Tied Knots

Грудь Дазая дрожит от вздоха. Он хватает стакан и на этот раз хотя бы старается его вытереть. — Значит, это не безболезненно? — Нет, нихуя. Пиздецки больно. Ты, как никто другой, должен стараться избегать этого как можно дольше и не... — он неопределённо жестикулирует, в его словаре недостаточно красноречивых слов, чтобы описать пародоксальное увлечение Дазая смертью. — ...жаждать этого, как кошка в течке. — Проявлять любопытство — не то же самое, что действительно хотеть этого, — бормочет Дазай, пристально глядя на чашку в своей руке. — Не всегда, но иногда так бывает. Неужели такая большая разница — любопытство узнать о смерти и «случайно» умереть в процессе этого, а не просто убить себя? — Конечно, разница есть. — Ну, для человека, который побывал на грани смерти больше, чем когда-либо хотелось, это не так уж и увлекательно. Больно, одиноко и чувствуешь бессилие. Это часть жизни, и все через это проходят, но интересоваться этим, блять, не стоит. Дазай издаёт тихий хмык и позволяет тишине затянуться. Может быть, он прав, и Чуя глупее, чем он думает, потому что убеждает себя поверить, что это всё. Инквизиция закончилась. Как будто Дазай когда-нибудь позволит оставить последнее слово за собой. — Тогда давай, — решительно предлагает он. — Серьёзно? — Чуя не может не огрызнуться. — По-твоему, я шучу? Скажи мне. Открой мне свою заёбанную душу, Чуя, чтобы я мог понять, стоишь ли ты всех этих надоедливых, удушающих эмоций или нет. Он глубоко вздыхает и прижимает ладонь к щеке. — Это не просто убежище. Я купил это здание через несколько дней после твоего отъезда и планировал отдать его тебе, как только ты вернёшься. — Стакан выскальзывает из рук Дазая и разбивается. Чуя смотрит на него, затем на Дазая и пытается встать, чтобы убрать осколки, но Дазай останавливает его одним движением пальца, молча заставляя его продолжать. Что он и делает, осторожно, не сводя глаз с его лица. — Потому что я... действительно верил, что ты будешь отсутствовать жалкую неделю или две. Потому что хотел, чтобы ты вернулся. И я знал, что ты меня возненавидишь, знал, что поссоримся — или даже хуже, и я знал, что всё будет не так, как раньше, но всё равно хотел, чтобы ты вернулся. — Он издаёт небольшой смешок. — Хотел твоего возвращения в тот момент, когда увидел, как Ода уезжает. Дазай ждёт ещё слов, но когда их их больше нет, он молча кивает, тянется за ещё одним стаканом... и швыряет его на пол. — Да ты издеваешься, — бормочет Чуя себе под нос, поднимаясь на ноги. — Дазай. Но Дазай не слушает. На этот раз он берёт миску, достаточно глубокую для салата, и швыряет её в стену, где она разбивается с оглушительным грохотом, отражая пульс в ушах Чуи, когда он своей способностью отталкивает осколки, а затем дёргает Дазая за рукав свитера, пока его тусклые, расфокусированные глаза наконец не устремляются на него. — Что, твою мать, с тобой не так!? — Что со мной не так? — отвечает Дазай, его голос устрашающе пронзительный. — И это ты продолжаешь говорить мне, что я сломленный, веду себя как ребёнок и... — Я имею в виду, нахуя ты разрушаешь собственную кухню?! — Потому что... — Его грудь тяжёло поднимается и опускается. — Потому что есть одна вещь, она... пожирает меня изнутри, и если ты не дашь мне разрушить что-нибудь прямо сейчас, я попытаюсь избавиться от неё более радикальными средствами, которые тебе не понравятся, так что... Так что... Не находя слов — или что делать на самом деле, Чуя отходит в сторону и смотрит, как тот распахивает шкаф и даже не удосуживается вынимать посуду одну за другой. Он просто опрокидывает его взмахом руки. Но как человек, которому пришлось избежать катапультирования себя в космос, уничтожив кучу пустых бутылок, Чуя не в состоянии судить. — Господи, как я тебя ненавижу, — восклицает Дазай, хватаясь за кастрюлю и разбивая её о шкаф, задев и его тоже. — Ненавижу за то, что влюбил меня в себя, чтобы я захотел остаться! Ненавижу за то, что дал мне ложные обещания! Ненавижу за то, что не дал ни минуты на объяснения! Ненавижу за то, что заставляешь чувствовать себя так! Ненавижу это чувство! Это ужасно! Зачем кому-то добровольно идти на это!? (Ода крутит ключи в замке, открывает дверь и останавливается, когда слышит поразительно громкий крик Дазая, сопровождаемый хором разбитого стекла. Мгновением позже к грохоту присоединяется голос Накахары Чуи. Сжав губы, Ода обдумывает варианты. Прервать конфликт или всё-таки принять предложение Акико остаться ещё на несколько часов? Больше грохота. Больше криков. Больше осколков. Ода снова выходит из квартиры. Его рука лезет за телефоном, чтобы позвонить.) — Можно мне сказ... — Нет, закрой рот! Всё, что может сделать Чуя, — это прислониться к стене подальше и помассировать висок, надеясь, что головная боль, которую он чувствует, не усилится. Однако, учитывая весь этот