Tied Knots

— Привет, дорогой, — говорит Йосано Акико, выглядящая как всегда великолепно, а с ней рядом гладкий чёрный чемодан. — Помнишь все случаи, когда я спасала твою задницу? Что ж, сейчас самое время оплатить мне. Есть проблемка. — Проблемка? — спрашивает Чуя. — Что ты сделала? Йосано позволяет пальцам с длинными акриловыми ногтями постукивать по руке. — Невежливо заставлять друзей ждать в коридоре. — Верно, верно, — Чуя отходит в сторону, чтобы впустить её, закрыв за собой дверь, едва успевая открыть рот, чтобы представить Оду... Но Йосано оказывается быстрее. — Ой, а кто это? — Она поворачивает голову к нему и смотрит на него многозначительно. Что она пытается этим сказать, он не совсем уверен. Наверное, что-то вроде: почему ты прячешь этого сексуального гиганта у себя в квартире и почему я об этом не знаю? — Чуя-кун, это ещё один твой бродячий пёсик, или кто-то, кто приютился здесь, не успев я появиться? — Он не парень Чуи, — говорит некто, выходя из угла. Дазай. — Это мой телохранитель. И Чуя действительно не может понять, нотки раздражения в его голосе направлены на то, что Йосано говорит об Оде или о Чуе? (Он, конечно, не надеется, что это его касается. Нет.) — Сакуноскэ Ода, — представляется мужчина, протягивая руку. То, как Йосано принимает её и оценивающе проскальзывает взглядом по фигуре и росту Оды, можно описать как поведение хищника, приглянувшего себе добычу. Похоже, что у кого-то будет больше проблем. — Дазай прав, я его телохранитель. — Что ж, приятно познакомиться, и ты... — она поворачивается и одаривает Дазая ослепительной улыбкой. — Только посмотри на себя! А ну-ка, дай обниму. Дазай неуверенно делает к ней шаги и позволяет ей прижать себя к груди почти удушающими объятьями. Чуе было бы немного плохо, если бы он не делал то же самое каждый божий день. Но можно ли их винить, когда щёки Дазая заливаются очаровательным румянцем персикового цвета, и он обнимает девушку в ответ? — Чуя, дорогой, — говорит Йосано, закончив пытать Дазая, — я понятия не имела, что у тебя так много друзей! — Круто, спасибо. — Да шучу я. Ты всегда был прелестной маленькой социальной бабочкой. — И последнее, не менее важное: она целует его в щёку в знак приветствия, прежде чем тоже обнять. — Я так рад тебя видеть, — говорит Чуя, склонив голову, когда она отходит. — О каких проблемах шла речь? Если бы это не была Йосано, он бы назвал её смех нервным. А так, вероятно, это просто способом тормознуть разговор. — Босс русской мафии хочет убить меня. Вот, какая проблема, — говорит она, кладя руку на бедро. — Кое-что нам обязательно стоит обсудить за вином. Согласны? Вот так все четверо оказываются в столовой, с бутылкой Льюмера в центре стола, пока Йосано рассказывает им о последних двух месяцах своей жизни. Всё началось с разового предложения о работе от одного из её уличных знакомых, который подошёл к ней: провести ночь с человеком по имени Фёдор Достоевский — русский барон, приезжающий в Йокогаму в командировку — и оставить специальное электронное устройство на его багаже. Предложение неприлично щедрое. — Как человек, который спасает жизни, я зарабатываю недостаточно, — говорит Йосано, небрежно пожимая плечами. — И семь миллионов йен за плёвое дело? Конечно, мне стало интересно. Плюс Достоевский оказался горяч с этим типажом «не спал десять лет». — О, я знаю, что ты имеешь в виду, — соглашается Чуя восторженным мычанием. — Такие в моём вкусе. Он не видит