой вздымыющейся грудной клеткой до тех пор, пока окончательно не заснул. Я хотел остаться с ним здесь навсегда, рассказать ему о каждом своём секрете и о всех своих сокровенных тайнах. Вложить ему в руки свою обнажённую, вывернутую наизнанку душу, которую потихоньку открывал эти полгода. Но пока что я мог лишь тихонько прошептать самому себе, что никто и никогда не сможет больше оставить ему новых шрамов. Не сможет, пока рядом я.