Fleurs sauvages | Полевые цветы

Я боюсь самого себя,

Мой разум кажется мне чужим,

Тишина звенит в моей голове,

Пожалуйста, отведи меня, отведи меня, отведи меня домой

Мы сидели на кровати напротив друг друга, и моё сердце быстро колотилось в груди от волнения. — Это… Может быть тяжело морально, и тебе потом может быть очень плохо, — Мягко сказал Эльвио, беря меня за руку. Я видел, он тоже волнуется, но не показывает это, — Ты точно уверен? — Да, — Кивнул я, поджав губы, — Да, точно. Он махнул головой в ответ, крепко беря меня за руки и закрывая глаза, и я, недолго думая, повторил за ним. Тёплое, тяжёлое ощущение электричеством побежало по венам, и всё вокруг исчезло. Остались только отголоски рук на моей коже и постепенно нарастающее напряжение в теле. Меня закрутило, будто в водовороте, мимо проносились года и кадры чужой жизни, свидетелем которой я решил стать.

***

Светлая комната, чистая пустота в голове и крошечные руки, тянущиеся вверх. Мои. Мои собственные. Моя мама стоит передо мной, нежно улыбаясь. Длинные платиновые волосы водопадом стекают с узких плеч, голубые глаза лучатся ласковым теплом. Протянув ладошку вперёд, я ухватил светлую прядь. Мама мелодично засмеялась, покачивая меня в руках. — Мой маленький Эльвио, мой мальчик, — Шепчет она, укачивая меня и украдкой стирая с бледных щек слезы. Тем вечером она поет колыбельную дрожащим, надломленным голосом, скорбя и передавая частичку своей скорби своему ребёнку. В темной комнате, где Луна оставила свои бледные косые следы на полу и на стенах, отныне осталось только двое. Снова водоворот, сквозь неумелые попытки молодой матери успокоить надрывно плачущего ребёнка, сквозь заливистый первый смех, сквозь изумленное рассматривание крошечных пальчиков их обладателем, и вот мне уже почти год. Первые неловкие шаги. Мама впереди на корточках, вытянув руки. Я, едва-едва перебирая ножками, старательно иду к ней. Когда я наконец добираюсь и падаю в объятия, она тихо смеётся. Мы вышли во двор. Вокруг небольшие деревянные домики, окружённые густым тёмным лесом. Я остался сидеть на лавке у забора, перебирая в руках сорванный во дворе маленький жёлтый цветочек. Мимо пробегает полосатая кошка, прямиком в траву, и я, повинуясь любопытству, неловко слезаю с лавочки. Бегу за кошкой как можно быстрее, но ноги заплетаются, и я падаю вперёд, мгновенно заливаясь плачем. Мама уже спешит обратно, в её руках корзинка с клубникой. Соседка сочувственно хлопала её по плечу и что-то шептала, передавая ягоду. Мама берёт меня на руки, оставляя ягоду на лавочке, чтобы вернуться за ней позже. Я цепляюсь за хрупкие плечи, шмыгая носом. Взаимодействие с миром идёт своим чередом. Через падения, через похлопывания черезмерно терпеливой кошки по голове, в попытках её погладить. Через детский невнятный лепет, через первые категоричные отказы от еды и через режующиеся зубы. Мир огромный, но пока что он ограничивается кусочком улицы, домом, двором, мамой и кошкой. Когда я нахожу зеркало, уже будучи постарше, то тут же начинаю корчить рожицы отражению и грозить ему кулачком. Мама хватается за живот от смеха, и я смеюсь тоже. Я обожаю моменты, когда она улыбается. Время перекатывается к моим четырём годам, когда лепет уже складывается в полноценные слова, мир становится чуть шире, а любопытство — сильнее. Другие, немногочисленные дети, почти все старше, кроме девочки по имени Луна, живущую за два дома. У Луны есть младший брат Хадар, двух лет. У Луны крупные кудри светлых волос медового, тёплого оттенка и большие синие глаза. У Хадара глаза серые, но волосы такие же. Мы часто сидим втроём, под присмотром одной из наших матерей. Мама брата и сестры похожа на мою, но её лицо не тонкое, длинное и бледное, а круглое и веснушчатое. Из-за этих черт в поселении ходят слухи, что отец Керы вовсе не Горный эльф, а её мать связалась с кем-то издалека, будучи на вылазке в городе. Сама Кера всегда с этих сплетен только смеётся, улыбаясь широко и приветливо, с ямочками. Эту искреннюю улыбку она передала своим детям, как и умение любить всё живое и относиться ко всем с добротой. Я подрастаю, учусь читать и писать. Мне уже шесть, и я сломя голову бегу за детьми постарше. Главарь их банды — Лео, заводной, вспыльчивый мальчишка, тем не менее отважный и бесстрашный. Он стал моим примером для подражания, и я хожу за ним хвостиком, стараясь стать таким же. Когда Лео падает с дерева, снимая с него нашу несчастную кошку, то ломает руку. Но смеётся, не показывая, что ему больно. Его пшеничные волосы всегда топорщатся гнездом, а небесно-голубые глаза смотрят только прямо, и никогда назад. Луна закатывает глаза каждый раз, когда я, бросая учёбу, бегу на улицу, чтобы погулять с бандой Лео. Смотрю на него во все глаза, без возможности сдержать улыбку. А когда он смотрит на меня и улыбается в ответ, сердце пускается вскачь. В деревне все пользуются магией. Посуда моет сама себя, не нужны камины и костры, ведь достаточно щёлкнуть пальцами. Всё кишит энергией, она течёт по венам, иногда выливаясь в неконтролируемые выбросы. Однажды в нашем доме выбивает все окна, но мама быстро все восстанавливает, а я ещё неделю не могу посмотреть ей в глаза от стыда. Магией не гнушаются, и также отбирают эльфов на «вылазки». Экспедиции во внешний мир, в города и в деревни за кромкой леса, туда, где расстилаются поля и виден горизонт. Лео как-то признается нам, что мечтает стать одним из тех, кто выезжает из леса, из деревни, изучает тот, другой мир, где никому не