Tied Knots

Йосано Акико не бывает неловко. Она не отклоняется от темы, потому что чувствует себя некомфортно и всегда доводит дело до конца. Она не переступает черту только для того, чтобы снова отступить. Она хирург. Её надрезы чистые, хотя иногда и болезненные. И даже если в её комнате иногда захламлено, а в сумочке полный беспорядок, как и сама Йосано, она бы не была в том положении, в котором находится сейчас: Босс Русской Мафии с одной стороны и Босс Японской Мафии с другой. И что наиболее важно, должность Руководителя, которая одновременно внушает страх, уважение, а также наличие любых грёбаных туфлей, о которых только мечтать можно. Вот почему в среду днём она стучит костяшками пальцев в дверь третьего мужчины в её жизни — единственного, чьи связи Йосано не очень милые и приличные. Вместо этого они вьющиеся, слишком тонкие с одного конца, совершенно неправильные. (Ну, ещё есть Дазай. Хотя лично она была бы не против добавить этого мальчишку в свой гарем, Чуя и сам Дазай, вероятно, согласились бы.) Однако этот самый мальчишка открывает ей дверь. Йосано надеялась на Сакуноскэ, поскольку тот не стал бы приветствовать её снобистким хмурым взглядом и сварливым: «Что?». — Будь добр, впусти меня. — Хм... Дай-ка подумать. — Он делает вид, что рассуждает, прежде чем одарить её пустой улыбкой сжатыми губами. — Нет. — Дазай-кун, — предупреждает она, отвечая на его фальшивые любезности, — ты не хочешь играть со мной в эти игры. Я провела последние двенадцать часов, спасая жизнь человека, который несколько раз пытался убить меня только из-за политики и хрени с одарёнными, но я тут, накрашенная и красиво одетая. И я не уйду, пока не получу то, ради чего пришла сюда. Дазай, чья цель — посмеяться над ней, — мелодраматично вздыхает. — Грубиянка. — И тогда у него хватает наглости действительно закрыть дверь. — В любом случае, удачи... — О нет, не посмеешь, — шипит она, бросаясь вперёд прежде, чем Дазай успевает оставить её за дверью. Он ворчит, пытаясь оттолкнуть её назад. — Научись принимать отказы! — Научись прорабатывать свои заебоны, повзрослей и осознай, что люди вокруг совершают ошибки! — Совершать ошибку и быть дотошным, глупым дикарём — две совершенно разные вещи! — Я не являюсь ни тем, ни другим. Почему ты злишься на меня?! — Ох, как будто сложно понимать, на чьей ты стороне! Устав от этого детской игры в «Перетягивание каната», Йосано меняет тактику и пытается заглянуть за плечо Дазая. — Сакуноскэ! Сакуно— Это работает, но не так, как она думала. Мышцы Дазая ослабевают; он перестаёт мешать ей войти и, наконец, впускает её внутрь только для того, чтобы прошипеть: — Тише, Одасаку спит! Отойдя на несколько шагов и отряхнувшись, Йосано усмехается. — Ладно, боже. Знаешь, он не умрёт, если проснётся. Дазай лишь скрещивает руки на груди. — Хорошо, хорошо, я молчу, — смягчается она, поднимая руки, но не сопротивляясь желанию закатить глаза. Хотя его поведение заставляет её дважды задуматься. — Ты очень оберегаешь его, да? — Проблема? — Смотря, от чего зависит. — Глаза Йосано бродят по квартире — она, конечно, была здесь раньше с Чуей, но двое новых жильцов уже внесли кое-какие изменения. Она берёт книгу, лежащую на сером диване. — Пытаешься украсть моего мужчину? Дазай фыркает громко и провокационно. Маленький ослина. — Смело с твоей стороны заявлять, что тот, кого ты бросила девять месяцев назад, — вообще твой. — Я осталась, потому что дала обещания, а он ушёл, потому что дал своё. Никто никого не бросал. — Но это не отвечает ни на какие вопросы. — Итак, — настаивает она, вскинув брови, — есть ли у тебя чувства к нему? — Кто знает, — тянет Дазай. — Может, есть. Это было бы отстойно, не так ли? Она тихо посмеивается, прежде чем встретиться с ним взглядом. — Я не против поделиться, мальчик мой. У тебя хотя бы красивое лицо. К её удивлению его эмоции сменяются не так быстро. Он даже учтиво поглаживает подбородок. — Ты недооцениваешь, сколько радости я получу, разозлив Чую. — Не пойми меня неправильно, я понимаю жажду мести и, бог знает, над чем вам двоим предстоит поработать, но действительно ли ты хочешь проводить своё время именно так? — Она останавливается перед их холодильником и видит почерк Сакуноскэ: «И сейчас тебе не обязательно быть идеальным, ты можешь быть хорошим». Затем она смотрит на Дазая через плечо. — После всего, чем он был для тебя? — Жизнь достаточно длинная, чтобы успеть наказать кого-то, — отвечает Дазай, пожав плечами. Потому что откуда ему знать. Откуда знать, что именно здесь он ошибается. Йосано снова обращает внимание на холодильник. Сокрытие того факта, что жизнь ограничена, если Чуя продолжит в том же духе, является рецептом для эмоционального конфликта с людьми, которые ему небезразличны, но это всё равно ошибка. Есть секрет, который нужно сохранить. — Не эта жизнь, — говорит она. — Тебе лучше всех людей следует знать, что вершина высока, узка и совсем не безопасна. — И поэтому ты здесь? Вешать лапшу на уши о прощении и ценности жизни? Потому что если да, то я бы предпочёл выпрыгнуть из окна