того, как пальцы Дазая сжимаются под столом. Сделав глоток вина, Йосано продолжает: — Очевидно, я провела своё исследование, но, как оказалось, боссы мафии превосходно стирают все улики. Поэтому я согласилась на эту работу, думая, что он просто богатый. Не криминальный авторитет. — Всё пошло не так, как планировалось? — Нет, всё прошло идеально, — девушка цокает языком. — Мы прекрасно провели время. Хорошая еда, шикарный люкс. Горячий грязный секс, понимаешь о чём я? Чуя бросает на неё взгляд. — Я понял про секс. Что случилось потом? — Ну, я оставила устройство у него в багаже, как и было указано. Потом позволила ему заплатить за такси, чтобы домой добраться. За исключением того, что когда я должна была встретиться со своим человеком, чтобы получить деньги, бедняга почти откинулся. К счастью для него, я хорошо умею оживлять людей. Он сказал мне, что люди, которые изначально заказали эту работу, ошиблись и покушение пошло не по плану. К несчастью для него, люди Достоевского расстреляли его сразу после того, как я использовала на нём свою способность, — она кривится. — Я едва ли смогла удрать от этих русских клоунов. И почти уверена, что мою квартиру обыскивают. Хуже всего то, что я так и не получила деньги. Можешь в это поверить? Во всей этой шумихе и мне досталось. — Вау, — в конце концов говорит Чуя, прежде чем сделать ещё один глоток вина и глубоко вздохнуть. — За тобой не следили? — Вряд ли. Я совершила одну глупую ошибку, но больше такого не повторится. — Хорошо. Это хорошо. — Значит, могу я здесь остаться, пока не придумаю, как вернуть свою жизнь? — Йосано не столько спрашивает, сколько предлагает. — Конечно. Мы даже подготовили комнату... — Чуя кусает щёку и поворачивается, чтобы ухмыльнуться Дазаю. — Ты готов ещё несколько ночей поделиться со мной постелью? Дазай молча хватает бутылку и пьёт прямо из неё. Ответ, конечно же, нет. Некоторое время они подбрасывают идеи, как избавиться от Достоевского, пока не стало совсем поздно, и Ода, извиняясь, уходит спать. Дазай тоже встаёт, хотя и задерживается на кухне, чтобы повозиться с настройками плиты. Йосано вдруг объявляет, что собирается выйти покурить. — На следующей неделе Чуя будет управляющем в отеле, — говорит Дазай, когда дверь, ведущая во внутренний дворик, закрывается за девушкой. — И не говори, — Чуя фыркает, прислонясь бедром к плите. — Я тоже не ожидал такого поворота событий. Ты не против, что она займёт твою комнату? — он поднимает глаза, чтобы узнать правду. — Потому что, если нет, Йосано может спать со мной. — Чуя такой глупый. Кроме того... Что мне делать потом, когда рядом не будет баюкать твой храп? Оставив этот комментарий в стороне, Чуя вскидывает брови: — Что тогда? — Мои волосы. — ...Посушить. Дазай скрещивает руки на груди. — Я сделаю это в другой раз, — обещает Чуя и, не особо задумываясь, поднимает руку, чтобы заправить несколько прядок за ухо Дазаю. Чуя должен признать, что ему очень нравится этот взгляд на него. Ещё больше поклоняется едва слышанному вдоху. — Обещаю. — Обещания Чуи только копятся, — говорит ему Дазай, прежде чем оттолкнуться от плиты и выйти из кухни, оставив Чую и его мысли наедине. Шрамы. Верно. Он всё ещё хмурится, когда хватает бутылку вина и бокалы, чтобы присоединиться к Йосано во внутреннем дворике. Сжимая пальцами сигарету, она сидела на качелях под навесом и смотрела на огни города. — Наслаждаешься видом? — спрашивает Чуя, усаживаясь рядом с