нужно прятаться и быть всегда начеку. Мы все боимся, что нас найдут. Старейшины травят байки о прежних временах, рассказывая, каким ужасам подвергались наши предки. Мы, дрожа, хвастаемся друг за друга, страшась, что рано или поздно те, кто творил это, вернутся. Сидя в пыльном шалаше, где единственным источником освещения является старая керосиновая лампа, стоящая на ворохе из листьев, мы перешептываемся друг с другом. Делился своими мыслями касательно мира за лесом. Представляем, кто там живёт, какая у них культура, как они выглядят. Мы все – бледные блондины, с тонкими чертами и неизменно светлыми глазами. Лео сидит перед всеми, ловя восхищённые взгляды остальных. Он тащит в шалаш книги с библиотеки своего дедушки, который был верховным старейшиной. Показывает нам картинки с темнокожими, темноволосыми эльфами. Моя челюсть отвисла на картинке с низкорослой эльфийкой с узкими глазами. — Я увижу их всех, обязательно, — С улыбкой говорит Лео, и все внятно кивают в ответ. Он становится лидером, за которым мы следуем безоговорочно. Время катится вперёд, и мне уже семь. В нашем доме появляется кто-то третий, и этого третьего зовут Габриэль. Его отец не живёт с нами, постоянно пропадая вне леса. Не смотря на то, что у нас только мама одна, я тут же решил, что он самый что ни на есть родной брат. Маленький румяный комочек, у колыбельки которого я часто сидел по ночам, укачивая её и напевая ту же колыбельную, что и пела мне мама. Она слишком уставала, пропадая на собраниях, а я боялся, что Габи может её не хватить. Даже растущая привязанность к Лео и жажда приключений отошли на второй план. В моих руках брат мгновенно успокаивался, внимательно смотря на меня невозможно голубыми, зареванными глазами. Габи больше был похож на своего отца, чем на маму, в отличие от меня. Своего я не знал, и все постоянно насчёт него отмалчивались. Но вот мне уже восемь, и я наконец узнаю, кто мой отец. Мама говорит, что безмерно любила его. Горные Эльфы всегда влюбляются раз и навсегда, связывая свои сердца стальными канатами, и если они всё же разрываются, вместо сердца весь остаток жизни будет биться вечно болящий кусок кровоточащего мяса. Мой отец покончил с собой аккурат перед моим рождением, повесившись. Моя мама его нашла, и так и не смогла узнать причину, почему он это сделал. Не осталось даже драного клочка предсмертной записки. Мы плакали, обнимая друг друга. У меня не было даже его фотографии. Габи в это время возился на деревянном полу, лепеча что-то себе под нос. Прыжок, водоворот, и мне уже десять. Я сильный, ловкий, несмотря на то, что тощий и слишком худой для своих лет. Лео принял полное лидерство, ему уже четырнадцать, и я смотрю на него обожаемым щенячьим взглядом. На золотые волосы цвета спелой пшеницы, на крепкие руки и добрую, сиящую улыбку. На веснушки на курносом носу, на громкий голос, на волевой подбородок и бесстрашие, сквозившее в каждом его жесте. Я, Луна, Хадар, Айва, Лира, Чарли, мы все пошли бы за ним в любую бездну. Мы все любили его. Мы все были маленькой семьей. Обстановка с течением времени всë накалялась. Старейшины все чаще просиживали вечера, обсуждая новости от посланников. Моя мама стала выглядеть заметно старше, и, когда мне было уже двенадцать, позвала меня к себе. — Солнышко, — Ласково начала она, садясь напротив. В тот вечер её руки были холодные, — Всё меняется, и ты это видишь, да? Они снова ищут нас, как-то выведали, что мы живы. Тот пленник… Он не мог им рассказать. Пленник. Недавно мы увидели, как по земле волочили грязного, запутанного в верёвки эльфа, который испуганно озирался, стараясь не елозить носом по пыли. Никто не видел, что с ним сделали у края деревни, но обсуждали мы это между собой ещё долго. — И сейчас мы должны быть начеку все, понимаешь? — Она вздохнула, набираясь с силами, — Я буду патрулировать границу деревни, и не знаю, сколько времени это будет занимать. Пожалуйста, присмотри за Габи. Она прижала меня к себе, и начала ласково гладить по волосам, как часто делала, пока я был совсем маленький. Пока её хватало. Я хотел быть с ней, и бесконечная любовь к маме сейчас рвала меня на кусочки. И в то же время, я ни в коем случае не хотел её расстраивать. Поэтому просто кивал головой, зарываясь лицом в её шею. По щекам сами по себе, совершенно случайно, побежали горячие слезы, будто мы прощались. Спустя полгода мы сидели у Луны и Хадара, Габи со своим отцом. Сидели в тесной и тёмной крошечной спальне, где едва-едва помещалась двухэтажная кровать. На стене карта, на узком подоконнике разбросаны книги и нотные листы, Луна играет на флейте. Единственный источник освещения — лунный свет, единственный звук — дыхание и неровное сердцебиение троих. Керы нет уже слишком долго, и я вижу, как тяжело приходится брату и сестре. — Она придёт, — Шепчу я, понимая, что сейчас меня не услышат. Они молчат. Наконец, за окном мелькают фонари, слышатся голоса. Я подхожу к окну, отодвигая льняную штору и осторожно смотря на улицу. Луна прижимает к себе Хадара, ласково гладит его по волосам. Но я смотрю в её глаза, и всё сразу же становится понятно. Толпа с фонарями двигается в сторону дома старейшины. Мы выходим из дома и крадемся следом за ними в тени ночи. Луна сегодня особенно яркая, и по-особенному холодная. Заканчивается лето, и становится заметно холоднее. Я стягиваю рукава свитера до кончиков пальцев и иду дальше. Мы наблюдаем за происходящим из кустов отцветевшей сирени. Толпа стоит у кособокого деревянного дома, где