вместо того, чтобы слушать. — Не драматизируй так, и нет, я здесь не поэтому. — Положив сумочку на кухонную стойку, Йосано роется в ней и находит, что искала. — Вот. — Она предлагает Дазаю две красивые чёрно-золотые открытки. — Я здесь, чтобы пригласить тебя и Сакуноскэ на ужин, который мы устраиваем в честь вашего возвращения. Ни для кого не станет удивлением, что Дазай бросает на них лишь один взгляд, не удосужившись принять, поэтому Йосано решает прикрепить открытки к холодильнику. Место, где Сакуноскэ обязательно увидит. — Даже не вздумай избавиться от них. Я предупрежу Оду об этом. — Ты могла просто отправить их по почте — или даже лучше: не демонстрировать их вообще. Одно и то же. — Ну, я решила, что безопаснее будет отдать их лично, учитывая твоё отношение к попыткам связаться с тобой. Ацуши и Акутагава, кстати, уже согласились. — Рад за них, — слышит она бормотание Дазая. — А мне просто всё равно. — Хотя должно быть немного больно, верно? В конце концов, за последние девять месяцев их было четверо. Хоть какая-то искра должна была быть. — Я уверена, что Сакуноскэ придёт, — размышляет Акико вслух и бросает взгляд на Дазая, как только открытки успешно прикреплены к холодильнику. — А ты в самом деле хочешь провести ночь в одиночестве? Мы были друзьями, Дазай-кун. Нельзя, чтобы было всё так. Он всё ещё упрямо вскидывает подбородок, но Йосано видит трещины в его ледяной непоколебимости. Совсем немного. Чуть-чуть. — Имеется в виду, если твоя цель — разозлить Чую, то ужин — хорошее начало. — Она невинно пожимает плечами. — Так, к слову. Дазай сужает глаза. — Это не очень по-дружески. — О, так ты беспокоишься? Класс. Тогда увидимся в эту пятницу! — Я не говорил... Йосано — подожди... Она выжидает с приподнятой бровью. — Я приду только в том случае, если ты сначала скажешь мне кое-что. Йосано обдумывает это, затем кивает и спрашивает: — Что ты хочешь узнать? — Фёдор? — В Санкт-Петербурге, но скоро вернётся. Пальцы Дазая отстукивают по его скрещенным локтям, но он не выглядит слишком шокированным, услышав это. — Он помог с Мори? — Ага. — И ты серьёзно доверяешь ему? — Доверие — громкое слово, — говорит Йосано. Ладно, возможно, ранее она солгала насчёт беспорядочности. Может, некоторые аспекты её отношения с Боссом Русской Мафии несколько сложнее — таковыми стали они за последние месяцы. Ей также предстоит выяснить, какова его цель. Или тот факт, что иногда ей не хочется ничего выяснять. Но она уже знала с самого начала. Такие люди, как Фёдор Достоевский, не имеют чистых краёв и аккуратных границ. Они как вода, протекаемая сквозь пальцы. — Он был полезен. Дазай тихо фыркает. — Ты знаешь, что услуга платится услугой? — Всё всегда имеет свою цену. Знаю. Так что будь моим гостем и рассмотри его, как угодно, но для этого нужно на ужин явиться, понятно объясняю? В любом случае... — На-а, не спеши, — ворчит Дазай и не даёт ей уйти, встав перед дверью. — Я не какая-то дешёвка, от которой можно откупиться одним ответом, Сенсей. Со мной это не работает. Йосано не может бороться с ухмылкой и хлопает его по щеке. — Я знаю, что не дешёвка, прелесть моя. Поверь, по моему мнению ты стоишь дороже. — Ты вставляешь сексуальный подтекст в каждое произнесённое тобой слово, да? — Это ты придумал аналогию, дорогуша. — Затем Йосано кладёт руки на бёдра. — Ладно, хорошо, как бы тебе ни нравился наш разговор, сейчас мне некогда, так что давай. Спрашивай. На мгновение Дазай ничего не говорит, и она боится, что тот забыл вопрос. А затем: — Было ли ему несчастно без меня? Ха... — Чуя, в смысле. Было ли ему плохо? Чрезвычайно, невероятно несчастно? — Серьёзно? Это то, что ты хочешь знать? — Услуга за услугу, Йосано-сан, или не увидишь меня ни на каких ужинах. Йосано скрещивает руки. — А ты как думаешь? — Я думаю, что тебе, наверное, следует ответить мне на мой вопрос. Как прослушивание рации каждый божий день в течение нескольких дней не быть очевидным? Разве это не ответ? Только если... Она кусает губы, когда ей в голову приходят несколько десятков мыслей одновременно. — Ты правда не знаешь, каково ему было? Теперь Дазай щурится, пытаясь понять. — Разве не я задаю здесь вопросы? Если только он действительно не знает, а значит, никаких жалких сообщений он не слушал. Наверное, это многое объяснило бы. На самом деле много всего. — Спроси у него, — отвечает Йосано, потому что сейчас она располагает взрывоопасной информацией. Если она не будет действовать осторожно, это может рвануть и коснётся их всех. — И он тебе расскажет. Холодный взгляд Дазая красноречив: «Соблюдай условия сделки». — Мой бог, Дазай-кун. Конечно, он был несчастен, — огрызается она, прежде чем оттолкнуть его от двери и открыть её. — И, кстати, его до сих пор что-то гложет. Знаешь, для такого умного сопляка ты иногда становишься социально тупым. Она не слышит его ответа — её каблуки уже стучат по полу лестничной клетки, пока она думает, как распутать этот беспорядок, который создали эти люди. Однако нетрудно понять, куда идти в первую очередь. О, она точно знает, что делать.