ней, потянувшись к пачке сигарет на столике. — Я бы легко к такому привыкла. — Ну, пока мы не разберёмся с Достоевским, можешь себе позволить. Йосано склоняет к нему голову с улыбкой на лице. — Спасибо, Чуя-кун. Правда. Я уверена, что решение есть, но вчера ситуация выглядела довольно унылой. — Эй, — Чуя кладёт свою руку на её и сжимает. — Это меньшее, что я могу сделать после того, как ты столько раз спасала мою задницу. Йосано мычит в согласии. — Не забывай, сколько раз ты прерывал мой прекрасный сон. Чуя ухмыляется. — Конечно, как я могу упустить столь важное? — И я вижу, что твой мальчик всё ещё здесь, — говорит она всё же, потому что, конечно, эта тема рано или поздно всплывёт. — Не только в твоей жизни, но и в квартире. Всё время. — Он всё ещё не мой мальчик, — закуривая, Чуя делает глубокую затяжку, прежде чем выдохнуть дым. — Но да. На работе всё усложняется, и я решил, что здесь ему будет безопаснее. Лучше, чем в какой-то захудалой комнате общежития на другом конце города. — Если мальчик не твой, то чей? Чуя бросает на неё взгляд. — Ничей. Дазай просто Дазай, и это нормально. — Отрицание может быть мучительно ослепляющим, — драматично стонет Йосано. — Я не отрицаю! — Брось, я видела, как ты на него смотришь. Ты бы, наверное, сжёг весь город, лишь бы обезопасить его. — Конечно, так и есть. Разве не это должны делать люди ради тех, кто ему дорог? Взгляд Йосано, если честно, довольно оскорбительный. — Я не отрицаю, — шепчет Чуя. — Правда. Я просто... — он пожимает плечами. — Всё может стать ещё хуже. Для нас обоих. — С каких это пор Накахара Чуя позволяет чему-то мешать получить то, что он хочет? — С тех пор, как я присоединился к мафии и все мои друзья умерли? — Чуя отвечает тихо, нехотя. Это должна была быть шутка. Но что такое шутка, как не жалкая попытка превратить реальность во что-то более терпимое? Чуя чуть не потерял Овец, Флаги умерли. Детектив, который просто хотел помочь ему выбраться из тьмы мафии, был убит Верлином во время его поисков. Все, кого он любит... все, кто ему дорог, в какой-то момент жертвуют собой. И он не может позволить Дазаю стать ещё одним именем в списке людей, которых Чуя не сможет спасти. Он не сможет. — Эй, — говорит Йосано рядом с ним. — Друзья или возлюбленные — что бы ты ни думал о том, что с ним произойдёт, всё равно, друг ли Дазай или нечто большее, — поверь мне, дорогой, ты пожалеешь, что сохранял между вами дистанцию, вместо того, чтобы использовать всё время, которое у вас могло бы быть. — Знаешь, это не даёт мне особой надежды, Акико-сан. — Я здесь не для того, чтобы давать надежду. А для того, чтобы надрать тебе зад, — она фыркает. — Некоторым людям суждено быть в твоей жизни. Как ты сказал, вы встретились? — Он ворвался в мой дом... бухой. — Это не совпадение, а судьба. Точно такая же, как я появилась на пороге твоей квартиры, пока ты укрываешь от мира второго по красоте человечества рыжего. — Чуя, закрыв глаза, откидывается назад и громко смеётся. — Кстати, он один? — Он никого не упоминал. — Отлично. Ты не возражаешь против небольшого шума, да ведь? — Вообще-то, возражаю. Мне нужен чёртов сон, иначе я обещаю, что ты снова почувствуешь на себе все мои загоны с бесконтрольным гневом. Йосано только смеётся. — Ты должен больше радоваться. Может быть, это придаст здравого смысла и тебе, и твоему мальчику. Ну, и к сексу приведёт. — Я тебя ненавижу. Она кладёт голову ему на плечо. — Ты любишь меня. Да, любит.