проходят собрания и уроки, тихо переговариваясь между собой. Старейшина выходит, его лицо в обрамлении седых волос искажается в выражнии скорби и сожаления. Эльфы немного расступаются, открывая вид на лежащую на чьих-то руках Керу. Я сразу вижу, что её глаза широко распахнуты, а руки по локоть в крови. Кто-то в толпе зажимает рот ладонью, кто-то лишь безмолвно опускает голову, но все в ужасе. Мне страшно оборачиваться назад, как раз за моей спиной стоят Луна и Хадар, и я боюсь увидеть ужас потери в их глазах. Но я не успеваю даже среагировать, Хадар выбегает из кустов, ветки хрустят под его ногами, словно кости. Луна бросается за братом, и я вижу, как она в спешке утирает слезы. Медленно выбравшись из зарослей, я встаю рядом со своей мамой, которая смотрит прямо. Она ожесточилась, обрезала волосы по мочку ушей и уничтожила мягкость внутри себя, растоптав её. Хадар сидит на коленях, на его щеке кровавый мазок от ладони Керы. Луна плачет у неё на груди, пытаясь уловить последнее сердцебиение. Но сердцебиения больше нет. Кера последний раз делает вдох, и её глаза смотрят в небо, отражая ледяные звезды. Я вижу, как плачут эльфы в толпе, я вижу, как лицо Хадара озаряется ненавистью. — Это вы, — Шипит он, окидывая пылающим взглядом стоящих вокруг, — Вы её убили. Вы всегда нас ненавидели, и отдали её им! Он встаёт на ноги, сжимая руки в кулаки. Старейшина молчит, и я не понимаю, почему. Зачем он позволяет ненависти Хадара сжечь его дотла? Но я вижу сожаление в его взгляде, ведь Керу в деревне не уважали из-за её крови. — Хадар, — Выходит Лео, — Она попала в ловушку, никто в этом не виноват. Его голос мягкий и вкрадчивый, он всегда говорил таким тоном, когда объяснял что-то, что, по его мнению, было элементарным. Так разговаривают с маленькими, глупыми детьми. — Я ненавижу вас, — Голос Хадара срывается на шёпот, — Я всех вас так ненавижу. Хочу, чтобы вы умерли вслед за ней. Луна начинает рыдать, цепляясь за тело матери и пачкаясь в алой крови, что растеклась по земле лужей. Хадар толкает Лео, убегая в сторону леса. По толпе снова проходит ропот, и становится совсем тихо. Слышен только горький плач Луны. Через несколько минут её насильно отрывают от матери, тело уносят, а меня отправляют домой. Хадара привели обратно, но он замкнулся в себе. Из и без того замкнутого, закрытого ребёнка он превратился в отшельника. Он перестал разговаривать с Луной, зарылся в книги и начал пропадать в лесу, не общаясь ни с кем. В мои одиннадцать лет я часто представлял, какая она, другая жизнь. Где не нужно каждый вечер вымаливать у кого-то свыше, чтобы твоя мама вернулась домой живой. Чтобы хотя бы вернулась. Где ты можешь стать ребёнком, а не взрослым в теле ребёнка. Где не нужно видеть смерть. Рос Габи, и ему исполнилось четыре года. Непоседливый, суетливый ребёнок, и тем не менее, я очень, очень сильно его люблю. Он единственный, кто у меня есть. Лео вымахал в плечах и в росте, и его наконец взяли в патрульные. Его цель одна — стать разведчиком, выходить из леса и из подножия гор. Лео больше не таскался с толпой детей, ему пророчили будущее лидера деревни, с Айвой в виде правой руки, и Чарли в виде левой. Айва чуть-чуть ниже Лео, с агрессивным характером и пушистой золотой копной волос. Она вспыльчивая, упрямая, а из лука стреляет наравне со взрослыми. Чарли же её полный антидот. Мягкий, добрый, добродушный и улыбчивый. Наверное, поэтому они вечно ссорились, доставая Лео. Им всем было по пятнадцать, и вся деревня их обожала. Лео, Айва и Чарли стали героями. Мы с Луной сидим в лесу, прислонившись затылками к дереву. Лео был тем, кто объединял детей в деревне, но теперь он стал старше, и все разбились на группки. Нас было двое. — Ты когда-нибудь скучал по тем, кого не помнишь? — Луна взяла меня за руку. Тактильность была неизменной частью нашей дружбы, — Например, по папе? — Не то чтобы скучал, скорее, мне было бы интересно узнать, каким он был. Похожи ли мы, например, — Я вздохнул, — А что? — Да просто интересно. Луна пожала плечами, и я не стал докапываться. Пускай. Вскоре раздался лёгкий звук шуршания карандаша о бумагу и шелест страниц. Она рисовала, а я читал до самого вечера. Мы стали жить почти втроём, Луна часто оставалась ночевать в доме со мной и с Габи. Градус страха и одиночества заметно уменьшается, когда тебя, пока ты засыпаешь, держат за руку. Мне часто снилась Кера, лежащая на земле в окружении чёрных теней с искаженными лицами. Кровь хлестала из рваной раны на её животе, а грудь судорожно вздымалась и опадала. Кера ловила ртом воздух, её глаза бегали в разные стороны, словно выискивая кого-то. И каждый раз кошмар заканчивался одинаково. Я подбегал к ней, зажимал руками ее живот, поднимал голову, а вместо Керы лежала моя мать, пустыми глазами уставившись в чёрное, безлунное небо. Просыпаясь с криком и в ледяном поту, я молился, чтобы этот сон не был вещим, чтобы я забыл его на утро. Луна обнимала меня, упираясь лбом мне в спину. Становилось чуточку теплее ледяной, пустой ночью. Я сижу в библиотеке, глядя в жёлтые сухие страницы. Из-за спертого, душного запаха книг в этом крошечном помещении на краю поселения кружится голова и накатывает сонливость. Шелест бумаги прекращается, когда я складываю руки и роняю на них голову, закрывая глаза. А на страницах — картинки с большим, шумным городом, океаны, поля и никаких лесов. Мне исполняется двенадцать. Свою маму я не видел два месяца, но я знаю, что она жива. Только где она находится, нам не говорят. Габи пять, и