***

И у первого — пара блестящих фиолетовых глаз, ленивая улыбка и мелодичный русский акцент. — Как мило с твоей стороны забрать меня их аэропорта, дорогая Акико. Распахнув дверь в их квартиру (технически, это квартира Чуи, но нет смысла притворяться, что она планирует съезжать в ближайшее время), она мычит, прежде чем ухмыльнуться ему через плечо. — Нужно было перехватить тебя раньше, чем это мог сделать кто-то другой. — А я думал, ты будешь занята кое-чьими руками. — Когда она не отвечает, Фёдор спрашивает: — Тёплый приём не был оценен? — Кем-то в некоторой степени, да. А кем-то не очень. Представь. — Могу догадаться, кем именно. «Да, держу сраное пари, можешь», — думает Йосано, впуская их в свою спальню. Её лицо ничего не выдаёт. Слова, которые не соответствуют её выражению, беспорядочны. Не в её стиле. Знойная ухмылка, когда она кладёт пальцы на грудь Фёдора и ведёт его к кровати, пока он не оказывается на ней, глядя на неё так, словно она его спасение, когда он охотно предлагает ей свои запястья. Как будто единственное помилование, которое он когда-либо находит, — это когда позволяет ей сделать с ним всё, что заблагорассудится. Ему это даже понравится, размышляет она, надев на него наручники. Ничто так не делает его более захватывающим, как опасная грань реальности и человеческое предательство. Наручники фиксируются с тихим щелчком. Фёдор выглядит максимально расслабленным, прикованным к изголовью кровати, его веки опущены, когда Йосано садится на него сверху и одаривает туманной улыбкой, проводя ногтями по его груди, как только расстёгивает рубашку. — Итак, — говорит она мягким, как шёлк голосом, — скажи мне. Что на самом деле было с рацией? Чужие глаза вяло моргают на неё. Она смотрит сверху вниз, пока Фёдор не начинает с мелодичным вздохом: — Что ты имеешь в виду? — Не прикидывайся дураком, Федя. Это не мило, и мне это не нравится. — С чего ты взяла, что я знаю? — Потому что Чуя или кто-то столь же преданный Акутагава, не стал бы с этим мириться. Другие механики сказали, что всё в порядке. Но перед этим над ней работал ты. И ты что-то сделал, не так ли? Фёдор недолго дёргает наручники, прежде чем расслабиться и сделать один намеренный вздох. — И как ты со мной поступишь, если да? — Никак, — она замолкает, затем продолжает: — Никак, только если оставлю тебя лежать здесь, утопающего в тишине. Наказание, боль, пытки — это он может вынести. Но тишина? Это обязательно из него что-то вытянет. Фёдор не из тех, кто сдаётся. Он просто щурится, обдумывает варианты и, вероятно, решает, что предпочёл бы, чтобы она попыталась его убить, чем ничего не делать. — Это очень просто и ты мне не поверишь, но я обещаю, что говорю правду. — Йосано ждёт. — Я подменил рацию. — Ты подменил рацию, — ровным голосом повторяет она. И правда. Это звучит безумно просто. Но именно поэтому это правдоподобно. Зачем портить то, что другие могут исправить, если можно просто заменить это на идентичную копию и позволять людям, пытающимся всё исправить, сходить с ума. — Хорошо. Верю. — Её рука поднимается выше, пока пальцы не хватают его за подбородок и сжимают, чтобы их взгляды встретились. — И нахуя? Как и ожидалось, он лишь шире ухмыляется в её хватке. — Чуя не был бы там, где он сейчас, если бы миленький обмен нежностями случился. Дазаю было слишком рано возвращаться — Не от тебя зависели решения, — цедит она. — Я помог уничтожить Мори. А также помог Чуе сохранить позицию. А для этого его маленькой игрушке пришлось ещё немного поиграть с коровами, и мы с тобой оба знаем, что он бы меня не послушал, если бы я ему это сказал. — Да, и это было бы его чёртово право так поступить. Он стал боссом только потому, что думал, что Дазай не хочет возвращаться. Ты лишил его выбора. — Как и он лишил Дазая выбора, и точно так же делаешь ты, приковывая меня к кровати и заставляя исповедываться во всех моих грехах. Жизнь — постоянная борьба за власть, дорогая Акико. Это так. И в конце концов Дазай и компания вернулись, все счастливы. Небольшая жертва по большому счёту. Я способен на гораздо худшее. — Да, — соглашается она насмешливо, — ты всего лишь пожертвовал отношениями между Чуей и Дазаем. — Немного драматично. Я уверен, что они с этим справятся. — Может быть, когда-нибудь правда о рации выйдет наружу, то что насчёт тебя, а? Если Чуя узнает об этом, ты не жилец. Его глаза блестят в тусклом, интимном свете их спальни. — И всё же ты не пошла к нему, сначала ты пришла ко мне. Пальцы Йосано сжимаются в кулак, затем снова разжимаются. Беспорядок. Ебучий беспорядок. — Зачем ты это сделал? Почему так сильно хотел, чтобы Чуя стал боссом? Что ты из этого получишь? — Потому что он лучший выбор на эту роль, — просто говорит он. — Потому что под руководством Чуи Портовая Мафия продолжает делать свою работу, как и я — свою. — Это всё? Он кивает ей, хотя и несколько резко. — Это всё. — Я тебе не верю. — Это не всегда должно быть сложно. Иногда поддержание стабильности — самый мощный инструмент, а Дазай... на тот момент он отвлекал внимание. Он бы уничтожил Чую прежде, чем тот смог бы склеить себя заново. Дазай поступает сейчас именно так. — Он просто злится, и это, кстати говоря, справедливо. — Он ребёнок самого безжалостного босса мафии, которого когда-либо видел этот город. Его воспитали разрушителем, Акико. Это единственное, что он когда-либо понимал. Не позволяй образу маленького студентика-литератора обмануть тебя. Йосано качает головой. — Тогда ты такой же. — Я никогда не отрицал этого. — Его улыбка приобретает опасный оттенок. — Все мы такие. Я. Дазай. Чуя. Те два других мальчика. Сакуноскэ. Ты. Ангел смерти. Так называли её мужчины, которых она снова и снова возвращала к жизни, просто чтобы дать умереть им снова. Это тот маленький монстр, в которого Мори когда-то превратил её. Сейчас она ходит рядом со жнецом Йокогамы. По-прежнему возвращает мафиози и врагов с порога смерти, но на этот раз она делает это, чтобы позволить им сражаться в её собственной войне, а не в чьей-то чужой. Всё ещё. В конце концов, это одно и то же. Просто покрасили в другой цвет. — Назови мне хотя бы одну вескую причину не говорить Чуе, — произносит она. — Назови хотя бы одну вескую причину, почему я не должна убить тебя там, где ты сейчас лежишь, за то, что ты всё время лгал мне в лицо, а также за то, что ты держал его подальше. Сакуноскэ. Он тоже отвлекал, да? Не Чую, но меня? Меня от Портовой Мафии? — Если бы захотела меня убить, то я бы уже был мёртвым. — Он осмеливается слегка пожать плечами и вести себя так, будто это чертовски смешно. — Но я жив. И ты скажи мне, почему. Жизнь была бы намного проще, если бы она знала ответ на этот вопрос. На самом деле всё, что она знает, это то, чего она хочет прямо сейчас. Не завтра. Не на следующую неделю. Не в долгосрочной перспективе. И сейчас ей хочется обхватить пальцами шею Фёдора, прикоснуться губами к его губам и почувствовать, как он борется за каждый вздох, который она ему позволяет. Потому что она знает, что с ним всегда будет ещё одна тайна, всегда какое-то предательство и цена, которую придётся платить за каждым углом, что так противоречит Сакунноскэ и его честности, и всё же она до сих пор понимает, что не может отпустить и отказаться и сдаться, сколько бы она не была должна. Акико пристрастилась к ощущению того, что самый, возможно, хитрый мужчина из России склоняется к ней снова и снова. А особенность зависимостей в том, что никто не хочет от этого отказываться, даже если из-за этого жизнь в беспорядке.