***

— Хорошая работа, — говорит Мори, подходя к нему, чтобы они вдвоём могли наблюдать, как двое их парней выводят обладателя способности — Люси Монтгомери — из вестибюля в печально известный подвал. — Уверен, что Гильдия примет ответные меры, но на данный момент Ацуши Накаджима в безопасности. — Ага, — выуживая пачку сигарет, Чуя вытаскивает одну и суёт её между губами, прежде чем зажечь. — Босс, мы знаем, чего они от него хотят? — Потому что если бы они знали, весь этот дерьмовый сценарий был бы проще. — То, чего хочет каждый человек в этом мире. Власть. — Способность хорошая, я это вижу, но этот ребёнок? Он тревожный беспорядок, и его дар хорош только при ожесточённом контроле. Мори загадочно улыбается и кивает на вмятину на трубе. — Чудесный улов — осознать, что в игре задействована какая-то способность. Как ты это понял? Потому что ему рассказал об этом некий студент, живущий в его квартире. Вместо этого он говорит: — Я знаю своих подчинённых. — Не совсем правда, но и не ложь. — Я бы знал, если кто-то собирался уйти. Чуя не знает, верит ли ему Мори или просто находит забавным его бесстрастное выражение лица и попытки скрыть Дазая. Это тонкая грань, по которой он идёт, но, эй, награда — это... всё.

***

В доме царит хаос. Жить с Дазаем и Одой было довольно просто. Но с Йосано? Немного больше людей, в десять раз больше флирта, сексуальных намёков и чертовски много напряжения, потому что у Йосано есть своё мнение и она не остановится ни перед чем, чтобы его высказать. Не говоря уже о том, что Чуя испытывает сто процентов стресса, когда приходит домой, и там слишком тихо... Как сейчас, например. Если этот Достоевский найдёт Йосано, Дазай и Ода тоже попадут под прицел. А Чуя предпочёл бы, чтобы этого не произошло. Его собственная организация и организации с Запада итак представляют для них угрозу. Взглянув на время, он понимает, что уже час ночи. Так что тишина в доме — это нормально. У Оды безумно хороший график для сна, Йосано настаивает на достаточном отдыхе ради красоты и здоровья, а Дазай, вероятно, тоже в постели. Но когда Чуя входит в спальню, тот лежит и читает книгу. Его чёлка собрана в крошечный хвостик в виде пальмы. — Хэй, — говорит Чуя, расстёгивая пуговицы на жилете. — Я думал, ты уже спишь. — Нет, я пытался, но... — Дазай крутит пальцем вокруг себя. — ...Не смог. Мозг раздражает. Чуя рад, что сейчас стоит лицом к шкафу, потому что его щёки болят от напряжения, которое ему необходимо, чтобы сдержать дурацкую улыбку. Раздражает не мозг, а глупое большое сердце. — Наверное, я смогу тебе с этим помочь. — О, да? — Дазай звучит немного хрипло. Чуя хмурится. — Храп. Помнишь? Ты всегда настаиваешь, что это больше походит на белый шум и он помогает тебе заснуть? —А, — снова раздаётся позади него. Как-то плоско, без огонька. — Это. — Ага, это. — Чуя. — Ммм? — Ты ничего не забыл? Его рубашка почти расстёгнута, Чуя поворачивается, чтобы посмотреть, о чём, чёрт возьми, говорит Дазай. — Что ты имеешь в виду? — Моё желание, — говорит Дазай, подтягивая колени. — То, о котором я тебе упомянул перед тем, как Йосано украла мой момент? — А, — губы Чуи приоткрываются. — Ты всерьёз говорил? В ответ Дазай издаёт несколько десятков неразборчивых звуков. — Когда я относился к чему-либо несерьёзно? — Всегда? — Чуя отвечает сухо, а затем вздыхает, чтобы избежать ссор, которые в конечном итоге приведут к тому же результату, как если бы он всё же отказался. Это был долгий день. Всё, чего он хочет, — свернуться калачиком в своей постели и потерять сознание. — Ладно. Если ты так серьёзно относишься к тому, чтобы облапать меня, — сняв рубашку и бросив её на пол, Чуя подходит к кровати, пока его ботинки не касаются края, и кивает Дазаю, чтобы тот подошёл, — вперёд. — Я не пытаюсь облапать