я начинаю обучать его читать, считать и писать. Лео отправили на его первую вылазку, и провожали его всей деревней. Я стоял вдалеке, жадно запоминая каждую деталь, впитывая их, как губка. Изгиб губ во время улыбки, волосы, небрежно завязанные в хвост, широкие плечи и светлые глаза с васильковой окантовкой. Айва и Чарли не выдержали и вскоре отправились за ним, буквально через пару дней. Деревня словно опустела, и для меня их уход значил окончательное прощание с детством. Я рос слишком худым, отдавая большую часть своей еды Габи, которому не хватало количества своих порций. Несмотря на то, что готовил я вполне сносно, овощей и мяса не хватало. Близилась зима, и я понимал, что еды на долгое время перестанет хватать всем. Перебираясь через сугробы с мешком картошки, я молюсь, чтобы не напала болезнь, и чтобы картофеля хватило хотя-бы на месяц. В ботинки забился снег, и идти мне больно. Холод пробрался через варежки, и мои пальцы окостенели, но я всё равно упрямо тащил этот мешок. Отец Габи и моя мама были на вылазке где-то далеко, и глядя на тёплые окна, я со сжимающимся сердцем признавал, что хочу также. Хотя, когда у нас такое было, когда мы были вчетвером. Луна спит под моим боком свернувшись в калачик, Габи сопит рядом в кресле. Я смотрю в окно, на равнодушный бледный диск в небе, и тихонько, одними губами, вымаливаю у него защиты для своей семьи. Но он остаётся таким же ледяным, как и всегда. Меня затягивает в сон беспокойным туманом, и я засыпаю. На этот раз без кошмаров. Через полгода мне уже тринадцать. Мы с Луной сидим под деревом у озера, на лохматой траве. Водяная гладь блестит под лучами солнца так ярко, что режет глаза, и я щурюсь, прислонившись затылком к шершавой неровной коре. — С одной стороны, они правы в том, что расставили границы, а с другой… Рано или поздно появится тот, кто захочет их передвинуть. Это буду явно не я, да и не ты, наверное, не знаю. — Может быть, — Луна пожимает плечами, и я нахмуренно поворачиваю к ней голову. — Ты сегодня задумчивая какая-то, что-то случилось? — Случилось. Она в смятении, в растерянности, это видно по ссутуленным плечам, по пальцам, отрывающим крошечные кусочки травинок, по поджатым губам и общей напряжённости. В обычные дни она либо тихонько напевала себе что-то под нос, перебирая мои волосы, либо рисовала, либо дремала. Хадар, бродящий по дому и страдающий бессонницей, не давал ей спать. Луна повернулась ко мне лицом, закрыла глаза и мягко прижалась губами к моим губам. Затем также резко отстранилась, и я заметил, что её руки бешено трясутся. Широко распахнув глаза, я сидел, не в силах вымолвить и слова. Такой контакт мгновенно пробудил во мне что-то незнакомое и горячее, пробежавшее по телу дрожью. На лице горел отпечаток чужого поцелуя, в нос, казалось, въелся запах чужих волос со сладким запахом сирени. — Зачем? — Тихо спросил я, уставившись на воду. Луна долго молчала. — А почему нет? Что мы теряем? Снова затянутое молчание, и на этот раз уже я осторожно подобрался к ней сбоку, провёл носом по мягким длинным волосам, затем поцеловал. Осторожно, медленно и неумело. Так, наша дружба переросла в нечто большее. В большее с поцелуями, со сном в одной кровати, с открытием первого, ни с чем не сравнимого удовольствия. Но я не считал её кем-то большим, чем подругу, в упор не замечая тоскливые, влюблённые взгляды. По своей глупой ошибке, я позволил Луне привязать своё сердце к моему на хлипкий узел, который развалился бы по дуновению ветра. Мы изучали друг друга, познавали химию наших тел под этим деревом летом, окутанные его душным, горячим запахом, и резким ароматом порванных стебельков одуванчиков, из которых Луна плела нам венки. Смеялась, стряхивая пыльцу со своих длинных волос, поднимала ногами брызги воды в озере, беззаботно бродила по берегу, думая, что я сплю, утомлённый жарой. Это лето стало самым счастливым, эта осень стала самой счастливой. Беззаботной. Последним фрагментом пазлов детства, которых неизменно должен был унести ветер. Все кусочки, что я собирал, должны были быть уничтожены, и я это понимал. Поэтому выжал из этого времени максимум. Мы бродили по лесам, собирая ягоды и грибы, чтобы составить из них заготовки на зиму. Учились лазать по деревьям и охотится, много бегали и прыгали, чтобы стать сильнее. Почти каждый вечер собирались на краю деревни, чтобы потанцевать там всем вместе под лёгкую музыку, льющуюся из флейты. Я кружил Луну в танце, пока она, запрокинув голову, смеялась. Взрослые хлопали в ладоши и притоптывали ногами, утомившись, пока мы без устали танцевали друг с другом. Это лето было наполнено смехом и счастьем, и лишь по ночам я вспоминал о том, что существует другой мир, который явно не рад нашему существованию. Но, слушая мерное сопение Луны под боком, я успокаивался, теша себя надеждами на будущее. Наконец, мне четырнадцать. То лето остаётся мягкой, счастливой картинкой той жизни, о которой я мог только мечтать. Она словно солнечный луч, проникающий сквозь пальцы, греющий их, но тем не менее его невозможно заточить в ладонь. Ускользнет, утечет сквозь пальцы, как песок. Лео давно нет, как и остальных разведчиков. По деревне ходят тяжёлые шепотки и слухи, которые старейшины стараются пресекать. — Угадай что узнала, — Говорит Луна, садясь мне на бедра, пока я лежу, уткнувшись в книгу. Она быстро чмокает меня в сухие губы, забираясь холодными руками мне под одежду, — Лео и остальные уже на пути домой. — Серьёзно? — Я открываю рот, и Луна радостно кивает