***

Она поджигает для себя сигарету и говорит: — Чуя не должен знать про рацию, иначе он убьёт тебя. — Затем Йосано бросает суровый взгляд на него и на то, как он просто лежит на животе с обнажённой задницей и подперев подбородок руками. — Сможешь ли придумать объяснение, когда правда выйдет наружу? — Конечно смогу. Скорее всего, у него уже есть несколько таких, продуманных в течение нескольких месяцев на случай, если кто-нибудь узнает. То, что он вообще не стал увиливать от неё, само по себе чудо. Опять же, возможно, именно поэтому Йосано решила не сдавать его. Почему она решает позволить ему остаться. Это была правда, но это было также и сделка с жизнью. Несколько минут проходят в мирной тишине, приятная боль от хорошего секса и никотин, накачивающий лёгкие; Йосано довольна. В конце концов в идиллию врывается звук открывающейся и закрывающейся двери, а затем слегка раздражённый голос Чуи, разговаривающий с кем-то по телефону. Мгновение спустя он бесцеремонно входит в спальню, всё ещё разговаривая, но в поисках чего-то на полу. Затянувшись снова, Акико наблюдает за ним, решительно не думая о том, что формально совершает предательство. Когда Чуя наконец со вздохом завершает разговор, она спрашивает: — Что ты ищешь? — Кольцо. Не могу нигде найти его. — Ты пропустил шоу, — вклинивается Фёдор и поднимает голову. Она не может видеть его лица, но прекрасно представляет себе ленивую улыбку, которую он дарит Чуе. — Но если ты дашь мне пять минут, то сможешь присоединиться. Чуя только закатывает глаза, даже не смущаясь, глядя на этих двоих: немного вспотевшие и более чем обнажённые. — Нет, спасибо. Занят. Где моё грёбаное кольцо? — Наверное, где-нибудь на кровати, — бормочет Йосано, отбрасывая от себя постельное бельё. Она всегда избавляется от всего, как и от одежды, и хотя она считает кольца привлекательным аксессуаром, она слишком хорошо знает, что носить их дома раздражает. — Ох, твои маленькие друзья вернулись так недавно, а мы тебе уже не нужны, — тянет Фёдор. — Как не стыдно, Чуя. Тебе было так весело с нами. — Кстати, скоро начнётся. Придут все. В этот момент Чуя резко вскидывает голову, его глаза расширяются. — Ха? Прям все? Йосано чувствует, что улыбается, и подтверждает это кивком. — Оу. — Чуя прекращает поиски и садится на край кровати. — О боже. Как тебе удалось? Угрожала расправой? — Нет, я просто предположила, что ужин будет эффективным способом тебя разозлить, — отвечает она, пожимая плечами. — Так что будь готов к нерешительной попытке убийства. — Ага, я пережил достаточно, — бормочет Чуя. — Хуже того завтрака не может быть, верно? — Завтрака? — интересуется Фёдор. — Мы завтракали в том убежище, и Дазай решил чуть ли не начать драку едой, — объясняет Йосано. Фёдор мычит. — В его характере. — О чём я вообще говорю... — Покачав головой, Чуя снова встаёт на ноги. — Всегда может стать хуже. Мне надо идти. Йосано удаётся лишь крикнуть: — Куда? — Подстригаться! Когда она снова поворачивается к Фёдору, он кривит лицо. — Какой он милый. Почему мы не можем оставить его себе? Она не отвечает, только бросает в него подушку, чтобы он заткнулся. Если и есть кто-то виноватый в том, что они потеряли Чую, так это будет Фёдор и все его обманы. Но опять же, Йосано находится в той же лодке. Теперь они оба виноваты.

***

Йосано арендует целый ресторан. Штаб-квартира Портовой Мафии была слишком официальна для такого случая, слишком жёсткой для людей, которые не являлись просто подчинёнными — когда-либо вообще. С другой стороны, квартира Чуи выдавала бы слишком много воспоминаний, не говоря уже о том, что она была потенциально опасной, если бы за ней присматривали представители правительства. Итак, ресторан. Прекрасный, очень эксклюзивный и уютный, с отличной едой, прекрасной открытой территорией на крыше и явно связанный с мафией. И после дня, который провёл Чуя, он на самом деле с нетерпением ждёт возможности просто сесть и поесть, даже если кто-то, скорее всего, проведёт вечер, устраивая ему ад. Возможно, это будет Дазай. Тот, от кого он сможет вытерпеть столько ада, сколько потребуется. Однако, по-видимому, некоторые люди не поняли, что это мероприятие не для работы: — Я уже несколько дней жду, но до сих пор не получил ни новостей, ни приказов. Кроме Хигучи. Хигучи звонила мне раз сто, но не по поводу работы. Ты всё ещё злишься на то, что произошло в тот день, когда Юмено освободили? Да? Потому что если это так, скажи мне, что мне нужно сделать, чтобы компенсировать это, и я всё сделаю. — Акутагава-кун, — говорит Чуя, набивая большую тарелку еды, чем он может съесть, чтобы чтобы у него был повод игнорировать утомляемого его сейчас человека. — По мне скажешь, что я злюсь на тебя? — ...Нет. Не знаю. Не прямо сейчас. — Тогда перестань пытаться меня разозлить. Я хочу час или парочку тишины и покоя, а ты здесь беспокоишь меня тем, что я не вызвал тебя на работу — потому что, кстати, тебя чуть не разрезали пополам. Приступишь, когда будешь готов. — Я готов, — тут же протестует Акутагава. — Я здесь. Стою. И я готов. — Нет, ты наркоман, вот ты кто, а это недостаток личности, над которым тебе придётся работать самому. Расслабься, пока ещё можешь, и оставь меня в покое. — При всём уважении, я расслаблялся последние девять месяцев... В этот момент Дазай и Ода выходят из лифта, и они... Дазай выглядит несправедливо красивым в свободных чёрных брюках, рубашке в тон и накинутом поверх них коричневом свитере с V-образным вырезом. Ода тоже, но Чуе приходится физически отводить взгляд, чтобы посмотреть на него. — Ты хочешь работать, — шипит он, притягивая Акутагаву ближе к себе за рукав. — Тогда помоги