тебя, — ворчит Осаму, даже если он уже грациозно ползёт по кровати, прежде чем сесть на колени прямо перед ним. — Просто хочу посмотреть. — Здесь, — Чуя проводит пальцем по шраму под рёбрами, обманчиво в своей аккуратности и точно так же, как он делал много раз, когда лежал ночью без сна, размышляя о будущем, которое больше никогда не наступит. Или он так думал. В конце концов, ему больше не одиноко. Дазай стоит перед ним и смотрит на шрам в форме воспоминания с непоколебимым взглядом. — Откуда он? — Нож, — взгляд, который он получает, бессловесный, поэтому Чуя, закусив губу, продолжает: — Это был... мой друг. Он думал, что я предал его и людей, которые ему дороги, потому что я работал с мафией. Поэтому пырнул ядовитым ножом. — Я мало что знаю о дружбе, — говорит Дазай, поднимая глаза, чтобы встретиться с глазами Чуи, — но мне кажется, что он тебе не друг вовсе. Чуя только пожимает плечами. В то время он думал то же самое, с той же мантрой «Как они могли сделать это со мной?» снова и снова, но оглядываясь назад... Овцы были детьми. Испуганными. И они сыграли на руку Мори, когда решили объединиться с СБГ, чтобы уничтожить мафию и Чую. Это не значит, что рана зажила. Вероятно, такого никогда не произойдёт. — А что насчёт этого? — спрашивает Дазай, поднимая руку и позволяя ей затенить шрам над левой бедренной костью. — Любезно предоставлено одарённым, который использовал фрисби в качестве пуль. Приняв это, Дазай идёт дальше. Его пальцы поднимаются выше к сгибу локтя и трём неровным диагональным шрамам на коже. — Когти. Брови Дазая вздрагивают. — Разве Ацуши не появился всего несколько недель назад? — Не от тигра. Человеческие. — Это возможно? — Если кто-то этого очень сильно захочет, то да. Дазай, должно быть, чувствует его нежелание говорить об этом, поэтому он поднимается ещё выше по карте шрамов и историй. До шеи и крошечной татуировки с цифрами, которые обычно скрыты чокером, волосами или воротником рубашки. — Это не шрам. — Но тоже история, — отмечает Дазай. — И ты заслуживаешь об этом знать? — Взяв эту любопытную руку, Чуя прижимает её к своей груди, тайно наслаждаясь лёгкой дрожью, пробегающей по его телу. — Действительно считаешь, что достаточно вытащить из холодильника чёртово масло, чтобы заслужить всё это? — Если нет, то почему ты вообще на это согласился? И разве это не вопрос всех вопросов? Зачем позволять Дазаю делать всё это? Зачем приглашать его в свою жизнь вместо того, чтобы выгнать раз и навсегда, потому что он гражданский, помеха и обуза, и потому что для Чуи нет места в его жизни? Зачем просить его переехать к нему? Зачем мыть ему волосы, покупать одежду и рвать зад только ради того, чтобы увидеть кривую ухмылку на лице Дазая? Ответ проще, чем можно подумать. Однако последствия этого катастрофичны. И именно поэтому ответ здесь не нужен. И именно поэтому Чуя говорит: — Потому что ты паршивец, который закатил бы истерику, если бы не добился своего. — Хочешь сказать, что жуткий мафиози не выдержит немного нытья? Чуя прекрасно понимает, что они никогда бы не переставали соприкасаться, и доволен этим, поскольку получает бесстыдное удовольствие от ощущения лёгкой дрожи на своей коже, но по-настоящему обращает на это внимание только тогда, когда Дазай начинает выдёргивать руку. Учитывая практически нулевую силу его тощих ручек, и они оба знают, что Чуя сильнее, это чертовски смелый шаг. — О, я могу, просто не хочу. Чуя легко подавляет его жалкую попытку и отталкивает его назад, пока Дазай не сдаётся — на самом деле быстрее, чем ожидалось — и позволяет Чуе бороться с ним, пока не оказывается прижатым к матрасу. — Так это то, что ты делаешь с жертвами? — спрашивает Дазай, его глаза огромные, как сверкающее море Французской Ривьеры в лучах полуденного солнца. Чуя бы