в ответ. На её щеках появляются две маленькие глубокие ямочки, и я тыкаю в одну пальцем. Луна фыркает, наклоняясь ко мне. — Я люблю тебя. — И я тебя люблю. Их всё нет и нет, и с каждым днём атмосфера сгущается. Беззаботность рассыпается в пыль, когда проходит месяц, а разведчики не возвращаются. Тараканы постоянно грызут мой разум изнутри, принося тревогу, и всё доходит до того, что я не могу спокойно сидеть на месте, задыхаюсь от бесконечных панических атак и просыпаюсь от кошмаров, где моя мама, Лео и остальные идут на меня стройным рядом. Из их глаз валятся крошечные белые черви, а лица покрыты гнойными нарывами. Поднимая полуразложившиеся руки, они медленным шагом надвигаются на меня, обступая со всех сторон. Я просыпался с криком, глотая ужас и позволяя слезами стекать с щёк. Луна обычно просыпалась сразу же, одновременно со мной, и неизменно крепко обнимала, не говоря ни слова. Ей тоже снились эти сны. Когда от мамы перестали приходить письма, что-то внутри закричало мне, что конец близок. Чувство безысходности и приближающейся опасности подавляло самое главное, то, благодаря чему это поселение ещё жило — желание жить. Цепляться, карабкаться. Всё усугубляли бесконечные метели, не позволяющие выйти из дома, холод и недостаток еды. Я боялся, что моё здоровье даст трещину, за Габи не кому будет присматривать, что Луна останется одна. Эта зима была невероятно тяжёлой, протекшей в апатии и запомнилась холодными ладонями, страхом, гложущим одиночеством. В последний месяц весны, когда земля начала проклевываться через ледяную корку снега, всё и закончилось. Лето и тепло стало символом надежды на лучшее, на то, что рано или поздно пропавшие разведчики, матери, сыновья, братья и отцы вернутся домой. Но всё это посыпалось, развалилось, как карточный домик, снесённый ветром. Когда в одно пасмурное, серое утро, Луна с ужасом разбудила меня, крича мне что-то на ухо. Спросонья я даже не понял, что она говорит. — Они пришли, Эльвио! — Кричит Луна в истерике, пока сзади неё стоит Габи, растерянно переминая в руках плюшевого кролика, которого он постоянно таскает с собой, — Я не знаю что делать, но я слышала выстрелы… Её грудь часто вздымается и опадает, и я понимаю, что Луна на грани сильной панической атаки. С улицы слышатся визги и дробь выстрелов, и Габи, зажав руками уши, забирается ко мне на кровать. Я не знаю, что делать, и поэтому просто позволяю брату прижаться к себе как можно ближе. — Нужно забрикодировать дверь, — Но не успеваю я встать с кровати, как в глубине дома что-то с силой хлопает, и тяжёлые шаги быстро приближаются к спальне. В деревянной хлипкой двери нашей комнаты остаётся дыра, а она сама вылетает с петель от удара ноги в тяжёлом чёрном ботинке. У него тяжёлый автомат в руках, тёмно-зелёная форма, равнодушное лицо с холодными серо-зелеными глазами. — На выход, — Командует он, махая автоматом. Габи разражается плачем, и солдат злобно что-то гаркает на незнакомом языке, приставляя автомат к моему виску. Заходит второй, неся в руках громоздкие стальные кандалы, — Одевайте, иначе его пристрелим. Второй солдат швырнул их на пол, и брезгливо подкинул ногой к Луне. Дрожащими руками она прикоснулась к металлу, и он сам оплел её руки, прилепившись, словно вторая кожа. Габи сделал тоже самое, стараясь подавлять всхлипы и дрожающие вздохи. Первый солдат, что принёс кандалы, вышел, а второй, тот, что держал оружие у моего виска, легонько повёл им, заставив мою голову дернуться. Усмехнувшись, он приказал нам идти на ним. На улице уже стояли все жители поселения, и глава, и старейшины. С облегчением, я не обнаружил среди них свою маму. Все, абсолютно все в кандалах, даже дети, напуганно округлившие глаза и смотрящие на солдатов. Один из юношей, которого тащили за руки чтобы швырнуть в шеренгу, отчаянно упирался, крича во всё горло и умоляя его отпустить. Я знал его. Тайко, чуть старше меня, с по ослиному упрямым характером, делающий абсолютно всё то, что ему говорили, наоборот. Но солдаты не стали это терпеть, поэтому один из них равнодушно вскинул дуло ружья, и голова Тайко разлетелась на ошмётки. Кто-то из девушек завизжал и громко разрыдался, когда безжизненное тело упало тяжёлым мешком в снег. — Так будет с каждым, кто попробует сбежать или начнёт сопротивляться, всем понятно? — Рявкнул тот, кто показался мне главным. Я не мог оторвать взгляда от Тайко, и от лужи крови на снегу, вокруг головы, наполовину превратившейся в кровавую кашицу. Жутко тошнит, голова пульсирует наравне с бешено бьющимся от страха сердцем, что оглушает. Ещё страшнее становится, когда я понимаю, что я вот-вот расплачусь, как скорбящая мать рядом, оплакивающая своего мертвого сына, лежащего неподалёку. — Вперёд, — Солдаты составили нас в ряд, встали по бокам, сзади и спереди, чтобы вывести из деревни. Тех, кто спотыкается и не может идти, пинают и толкают. Когда одна из старейшин падает на колени, они рывком поднимают её, начиная глумиться и смеяться. Ядовитая ненависть прорывается через ужас, и я молюсь, чтобы они все сгорели заживо. Чтобы они чувствовали такой же страх, как и мы. Такую же боль, как и мы. На выходе из деревни мольбы наконец оказались услышаны. Со всех сторон налетают разведчики, паля из рук магией. Электричеством, льдом, огнём, чем угодно. Их лица перекошены от злости, и я вижу свою маму, я вижу Лео, которые без промедления замораживают и заставляют автоматы плавиться в руках солдат. Кто-то из разведчиков помогает жителям снимать кандалы ключом, и