мне с Дазаем. Насколько он на самом деле меня ненавидит? Это что-то: «Я злюсь, потому что действительно его ненавижу», или «Я на сто процентов закончил с этим ублюдком»? — Эм... Чуя хмуро смотрит на него. — Ты всё время был рядом с ним. Ты должен знать. — Я был там только для того, чтобы защитить его, — парирует Акутагава, — а самой большой угрозой на ферме были собаки. Много собак. Глаза озадаченно сузились, Чуя отпускает его. — Собаки? — Собаки. — Думаю, из-за собак ты не смог увидеть агента Спецразделения, посланного туда шпионить за вами. Лицо Акутагавы вытягивается ещё сильнее. Это заставляет Чую вздыхать и массировать висок, не имея намерения его за это винить. — Неважно, никто из вас не мог. Это была их цель. — Затем он осматривает комнату, прежде чем посмотреть на своего подчинённого. — Где твой парень? Он проводил время с Дазаем? — В основном это был Ода-сан. И Эмили. И Белинда. — Кто? — Эмили была одной, работающей на ферме. Белинда... — По какой-то причине он замолкает. Чуя выжидающе вскидывает брови. — Корова, — категорически заканчивает Акутагава. — Это долгая история, Чуя-сама. — Ладно. Без разницы. — Чуя поворачивается обратно к столу и смотрит на секцию, отведённую для напитков и алкоголя. — Я недостаточно пьян для этого. Словно по команде он слышит, как кто-то звенит столовыми приборами о бокал с шампанским. Он не удивился, увидев Йосано. — Прошу всех присесть! В отличие от того, как начался разговор, Акутагава, кажется, слишком рад бежать. «Хорошая тактика для тактики на будущее, — отмечает про себя Чуя. — Просто напугать его чушью о личном.» Только это была не тактика. Чуе действительно могли бы пригодиться несколько советов о том, что делать с Дазаем. Оставить в покое? Бороться за ещё один шанс? Пусть он накажет его, пока тот, в конце концов, не устанет от этого и не простит его? Однако единственный человек, который мог бы ему в этом помочь, — Ода, и теперь он, кажется, привязался к Дазаю. Показательный пример: Дазай садится рядом с ним в конце стола. Чуя не планирует в это вмешиваться, но у Йосано, сидящей напротив Оды, другие планы: она почти заставляет Фёдора сесть с другой стороны от неё, что оставляет только одно место: конец стола, и, конечно, напротив Дазая. Чуя благодарит её гневно. Она отвечает, подмигивая, прежде чем подняться. Предатель. — Я бы хотела произнести тот за этот особый случай, — говорит она в круг, не выказывая ничего, кроме блестящей улыбки. — Бог знает, прошлый год был нелёгким, и ближайшие несколько месяцев тоже не будут такими. Но всем есть над чем поработать... — Судя по движению её взгляда, он обращён конкретно в сторону Дазая, или между ним и Чуей. — ... Но я думаю, что сначала нам следует воспользоваться моментом, чтобы отпраздновать то, что мы здесь, вместе, в одной комнате. Живые. Здоровые. Итак, прежде чем мы все с головой бросимся в работу, сражения и бог знает, что ещё будет завтра, давайте просто проведём одну-единственную ночь, как если бы мы были обычными людьми, которые собрались здесь только по одному случаю. И если кто-то из вас, трудоголиков, этого не понял: сегодня вечером тема «работа и Портовая Мафия» запрещена. — Взгляд заслужил и Акутагава. — Если нарушишь правило, заплатишь по счёту, и поверь мне, этот ресторан не из дешёвых. — С этими словами она поднимает свой бокал. — Приветствую эту маленькую группу и эту ночь. Было бы ужасно неправильно говорить «выпьем» и притворяться, будто это что-то обычное и между всеми здесь нет горы багажа, но Чуя хотя бы попытается ради того, чтобы иметь повод выпить целый бокал шампанского за один раз. Он уверен, что ему это нужно. К его удивлению, Дазай делает это то же, причём без каких-либо ехидных замечаний или комментариев. Собственно, ни единого слова. Никакого. Это подозрительно, но это также то, что стоит ценить, пока он ещё может, поэтому Чуя принимается за еду. — Сакуноскэ, я хотела спросить тебя с тех пор, как ты вернулся, — начинает Йосано, — как продвигается твой роман? Ода молчит до тех пор, пока не прожуёт и не проглотит, затем отвечает: — На самом деле я закончил, так что я бы сказал, довольно хорошо. — Ты так и не сказал нам, о чём речь, — небрежно встревает Фёдор. Хотя Чуя восхищается тем, как быстро они оба работают в команде, он также чувствует укол ревности в своей груди, потому что когда-то он был таким. Легкомысленным, очаровательным, хорошо ладящим с людьми. До Дазая. Пока Дазай не вошёл в его жизнь и просто... не пронёсся по ней, как грёбаный торнадо, делая всё чертовски сложным, трудным и мрачным. Только ради этого Чуя позволяет себе украсть бокал шампанского у Йосано. — Не говори ему, Одасаку, — внезапно говорит Дазай. — У Феди имеется привычка красть, затем врать об этом. — Одна игрушка, и это было много лет назад. Перерасти это уже. — Чуя не видит Фёдора, но может представить, какое снисходительное выражение на его лице должно быть сейчас. Один только образ его бесит. Йосано только смеётся. — Ребята, вы поссорились из-за игрушек? Восхитительно. — Просто упоминаю. Однажды крыса — всегда крыса. — Наверное, ты всё же путаешь меня с собой, и ты всё ещё ведёшь себя как ребёнок. — Как будто ты сам не сопляк, — наконец решает добавить Чуя. — Хм, ты прав. Тебе лучше знать, Чуя. Оглядываясь назад, возможно, сказать это было не самой разумной идеей. Потому что впервые за вечер Дазай смотрит на него, но его взгляд мгновенно понимающий, он скользит между Чуей и Фёдором. — Роман, — говорит Ода, откашлявшись, — о бывшем убийце, который решает однажды изменить свою жизнь. — Что ты имеешь в виду в том, что Чуе лучше знать? — спрашивает Дазай. Боже. — Это означает, что