ответил, если только Дазай не выглядел так, будто находится именно в том положении, в котором ему хотелось находиться сейчас. Как будто он... планировал это с самого начала. Чуя над ним полуголый. Дазай самодовольный и счастливый. — Дазай, — предупреждает Чуя. Его колено находится между бёдрами того, в опасной близости от промежности, но всё же на безопасном расстоянии. — Что? — спрашивает Дазай, невинно хлопая ресницами. — Это ты прижимаешь меня, как пещерного человека. — Не веди себя так, будто твой ублюдочный мозг не предсказывает каждое маленькое действие и слово. — Я? — Дазай застенчиво наклоняет голову и открывает ему потрясающий вид на свою шею: никаких бинтов, только кремово-белая кожа, давно не видевшая солнечного света, и размытые, толстые очертания того, что когда-то, наверное, было верёвкой. Чуя практически чувствует вкус его нежной кожи у себя на языке. С взлохмаченными волосами, раскинувшийся на кровати под ним, он выглядит так, будто все мечты Чуи вырвались из его головы и ворвались в его дом. — Я всего лишь бедный, невинный студент, которого нужно приютить и защищать, — его свободная рука обхватывает запястье Чуи, большой палец медленно массирует кожу. — Правда, Чу-уя? — Ты... — выдыхает Чуя. — Ты... Тук. Тут. Тук. — Ведите себя прилично! — голос Йосано зовёт снаружи, и, конечно же, она не ждёт ни секунды, прежде чем дёрнуть за дверь. — Кого я обманываю? Ребята, нет ничего такого, чего бы я... Чуя даже не отпрыгивает. Он взрослый мужчина, а не грёбаный подросток, которого застукали за поцелуями со своей возлюбленной, но. Отпустив Дазая, он снова садится на колени, бросая на Йосано злобный взгляд. — ...Не видела, — заканчивает она. Застенчивая улыбка на её лице — вспышка победы. — Знаешь, когда я это говорила, я не думала, что действительно поймаю вас с поличным. Надеялась, но... — Ты не застала нас за каким-либо действием. Мы делились... историями, — бормочет Чуя, отползая от Дазая, который, приподнявшись на локтях, молча следит за беседой. Внутри у Чуи всё скручивается, но он говорит себе, что это не из-за того, что могло бы случиться или не произойти, если бы Йосано не ворвалась сюда. — Чего ты хочешь? — Ну, — говорит Йосано, присоединяясь к ним на кровати. — Я думала, как избавиться от Достоевского, не меняя личности и не таясь ближайшие десять лет. И мне хотелось услышать профессиональное мнение по этому поводу. На этот раз Чуя не отвлекается на раздевание. — Парень, который предложил мне эту работу, мёртв, но люди, которые приказали его отправить, всё ещё живы. — Вероятно. — Поэтому я думаю, что вместо того, чтобы сбежать, я бы могла помочь им. Чуя чувствует, как у него губы сжаты, когда он, наконец, скользит по кровати к Йосано, потому что она устроилась между ними двумя — Дазай всё ещё подозрительно молчалив. — Ты в самом деле хочешь связаться с боссом русской мафии? — Дорогой, я уже увязла в этом на двенадцать сантиметров, — фыркает Йосано, прежде чем поднять руку в чём-то похожем на признание. — Хорошо, это было всего восемь. И, конечно же, в этот момент Дазай решает, что пора вмешаться в разговор: — Ты транс? — О, нет. Но я и не животное. У меня есть страпон. Не один. — Конечно нет, — небрежно соглашается Дазай. — У кого нет страпона? — Хватит пиздеть о страпонах, — прерывает Чуя, прежде чем разговор может пойти дальше. — Как я уже говорила, я уже достаточно глубоко повязла, так что с таким же успехом могла бы выкроить себе место на его троне. Кроме того, Чуя-кун, не тебе говорить о связи с боссом мафии. Да, Дазай-кун? — Я ничего не знаю о Чуе и размерах, — парирует этот чёртов ублюдок. — Но да, я — живое доказательство того, что общение с грязно-богатыми мужчинами, работающими на преступную организацию, — ни что иное, как плодотворное занятие. Много бесплатных