те, кто уже освободился, в панике убегает. Когда очередь доходит до меня, я уже молюсь, чтобы это всë поскорее закончилось. По щекам бегут слезы, но даже пелена перед глазами не мешает мне понять, что передо мной мама. — Малыш, — Говорит она, крепко обнимая меня. Покрасневшие руки в том месте, где были кандалы, ужасно болят, — Найди Айву и отдай ей Габи, она отведёт его в безопасное место. Но тебе сейчас нужно спрятаться. Беги домой, на кухне есть люк, спрячешься там. Пожалуйста, не выходи оттуда, пока я не… Землю сотрясает жуткий грохот, и я падаю на землю. Мама охает, покачнувшись, и, пока все отвлеклись, солдаты вырываются из рук разведчиков, бросаясь врассыпную. Нарастающий свист заставляет меня зажать уши, кричит Габи, мамины глаза стремительно расширяются. Земля словно подбрасывает меня, и я улавливаю ухом только «Бегите!». В панике я хватаю Габи за руку, и выбегаю на центральную улицу в деревне. Неподалёку приземляется бомба, разнося чужой деревянный дом в щепки. Доски и осколки железа разлетаются во все стороны, и я закрываю собой Габи, подставляя спину. Что-то тяжёлое со свистом рассекает воздух, и я чувствую адскую боль, словно меня резко проткнули мечом. Белая вспышка перед глазами мелькает так ярко, что единственное, что успевает пролететь в моих мыслях, это: «Я ничего не вижу я ослеп мамочка пожалуйста». Бомбы летят со всех сторон, и Габи подо мной дрожит и плачет, пока я лежу, зажмурившись. Я чувствую, как трясется от ужаса земля, пока кто-то не хватает нас и не тащит куда-то. Это мама, и мы стоим в чудом уцелевшем каменном строении. Она неподалёку, и в окровавленных руках её бинты и медицинские приспособления. Мама не успевает сделать даже шаг, как стена рядом с ней резко разлетается на куски. А дальше всё как в замедлении. Её голова едва-едва успевает повернуться в сторону, а глаза распахнуться в удивлении. Большой серый булыжник придавливает её к полу, и остальные камни сыпятся сверху. Я вижу, как сплющивается её череп, как вылетают глаза из орбит и как мелкие каменные крошки попадают в рот. Мама судорожно дёргается, и замирает, пока я сижу на коленях, издавая надрывные, полные ужаса и боли хрипы. Габи рядом нет, но я даже не думаю об этом. Не осознавая то, что я делаю, я подползаю к ней, кровь застилает глаза пеленой. Всхлипывая, я сворачиваюсь в позу эмбриона под маминой рукой, торчащей из-под тяжёлых камней. Что-то шепчу себе нос обрывочно и быстро, чувствуя, как внутри что-то с треском ломается. Не знаю, сколько времени проходит, но я лежу в этом полуобморочном состоянии в наполовину обвалившемся здании до тех пор, пока не понимаю, что нужно найти Габи. Что он может быть жив. Я уже не чувствую боли, идя по мёртвой улице и встречая на своём пути мертвые тела. Айва лежит на боку рядом с Чарли, и они держатся за руки. Равнодушно мазнув по ним взглядом, я двигаюсь дальше. Иду медленно, хромая, чувствую, как странно ощущается спина, будто там чего-то не хватает. Из-под завала слышится тихий стон, и я подхожу ближе. Это Луна, её тело наполовину придавлено деревянными балками. Но она ещё дышит и смотрит на меня, из уголка губ тянется кровавая пена. — Эльвио, я не чувствую ног, — Шепчет она, хватая меня за руку, — Я не чувствую ног, не чувствую… Луна начинает громко плакать, царапая обломанными до мяса ногтями мою кожу. А я могу лишь бессмысленно смотреть на то, как она дёргается в конвульсиях всё больше и больше, наконец застывая. И я иду дальше. Никого живого нет, но тут и там виднеются чьи-то части тел. Руки, ноги, торс. Около сломанного стула примостилась голова старейшины с закатанными в серое небо глазами. Мне не страшно, не больно, я не чувствую ничего. Словно моё сердце и душу вырвали, скомкали и бросили где-то далеко отсюда. Но слезы почему-то всё равно текут, и я не пытаюсь их утереть. Они скапливаются на подбородке, капая вниз. Кое-как я дохожу до ручья в лесу, оставляя за собой кровавые цепочки следов. Я разодрал ноги об осколки, и сейчас я могу только рухнуть в ледяной ручей, но, повинуясь остаткам разума, падаю рядом. Может быть, меня кто-то найдёт. Может быть, всё это окажется жутким кошмаром, и я проснусь дома. Я снова сворачиваюсь в комочек на снегу, укрытый темными стенами из сосен. Журчание ручья убаюкивает, и я засыпаю. Просыпаюсь я уже под потрескивание костра и витающий в воздухе запах еды, но от него только тошнит. Мне ужасно плохо, и больно, и болит спина, поэтому я просто отворачиваюсь. Вроде бы лежу на чём-то мягком, но каждый миллиметр кожи будто горит огнём. Слезы прорываются сами по себе, и я, сам того не осознавая, начинаю горько плакать. Наконец, с еле слышным скулежом боли, я переворачиваюсь на спину. На груди крестообразные бинты, пересекающие весь торс. Видно Габи, он спит на соседней лежанке, прижав забинтованные руки к груди. Облегчение, прошедшее по телу при виде умиротворенного лица брата, невозможно описать словами. Наш спаситель сидит рядом, на бревне, переворачивая прутиком угли в костре. Светлые волосы заплетены в хвост, и он сгорблен. Лео. Он оборачивается, и моё сердце падает вниз. На правой стороне его лица проходит длинный, ломаный шрам, задевающий глаз, ставший теперь светло-светло голубым, без зрачка. Лео оборачивается, и его губы растягиваются в слабой, безжизненной улыбке. — Ты очнулся, — Притворно радостно говорит он, подсаживаясь ко мне. В руках у него мокрый кусок ткани, который он прикладывает к моим сухим, потрескавшимся губам. Влага проникает в рот, и становится чуть