Фёдор — чёртов ребёнок, когда он не занят тем, что ведёт себя как высокомерный и могущественный, — быстро отвечает Чуя, пытаясь спасти ситуацию. — Очевидно. — Убийца? Вау, это... интересно. Глаза Дазая сужаются. И дело не в том, что Фёдор на самом деле говорит что-то, чтобы подтвердить или опровергнуть очевидное подозрение, но именно это — его молчание — делает ситуацию ещё хуже. Из-за чего они все кажутся виноватыми. Дазай снова смотрит на Фёдора. Затем на Чую. И начинает медленно качать головой. — Вы... вы двое... — Не будь таким наивным, Осаму, — сухо парирует Фёдор. — Трое. — Ты серьёзно? — спрашивает Чуя. — Что? Если мы собираемся провести эту дискуссию, можно уточнить. — Трое?! — повторяет Дазай, прежде чем обратить своё внимание на Йосано. — У тебя хватает наглости спрашивать, не пытаюсь ли я увести у тебя Оду, когда ты уже украла моего Чую? Моего Чую. Он сказал «моего». Вздохнув, Йосано ставит свой бокал на стол. — Да, мы трахались иногда. Это просто секс. Кого волнует? — Очевидно, тебя, иначе ты бы не боялась, что я украду Одасаку. — Нет, это про чувства. Не секс. — Ах, ну в таком случае это всё проясняет, — восклицает Дазай. — Мы с Одасаку тоже занимались сексом. Чуя знает, что такое могло быть возможным, он был к этому готов, но это не значит, что слышать это вслух действительно приятно. Особенно, когда он знал, что секс для Дазая — это не просто снятие стресса и развлечение. Это что-то немного более серьёзное. Ода проводит рукой по лицу, качая головой. — Не занимались. Оо... — Хорошо, но мы целовались. Много раз. С таким же успехом мы могли бы потрахаться, раз уж вы, очевидно, были заняты этим все девять месяцев. — Его взгляд останавливается на Чуе. — Но я думаю, что единственный, кто получает привилегию твоей чудесной защиты, это по-прежнему только я. — Ты не можешь злиться из-за этого, — говорит Чуя. — Ты делал то же самое с Одой. Мы оба делали. Дазай сухо фыркает. — За исключением того, что сделал это потому, что не знал, увижу ли тебя когда-нибудь снова, а ты, потому что сознательно держал меня подальше. Но, конечно, да, абсолютно то же самое. — Увидишь ли снова? — повторяет Чуя. — Не веди себя так, будто я не умолял тебя вернуться месяцами подряд. Не вешай на меня вину. — Ты контужен или просто глупый? — требует Дазай. — Ха? — Что значит «умолял»? Я должен был читать твои мысли с другого конца света? Полностью потерявшись, Чуя качает головой. — Что ты... Я связывался с тобой по рации. — Внезапно тишина вокруг становится кристально чистой. — Рацией, которую я дал Акутагаве и которое ты игнорировал полгода, — пытается он снова, потому что выражение лица Дазая выглядит таким же растерянным, как он чувствует себя внутри. — То самое? Дазай моргает, затем вскидывает голову. — Прекрати врать. У тебя ужасно получается. — Что? — Он не лжёт, Дазай, — говорит Йосано. Её голос поразительно нежен. — Он пытался связаться с тобой. Все эти месяцы. — Я почти уверен, что знал бы, если бы это была правда. — Но Дазай с каждой секундой выглядит всё более несчастным. Чуя видит, как тот сглатывает. — Я никогда не получал никаких дурацких сообщений. Ни одного. Все эти месяцы. В груди у Чуи падает. — Так ты не игнорировал меня всё это время? — Это ты меня игнорировал. — Я только что сказал тебе, что пытался... — И тут его действительно осенило: Дазаю никогда не доходили сообщения. Голова Чуя прижимается к поверхности стола. — Акутагава, ради всего святого, блядь, если ты скажешь мне, что забыл проверять... — Я проверял, — говорит Акутагава. — Проверял каждый день. Потом каждые несколько дней. И никогда не получал ответа. Она у меня с собой, ты можешь посмотреть сам. — Подтверждаю, — кротко добавляет Ацуши. — Он проверял. Я видел. — Тигр... — Это невозможно. — Ножки стула Чуи царапают пол, когда он поднимается на ноги. — Я сам чинил. Её проверяли несколько десятков людей. Она должна была работать. — Он находит своё пальто и вытаскивает рацию, которая всё ещё находилась там, даже после того, как Чуя отказался от попыток убедить Дазая вернуться. Как только она включается, он подходит к Акутагаве, который вытащил такую же штуку. — Я чинил, — снова бормочет Чуя, нажимая на кнопку, соединяющую связь между двумя рациями. Но ничего не происходит. Единственный ответ — тишина. С колотящимся сердцем Чуя смотрит на устройство в руках, затем его взгляд медленно поднимается на Фёдора. — Это ты говорил, что исправишь это. — Чуя, — начинает Йосано. — Нет, — огрызается он, подходя к нему, — что ты сделал? Какого чёрта ты натворил? Выражение лица Фёдора раздражающе устойчиво, когда он смотрит на него в ответ. — Это был не я, Чуя. — Тогда кто? Кто ещё обещал мне, что всё исправит? — Задумайся на минутку. Возможно, те же самые люди, которые однажды уже использовали Дазая и остальных против тебя? Или, я не знаю, ещё несколько сотен человек, которые хотят навредить боссу Портовой Мафии? Это имеет смысл. Больше смысла, чем ответственность Фёдора только за то, чтобы позволить им вернуться, а потом всё равно дать секрету раскрыться. Но если это было Особый Отдел или кто-то другой, тогда единственный, кто действительно виноват, — это он сам. Чуя. Потому что в конце концов именно он так был зависим от этой рации. Тот, кто слишком легко принимал молчание Дазая. Тот, кто сдался. Тот, кто... — Мне очень жаль, Чуя-сама, — слышит он Акутагаву. Как будто он каким-то образом несёт ответственность за глупость Чуи. — Я не знал. Чуя безмолвно отмахивается от него, прежде чем развернуться на пятках и уйти, не совсем уверенный, куда, подальше отсюда, подальше от собственного смущения, подальше от всех чёртовых вещей. Кровь