шмоток. — Я сделал это только раз, — Чуя скрещивает руки на груди. — И я был пьян. — А ещё он моет мне волосы. У Чуи действительно нет для этого веских оправданий, поэтому вместо этого он просто смотрит перед собой. — Я рада, что ваши отношения, кажется, развиваются, — говорит Йосано, — или что вы, по крайней мере, готовы об этом говорить, но можем ли мы сосредоточиться на мне? Достоевский? Ярко-красная мишень на моей спине? — Что ты будешь делать, когда сведёшь с ним счёты? — спрашивает Дазай. На этот раз Чуя соглашается с вопросом. — Кто-то такого калибра просто так это не оставит. — И он русский, — добавляет Чуя. — Значит, когда-нибудь он туда вернётся. И, без обид, я уверен, в ушанке ты бы выглядела великолепно, но я бы предпочёл, чтобы ты осталась здесь. Йосано на мгновение барабанит ногтями по бедру, задумавшись. — Может быть, жизнь сахарной детки рядом с боссом мафии не настолько плоха? — Акико-сан, — говорит Чуя. — Нет, — говорит Дазай. — На самом деле звучит хорошо. Чуя отталкивается от каркаса кровати и хмуро смотрит на него. Однако это лишь приносит ему глупую и небрежную улыбку в ответ. — Звучит не хорошо. Ты даже не знаешь этого мудака. — В этом смысл быть сахарной деткой. Мне необязательно. — Но... — Расслабься. Как бы мне ни хотелось проводить дни, получая деньги за то, что я хорошо выгляжу и ругаю русских мужиков, у меня здесь есть жизнь и карьера, и каждую зиму я не хочу находиться при смерти из-за убийственного мороза. — Девушка драматично качает головой. — О, и да, у меня есть ты. — Спасибо, что не забыла, — сухо отвечает Чуя. — Да пожалуйста, — говорит Йосано, прежде чем поднять одно колено и обхватить его пальцами. — Уверена, я что-нибудь придумаю. Насколько сложно отпугнуть босса русской мафии? — Определённо не так сложно, как избавиться от Дазая, — шутит Чуя, но его прерывает зевок, и он глубже погружается в кровать. Йосано, должно быть, восприняла это как сигнал уйти, протягивая руки и одаривая каждого из них ослепительной улыбкой. — Я ценю твой вклад и приму его во внимание. Нам следует делать это почаще. — В следующий раз постучи, перед тем как войти, — кричит ей вслед Чуя, но Йосано уже закрыла дверь, и... Она оставила чёртов свет включенным. Однако для этой задачи ему нужно всего лишь два раза хлопнуть в ладоши и сказать: «Софи, погаси». — Ты назвал свою систему Софи? — Да, знаешь, после... — ...«Ходячего замка Хаула». Чуя такой ботаник. Чуя даже не может отреагировать на это оскорбление, потому что темнота и тишина, нависшая над комнатой, наполнены напряжением, которое копилось ещё до того, как их прервали. Напряжение, которое всегда было. Закрыть глаза и попытаться заснуть не помогает, потому что он только и делает, что снова видит перед собой Дазая. С растрёпанными волосами, скрытой улыбкой и бледной кожей. Он видит шею Дазая и себя, наклонившегося и прижавшегося к ней губами. Поцелуй был бы сначала медленным с фантомными прикосновениями, потому что Дазай чувствительный, но от этого будет ещё круче. Каждый малейший намёк на язык или прикосновение зубами заставлял бы его дёргаться и вздрагивать — Чуя? Он кусает губы в почти болезненном ощущении, когда Чуя хочет, чтобы его дыхание успокоилось. — А? — звучит хрипло. — ...