легче. — Кто-нибудь ещё жив? — Выдавливаю я из себя, когда Лео отнимает тряпку. Его улыбка быстро вянет, и он снова отворачивается. — Нет, нас осталось трое. Мир вокруг разваливается на куски, и на мои глаза наворачиваются слезы. Что-то моё осталось там, под завалами, наверное, сердце. Моя мама и её ледяные руки, Луна, с телом, наполовину придавленным балками, и кровь, везде кровь. В моей голове калейдоскопом мелькают воспоминания, и их так много, что они давят на череп изнутри. — Вы чудом выжили, Эльвио, — Негромко говорит Лео, повернувшись ко мне. Один его глаз мёртвый, во втором, синем, мелькают отблески костра, — За это стоит сказать спасибо судьбе. — Да лучше бы я умер там, — Шепчу я ему в ответ, и он ничего не отвечает. Понимает. Он потерял своих друзей, свою семью, и остался совершенно один. У меня есть брат, у него нет никого. Только два мальчика, которые обречены на вечные кошмары, чувство вины и совершенное не понимание того, как жить дальше. Лео горько пинает камешек, отчего тот отлетает куда-то в сторону. — Что мы будем делать? — Лео качает головой, поджимает губы. — Я не знаю, но я что нибудь придумаю. Для начала вам нужно оправиться. Габи почти не пострадал, что удивительно, но у тебя огромная рана на спине. Её пришлось зашивать, хорошо, что я научен. — Спасибо тебе большое… — Не за что. Так долго я любил его, ощущая трепыхание бабочек в животе от одной только мысли о нем, а сейчас всё, что я ощущаю вместо этого, это пустота, сожравшая меня изнутри. Вместо сердца военный полигон. — Они кого-нибудь схватили? — Спросил я и задержал дыхание. — Нет. — Это же… — Они поставили барьеры, или я не знаю, что это было. Но из поселения нельзя было уйти до конца бомбёжки, нас заперли там, как в клетке. Как у них это получилось? Я не понимаю, но кажется им кто-то помог, — Лео скривился и сжал руки в кулаки, — Эльвио, ты не знаешь, мог ли среди нас быть предатель? Мне вспомнилось перекошенное от ненависти и чистой злобы лицо Хадара, которого я не видел в шеренге. Если бы я мог двигаться, то зажал бы рот ладонью. Неужели мальчик стал настолько одержим местью, что согласился убить всю деревню и, главное, свою сестру? Я рассказал Лео о своей догадке. — Как? — Он схватился за волосы, подскачив с бревна, — У него же сестра рядом была, почему никто… Какой кошмар. Как это вообще получилось, что он связался со внешним миром и привёл их сюда, как?! Лео пылал от злости, возбуждённо расхаживая туда-сюда. Габи приоткрыл глаза, и сейчас сонно наблюдал за происходящим. — Я убью его, я, сука, его везде теперь найду. — Это же не факт что так… — Так, — Подал голос Габи, приподнимаясь и настороженно оглядывая нас всех, — Я наблюдал за ним достаточно давно, и заметил, что он часто пропадает где-то. То есть, выскальзывает по ночам из дома, и вообще он сильно ушёл в себя. — Почему ты не сказал мне? — Просипел я, сжимая руки в кулаки. — Я не счёл это нужным. Мне нечего сказать, и вскоре, под треск костра, я снова провалился в сон. Мне снилась мама. Мама, с провалившимися в череп глазами, с крючковатыми, загнутыми пальцами, которые она отчаянно тянула ко мне, дыша через рот, из которого валились опарыши. Мама спотыкалась об кряжистые, торчащие из земли корни, но медленно приближалась, пока я безуспешно пытался отползти назад, но земля подо мной стала вязкой, липкой, с ужасным сладким запахом. Я тонул в ней, захлебывался, глядя на свою маму, что нависла надо мной. На месте, где должен был быть её высокий, бледный лоб, была ужасная, чёрная дыра с виднеющимися там кусочками мозга. Проснулся я с жутким криком, выгибаясь на подстилке. Лео и Габи рядом тревожно переглядывались между собой. В лесу мы проводим где-то неделю, и, когда я уже могу передвигаться, не морщась каждый раз от мучительной боли, Лео говорит нам, что он решил сделать. — У меня во внешнем мире есть подруга, она может приютить вас, — Тихо говорит он, сидя на бревне и смотря в одну точку. Он закрылся, и от прежнего Лео остались только незаметные осколки, проявляющиеся в стремлении к заботе о других и упертости, — Я отправлю вас туда сначала на поезде, потом на корабле. Только нужно будет провернуть это так, чтобы никто не заподозрил вас в чем-то. — Нет, — Резко сказал Габи, подняв голову. Обычно он молчал, — Нет, мы должны остаться с тобой. Они убили всех наших, а мы должны с ними жить? — У вас нет выбора, я не смогу о вас заботиться. Они спорили, а я даже не стал слушать. Просто отвернулся лицом к тёмному лесу. Я стал бояться спать, потому что в кошмарах меня начали преследовать все те, кого я знал. Луна, со слипшимися от крови волосами прижимала меня к траве, спрашивая, почему я не остановил её брата. Её длинные светлые косы оставляли алые полосы на моём лице, и, просыпаясь, я тут же касался его, надеясь увидеть красные отпечатки на подушечках пальцев. Габи упрямится, не хочет никуда ехать. Я долго разговариваю с ним, умоляю не заставлять меня тащить его силой. Ему всего семь, и он не понимает, как тяжело мне. Как я не хочу отправляться туда. Наконец, он ломается. Просто в один момент кивает головой, и Лео выдыхает с облегчением. Его друзья, на которых Габи смотрит с ненавистью из-за моей спины, помогают нам сесть на поезд, огромное железное скоростное нечто, ужасно шумное, и, увидев его, я тут же подумал о своём теле, размазанном по рельсам. Нас сажают в последний вагон, где есть тюки с сеном, запах скота, раздвижные огромные двери и спрятанные в углу припасы. Мы прощаемся с Лео, крепко обнимая его и