пульсирует в ушах, когда он следует по этажам и поворачивает за углы. Он оказывается на кухне, и несколько десятков поваров и официанток с широко открытыми глазами смотрят на него. — Г-господин, мы можем вам чем-нибудь помочь? — Бутылки, — хрипит он. — У вас есть где-нибудь пустые бутылки? Какое-то время они пялятся на него. Затем кухня взрывается шквалом движений, и внезапно он смотрит на несколько штук коробок с пустыми бутылками. Хорошо. Это хорошо. Чуя вежливо благодарит их и с помощью способности забирает каждую из них. Его второстепенный пункт назначения — где-то изолированно и где-то со стеной, которая оказывается открытой площадкой, не основной, а для вещей, тележек с коробками, стаканами и прочим. Идеально. Никто не будет возражать, если он просто... Три бутылки разбиваются о стену с грохотом, слишком громким и тяжёлым для чего-то столь лёгкого, как бутылка. — Упс, — бормочет он себе под нос — слишком много его способностей — и затем тут же делает это снова. И опять. Гнев толкал его вперёд опять и опять. Так много всего, что это всё, что он может видеть, всё, что он может слышать, всё, что он думает об этом. Похоже на ту ночь, когда он впервые за много лет применил Порчу. В тот день он выпустил на волю ярость, которую копил в себе годами. Он помнил всех людей, которых потерял, всё, что Мори заставил его сделать, всё, чем Мори позволил ему стать; он помнил Дазая и все те месяцы, которые он провёл, солгав ему о том, кем он был, но самое главное, он помнил, что всё, что когда-либо шло не так в его жизни, происходило из-за его собственных ошибков. Слишком слеп, чтобы видеть то, что было перед ним. Слишком плохой лидер, чтобы оставаться с Овцами. Слишком медленный, чтобы спасти своих друзей. Слишком слаб, чтобы не позволить Мори лепить его, как глину. И теперь это происходит снова. Желание просто опустить. Отдать себя стихийному бедствию, потому что боль даже от тысячи смертей из-за Порчи будет легче, чем жить с самим собой, но... Но он больше не может этого делать. Если оставить в стороне тот факт, что он не уверен, возможно ли это вообще после того, как Йосано вернула его, он не может этого сделать, потому что он не один. Не совсем. У него есть работа. И люди, которые полагаются на его приказы, чтобы выжить. У него есть друзья. У него есть люди, о которых он заботится, даже если они его ненавидят. Ему больше нельзя быть эгоистом. Поэтому он разбивает бутылки. Одну за другой. Очень скоро дверь открывается. Чуе хотелось бы сказать, что он не надеялся увидеть Дазая ни на один момент, но это было ещё одной эпической ложью. Это Йосано. Конечно, она. И хотя часть его хотела увидеть Дазая, он всё равно рад ей. — Тебе не следует использовать для этого свою способность, — говорит она, останавливаясь рядом с ним и обхватывая себя руками в морозном декабрьском воздухе. Чуя ворчит и перестаёт светиться, прежде чем разбить о стену ещё одну бутылку. Звук разлетающегося на тысячу осколков стекла — единственное облегчение, которое он получает. Йосано смотрит на него. — Ты в порядке? — Великолепно, — бормочет он с дрожащими пальцами вокруг бутылки. — Просто провёл месяцы, разговаривая сам с собой, будучи убеждённым, что человек, который должен был быть на другом конце линии, ненавидел меня и не хотел иметь со мной ничего общего. Я потратил на это месяцы и никогда, чёрт возьми, не рассматривал какие-либо возможности, кроме этого. Я потратил всё это время впустую, но мне, я, блять, в порядке. — Треск. — Девять месяцев впустую. — Треск. — А теперь... теперь даже не имеет значения, что я пытался достучаться. Это не имеет значения, потому что это ничего не меняет, и это моя ёбаная вина. — Мы все просто предполагали, что они намерено игнорируют нас, — возражает Йосано. — Ты не единственный, кто виноват. Чуя качает головой. — Но именно я сдался. — По крайней мере, теперь ты знаешь. Теперь Дазай знает, что ты пытался вернуть его несколько месяцев подряд. Это меняет дело. — Ничего это не меняет. Это просто... — Он скрипит зубами, из него вырывается резких выдох. — Это просто доказательство того, что я ничего не могу сделать правильно. Я должен быть Боссом. Боссом, Акико, но я даже не могу использовать свою способность, не проводя день в постели. Разве не чушь? Чушь. Всё, из чего он состоит. Йосано не даёт ему разбить ещё одну бутылку крепкой хваткой вокруг его запястья. — Думаю, это доказательство того, то ты самый упрямый, самый выносливый и одновременно самый сильный человек на всей планете. — Перестань. — Ты умираешь. — Чуя сжимает челюсть. — Каждый день по-немногу из-за того, что произошло. Из-за того, что ты позволил случиться с собой в последний раз, когда думал так. И хотя это было невероятно глупо, тот факт, что ты всё ещё стоишь здесь, хотя я вижу, как тебе больно день изо дня, делает тебя сильнее большинства людей. Это далеко не смешно, и определённо не делает тебя плохим лидером. Рука Чуи наконец бесполезно опускается, его плечи расслабляются. Бутылка выскальзывает из его пальцев и вместе этого разбивается о землю. — Я всё равно послал его. Может быть, я плохой лидер, но уж точно не хороший человек. — Ты сделал это ради его защиты. Он закрывает глаза. — Ты ошибся. Мы все ошибаемся время от времени. Мгновение спустя он чувствует что-то холодное на своей руке. Он открывает глаза и видит ещё одну бутылку. — Выпей, — поясняет Йосано. — Не разбивай. Чуя тихо смеётся, прежде чем поднести её к губам и сделать несколько глотков. Это хорошо. В его груди становится тепло, несмотря на то, что безжалостный ветер треплет его волосы. — Спасибо. — Поблагодари меня после того, как поговоришь с ним. — Он