Спокойной ночи. Перевернувшись на бок, Чуя быстро зажмурился. Это ужасная, ужасная пытка. Впервые в жизни он надеется, что кто-то на работе облажался, и у него есть повод уйти. Потому что лежать рядом с Дазаем и ничего не делать — отстой. Это действительно так. — Ночи. Телефон Чуи не звонит, сообщая о срочной встрече, но его собственное тело само заботится о том, чтобы его разбудить. С чёртового сна. Того, который настолько увлекательный, что Чуя должен осознать, что он всё ещё находится в одной блядской постели с человеком, о котором мечтает, и в конечном итоге резко просыпается. Единственный плюс в том, что Дазай, по крайней мере, всё ещё спит, слегка приоткрыв губы. Его голова повёрнута в сторону Чуи, и это, скорее всего, позже вызовет неприятную боль в шее. Всё остальное — минус. Чуя всё ещё взволнован, а Дазай здесь, красивый и сопящий. А Чуя чувствует себя уродом, блуждая в тех мыслях, пока не потерял сознание — и это о чём-то говорит, учитывая всё то, что он уже попробовал в постели. В любом случае, всё это чертовски смешно, думает Чуя, выскальзывая из кровати и топая в ближайшую ванную, потому что ему знакомо сексуальное влечение, и он знает, что с ним делать. Это флирт, выпивка и затем постель. Если это совпадение, то можно повторить так несколько раз. Легко. Несмотря на то, что Чуя много работал и виделся с Тачихарой, ему легко удавалось заводить с ним случайные связи. А вот с Дазаем... Рискуя показаться банальным, всё по-другому. Дазай есть Дазай. Он смеётся, когда этого делать не следует. Радуется фейковым юбкам и чихает, когда карри, приготовленное Одой, оказывается слишком острым. Дазай другой. И как бы Чуя ни готов умереть прямо сейчас, чтобы с удовольствием снять с него все маски, увидеть то, что находится под ним, он не хочет, чтобы это было одноразовой вещью в «системе», он тоже не хочет чего-то случайного. Чего он хочет, так это... На кончике языка, и он не собирается заканчивать эту мысль. Чуя стягивает бельё, прежде чем зайти под душ. Несколько мгновений он позволяет воде струиться по коже, надеясь, что это немного рассеет туман в его мозгу. Так и есть, но напряжение всё ещё живо, гудит по его венам, как жидкое электричество. — Просто чтобы расслабиться, — думает он, с мягким шипением обхватывая рукой член, мгновенно поглаживая себя до полной твёрдости. Он понятия не имеет, когда в последний раз дрочил в чёртовом душе — вещь, которую он оставил после себя в подростковом возрасте и как только у него появилось собственное жильё. Постоянно стоять прямо раздражает. Вода — противоположность хорошей смазки. А Чуя обычно предпочитает не торопиться, уделять внимание своей простате, когда он играет сам собой. Но... отчаянные времена требуют отчаянных мер. Зажмурившись, Чуя сосредотачивается на тёплых завитках удовольствия, которые возникают в его позвоночнике с каждым толчком, и на том, как его рот приоткрывается, когда его бёдра врезаются в кулак. Однако этого недостаточно. Просто прикоснуться к себе недостаточно. — Чёрт, — бормочет он и ускоряет темп. Это не должно быть долгим, но он не может сдержаться от ярких образов, которые начинают заполнять его мозг. Изящные руки. Длинные, тонкие пальцы. Розовые блестящие губы, которые слишком много говорят чушь и... Эти губы хорошо смотрелись бы вокруг его члена. Чуя не уверен, отсасывал ли когда-нибудь Дазай кому-либо; на данный момент он решает, что нет, и кто такой Чуя, как не замечательный учитель, да? Он бы обхватывал его красивый подбородок и раскрывал его рот большим пальцем, а затем... Его член болезненно пульсирует, но, наконец, это преимущество — проницательность. Чуя резко выдыхает, сосредотачиваясь на движениях и тряся запястьем при каждом толчке, как бы это делал Дазай, когда... — Чу-у-уя! Глаза распахиваются, Чуя замирает. Неужели его фантазии начинают звучать поразительно точно, или это... — Чуя. Вот дерьмо. Дазай всё ещё спал, когда Чуя выходил из комнаты. Когда он успел здесь оказаться, блять? — Что? — заставляя себя сказать это, он звучит гораздо более раздражённым даже для типичного себя. За ванной стоит подозрительная тишина, заставляющая руку Чуи сжимать свой член, недостаточно слабо, чтобы продолжить, но и недостаточно сильно, чтобы отказаться от этого — что в любом случае было бы тяжело в буквальном смысле. — Что ты делаешь?