цепляясь до последнего. Габи плачет ему в куртку, хоть и пытается это скрыть. Он говорит нам, что мы ещё встретимся, и исчезает. Нам говорят спрятаться, что мы и делаем. Габи не произносит и слова, даже когда я в шоке открываю рот, едва поезд разгоняется. Стук колёс умиротворяет, а сквозь деревянные щели вагона видно мелькающие каменные дома, а затем и заснеженный лес. В вагоне холодно, поэтому мы жмемся друг к другу. Во время остановки я поднимаюсь на носочки, осматривая станцию. Туда-сюда снуют эльфы. Самые разные — с рыжими, чёрными, русыми и светлыми волосами. Смуглые и такие же, как мы, бледные. С узкими глазами и с неестественно широкими. Я жадно впитываю в себя их лица, с интересом их разглядывая. Габи волком смотрит на меня, сжавшись в углу. Он злится, и ненавидит то, что я не презираю их также, как и он. Но во мне нет ненависти, я просто хочу увидеть, какой же он, этот другой мир. Какие они, эти дети, которые не видели войны. А они счастливые, и их смех и болтовня доходят и до нас. Лишь один раз я вышел из вагона, когда кто-то из рабочих на станции не закрыл его дверь, оставив нам вид на лес и на пролетающие мимо деревни. Я сидел на краю, свесив ноги и думая о том, как часто кто-то погибает на рельсах. А когда мы остановились, я услышал на станции бренчание струн. Осторожно спрыгнул вниз и примостился неподалёку, рядом с группой подростков, притащивших… Гитару? Громкий смех, шутки, и я вижу улыбки на их лицах. Они поют песни, которые я не знаю, и я снова стараюсь их запомнить. Каждое слово, каждую историю я стараюсь вместить в память, чтобы узнать побольше о мире, в котором нам предстоит жить. Когда я прокрадываюсь в вагон и поезд вскоре трогается, Габи нарушает молчание. — Зачем ты ходишь к ним? — Говорит он, злобно скалясь на меня, — Они убийцы, все до единого. — Мне интересно, — Я пожимаю плечами, понимая, почему он злится, — Я не чувствую ненависти. — Это неправильно, — Габи качает головой, морщась, — Ужасно. Их сородичи убили всех наших друзей и семью, а ты… Бегаешь туда, слушаешь что-то, и я не понимаю зачем. С ними надо сделать тоже самое, что и они сделали сами. — Тогда мы будем такими же, как и они. — Зато они получат по заслугам. Мне нечего ответить, и разговор затухает. Вскоре Габи засыпает, укутавшись в два толстых одеяла. Я сижу на краю, свесив одну ногу. Ледяные звезды над головой также равнодушны, как и всегда. Не привыкать, но я всё равно прошу у них сделать эту вторую данную нам жизнь хоть немного длиннее. Вскоре нас встречают ещё одни друзья Лео в другом городе, пересаживают на корабль, и мы оказываемся в трюме, среди ящиков и коробок. Здесь уже тепло, хоть и более душно. У меня нет желания жить, и меня постоянно жрёт вина на пару с кошмарами, но я живу, ради Габи. Ради Габи просыпаюсь каждое утро, ради Габи выдавливаю улыбку, и, если бы не он, я бы сам прыгнул под поезд ещё в начале пути. И я просто надеюсь, что он не видит этого. Не видит этого выженного, мёртвого поля внутри меня. И если его тяга к жизни обусловлена тем, что он ещё совсем ребёнок и ненависть, то моя держится только на его существовании. Наконец, мы доплываем до острова, где нас встречает красивая рыжеволосая женщина с широкой улыбкой и невероятно добрыми тёмными глазами, и высокий, спокойной мужчина. Это Сет и Элиза, и мы будем жить у них. Габи мгновенно проникается к ним, ко всему острову острой, колючей неприязнью. Он не разговаривает, замыкаясь всё больше и больше, но цепляется за меня, хоть и постоянно говорит мне последовать его примеру. Пропитаться ненавистью. Здесь, в доме много детей. Он кишит ими, и с ними приходится контактировать. Постепенно я вливаюсь в эту жизнь, а Габи нет. Его и не трогают, Элиза всё понимает. И когда у неё рождается первый мальчик, Габи не выдерживает. — Почему? — Кричит он, когда дом пустует. Ему восемь, мне пятнадцать, — Почему он может прожить эту жизнь счастливо, с мамой и с папой, а я не могу? Почему у нас это отобрали, а у них нет? Это несправедливо, это нечестно! Почему моя мать мертва, почему мои друзья и мой отец мертвы, а они нет? Ведь это сделали они! — Они не в чем не виноваты, — Пытаюсь вразумить его я, но Габи не слушает, украдкой вытирая слезы. — Да ты предатель, брат, — Яростные слова срываются с его губ, и я отшатываюсь, как от удара, — Променял меня, наши воспоминания на это всё. Но это ненадолго, когда за нами приедет Лео… От Лео нет вестей, и Элиза тоже не в курсе, что с ним. Мы оба понимаем, но не хотим признавать. Я не мог сказать Габи, что воспоминания преследуют меня постоянно, и что от недосыпа я постоянно в шаге от обморока. Что толпы оживших трупов гоняются за мной всю ночь, называя предателем и говоря о том, что я должен был умереть вместе с ними. Поэтому по ночам я болтался по городу, сидел у кромки леса, но не мог заставить себя спать. Габи, глядя на меня, покачал головой снова. — Мне не нужен брат-предатель, — Бросает он и уходит, оставляя меня одного. В который раз одного. Так, он закрылся ещё и от меня. И я видел взгляды, пропитанные ненавистью. Элиза говорила, что она рано или поздно затухнет, и она действительно затухала, сменяясь безразличием. Так полетели года, и всё по щелчку переменилось, когда в доме появился высокомерный аристократ с черезвычайно длинным носом. Меня словно выдернуло из воды, и, вскочив с кровати, я тут же бросился к унитазу, выблевывая всё, что только было в желудке. Рыдая и цепляясь за ободок, я успел пожалеть, что вообще попросил его мне что-то показать.