скептически вскидывает брови, но Йосано только кивает. — Он злится, потому что его оставили в неведении на девять месяцев. Думаю, он, возможно, захочет выслушать тебя сейчас. Возможно, она права. Хотя Чуя сомневается, что это всё, что нужно, чтобы исправить тот беспорядок, который он устроил, но это послужит началом. Он может выжить в будущем, в котором он никогда не вернётся к тому, чем они были когда-то. Но ему нужно, чтобы Дазай с ним хотя бы разговаривал. Просто хоть как-то. Как-нибудь. Как бы жалко это ни звучало. Они возвращаются вместе. Проходить мимо кухонного персонала кажется его личным позором, и Чу напоминает себе, что завтра нужно помочь с бутылками. Или, по крайней мере, оставить щедрые чаевые, которые компенсируют это. Или оба варианта сразу. В зале до сих пор играет музыка. Шведский стол по-прежнему выглядит вкусным и аппетитным. Всё по-прежнему выглядит безупречно чистым, богатым и дорогим. Но за столом остался только Дазай, и он не поднял глаз при их появлении. Ода и Фёдор, должно быть, вышли на воздух, поскольку именно к ним направилась Йосано после того, как она в последний раз ободряюще хлопнула Чую по плечу. Где Акутагава и Ацуши, Чуя не знает. Пахнет пролитой кровью. Вздохнув, он медленно подходит к столу, пока не достигает Дазая. Затем садится рядом с ним. На мгновение это всё, что они делают. Оба существуют в пространстве друг друга в тишине. — Прости меня, — наконец говорит Чуя, глядя вдаль. — Мне правда жаль. — За что? — Голос Дазая — холодное, тихое озеро. Чуя поворачивается и смотрит на него. — За всё. Дазай встречается с ним взглядом, удерживает его, затем снова отводит глаза. Его руки сжаты в кулаки. — Если ты связывался с нами, так что ты, должно быть, знал, где мы находимся. Со вздохом Чуя смотрит вниз и кивает. — Я нанял детектива спустя... месяцы. Он дал ваше местоположение. — Месяцы, — повторяет Дазай. — Сколько? — Пять. — Ты знал, где мы были последние четыре месяца, и тебе не пришло в голову попробовать связаться другим способом, а не по рации? — Дазай произносит это как нечто проклятое. Возможно, это то, что у них сейчас есть. — Я думал, ты не хочешь этого. — Ты думал. Забавно, Чуя, но люди страдают каждый раз, когда ты думаешь. — Тот вздрагивает. — Может быть, потому что не делаешь этого. Думаешь. Просто чувствуешь, а затем распространяя эти чувства на всех в своей жизни, предполагая, что они чувствуют то же самое потому, что покрыты твоим дерьмом. Нет, это не так. И у меня не так. Каждое слово режет, но Чуя всё равно кивает. — И знаешь? Думаю, это ерунда. Думаю, что ты просто трус. Чуя смотрит на него, не зная, протестовать ли ему, дать ему выговориться или просто сидеть здесь и терпеть это. Не уверен, что чувствовать. — Каждый здравомыслящий человек, по крайней мере, попробовал бы другой путь, прежде чем сдаться, но ты даже этого не сделал. Ты разговаривал со мной всё время, да? Умолял вернуться? Ты делал это только потому, что знал, что никто не ответит. Знал, что тебе никогда не придётся столкнуться с реальностью, если бы никто никогда не взял трубку, потому что если ты попробовал, если ты просто попробовал один чёртов раз, чтобы по-настоящему протянуть руку... — Губы Дазая сжимаются, и по его щеке скатывается случайная слеза. — Я бы ответил. Потому что в отличие от тебя, я хотел увидеться снова. В реальности, а не в какой-то иллюзии, которую ты выдумал в своей голове, чтобы почувствовать себя лучше из-за собственных ошибок. Чуя чувствует, как его глаза горят слезами, но он прикусывает язык, шмыгает носом и кивает. — Хорошо. Взгляд Дазая становится жёстче. — «Хорошо»? И всё? Это всё, что ты можешь сказать? — Возможно, ты прав, — говорит он, пожимая плечами. — Возможно, было легче думать, что ты не хочешь возвращаться, чем услышать твои настоящие слова. Я сдался. Ты прав. — Да что с тобой? — В этом тоне чувствует жёсткое почти отвращение. — Чуя, которого я помню, не мог просто потерпеть поражение без боя. Мой Чуя всегда говорил что-нибудь глупое. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? Хочешь ссоры, или чтобы я изменил всё к лучшему? Потому что я стараюсь. Стараюсь прислушиваться и больше не совершать той же дерьмовой ошибки, и если для этого мне приходится слушать, как ты перечисляешь всё то, что во мне не так, то да, я, блять, сделаю это. Дазай пристально смотрит на него и шипит: — Меня тошнит от тебя. Чуе удаётся лишь щёлкнуть пальцами в ответ. Его тоже иногда тошнит от самого себя. — Прекрати это. — Что прекратить? — Это. — Дазай поворачивает голову к нему. — Вся эта задумчивость и жалость к себе. Воняет. И ты воняешь. Я тебя ненавижу. — Я тоже тебя ненавижу, знаешь. — Наконец, стало ясно. Ты бы не бросил просто так того, кто тебе нравился. — Любил, — поправляет Чуя. — Я любил тебя. Был влюблён в тебя. Дазай ничего не говорит. Чуя кивает. — Ага. Я бы хотел, чтобы ты доверял мне настолько, чтобы сказать мне, кто ты такой. Может, тогда всё было бы иначе. — Ты бы всё равно нашёл причину избавиться от меня. Ты всегда искал эти причины. Может, и нет. — Я не ищу их больше. Пауза. — Правда? Голубой глаз вспыхивает от удивления. Он ожидал чего-то язвительного, но не этого. — Да. — Ладно, — говорит Дазай, затем протягивает ему руку. — Иди сюда, Чуя. Слишком усталый, слишком ошеломлённый, чтобы по-настоящему думать об этом, Чуя позволяет ему взять свою руку, крепко обхватить себя своими холодными длинными пальцами, прежде чем чуть ли не дёрнуть его вперёд, когда рот Дазая оказывается над его ухом. — Я тебе сердце выжгу, — шепчет он тихо, словно мелодия, — и тогда, только тогда, может быть, я найду в себе силы простить тебя.