шум... ему не повезёт. — Ненавижу — ай! — Дазай жалобно скулит, мгновенно отступая назад после попытки сделать шаг вперёд, но вслед за этим издаёт ещё один болезненный вопль. — Ай, ай, ай, ненавижу боль, чёрт бы побрал... Вздохнув, Чуя способностью поднимает безбожное количество осколков, затем подталкивает стул ногой и заставляет Дазая сесть на него, в то время как водопад жалоб продолжает литься из-за рта того. — Хотя бы надеть ебаную обувь перед тем, как решишь сыграть в Халка, или подходящие носки, — бубнит Чуя, опускаясь на одно колено, чтобы вытащить осколки из ноги Дазая. — И это я тупой. — Ты тупой, — огрызается Дазай, совершенно не благодарный за помощь. — И это всё твоя вина. — Ты просил сказать правду! Что? Перестань двигаться хотя бы на одну чёртову минуту, — рычит Чуя. — Или ты хочешь заразиться всякой хернёй и потерять ногу? — Она вырастит снова! — Ты не ящерица. Сверху доносится громкий вздох. — Йосано вернёт её обратно. — С твоей-то способностью? Вряд ли. — Есть способ использовать дар на мне. Если я умру на несколько секунд. Нахмурившись, Чуя поднимает на него взгляд. — Хочу ли я знать, откуда ты это взял? — Нет. — Нога в его руке нетерпеливо трясётся. — У тебя фут-фетиш? Поторопись. — Я не... — Не считая нужным закончить предложение, он просто сосредотачивается на том, чтобы вытащить из стопы последний осколок. — Я бы кончил быстрее, если бы ты перестал дёргаться. — Кончил, — слышит он тихое эхо от Дазая. — У тебя даже секс быстрый. Но у тебя же ни с кем нет секса. Когда осколков больше нет, Чуя мягко опускает его ногу на пол, прежде чем встретиться с ним взглядом. — Если есть, что сказать, говори, пиздюк. Потому что я не собираюсь думать о том, чтобы заняться сексом с тобой, пока ты занят разгромом собственной кухни. — Только не говори мне, что крысе удалось вытрахать из тебя все фетиши, — тихо фыркает Дазай и прижимается ногой к колену Чуи, пока тот, ругнувшись, хватает его за лодыжку. — Что ты знаешь о фетишах? В последний раз я помню, как ты чуть не сошёл с ума, просто взявшись за руки. Втягивая щёки, Дазай хмурится. — Это подло, Чуя. Да, он знает. Но почему-то ни один из них не выглядит таким уж расстроенным этим. — Что посеешь то и пожнёшь. Дазай снова давит ногой на него, видимо, пытаясь свалить его с ног и заставить упасть. Но Чуя — мастер баланса, даже после Порчи. Ему приходится сидеть в кресле бывшего начальника. — Значит, тебе нравится злобный секс? Секс ненависти? Что-то вроде этого? Правда? Чуе приходится сдерживать ностальгическую улыбку, чтобы не спровоцировать Дазая ещё больше. Вопрос напомнил ему об их первых совместных месяцах. Встретившись с ним взглядом, Чуя отвечает: — Не против такого. Правда в том, что в современные дни ссоры скорее опустошают, чем выбешивают. Не как год назад, конечно. Но в этот раз его тело и разум действуют на двух противоречивых уровнях. Это не идеально, но всё равно работает. Дазай смотрит на него долгим, затяжным взглядом, прежде чем сделать неглубокий вдох. — Даже твой голос меня злит, — шипит он, несмотря на то, что снова скользит стопой по колену Чуи и медленно двигается выше по бедру. — Всё в тебе вызывает у меня желание разбить посуду. Я был в полном порядке, не сталкиваясь ни с чем из этого, но ты... — он подчёркивает свои слова, прижимая пальцы ног к промежности Чуи. — Сломал мне мозг. Чуя старается не закрывать глаза от этого давления, и это не осторожное выражение упрямого смирения на лице Дазая слишком очаровательно, чтобы его упустить. — Ты когда-нибудь задумывался о том, что то, что ты чувствуешь: гнев, боль, ебаная ярость — хорошие вещи? — Чем это даже отдалённо хорошо? Я чувствую, что не могу дышать. Как будто я... — Он замолкает и снова бросает на Чую гневный взгляд. — Что-то настолько ужасное не может быть хорошим. — Со временем становится лучше. Ты научишься к этому привыкать. Дазай корчится. — Мне просто нужно научиться с этим справляться. Так ты думаешь? — Дазай, — упрекает он, но не в силах сдержать улыбку. — Просто... ты знаешь, что всё казалось во многом больше и длиннее, когда ты молод? Потому что переживаешь это впервые. Первый порез на колене ощущался так, будто кто-то разрезал тебя на части. Первая ссора с друзьями — как будто наступает конец света. Тебе больно, и поскольку тебе не всё равно, теперь это кажется самой болезненной вещью на свете. — Чуя делает паузу, обдумывая следующие слова. — Не думаю, что сломал тебе мозг. Может, сердце, да. — Он кривится. — Но не мозг. Не из-за него ты чувствуешь себя так дерьмово. Но ты просто чувствуешь. Ты не сломлен или разбит. Ты... человек. Долгое время Дазай просто пялится на него. Затем выражение на его лице меняется на обиженную гримасу. — Безусловно, это самая глупая вещь, которую я когда-либо слышал от тебя, а ты говоришь много глупостей. Как будто хочешь, чтобы меня вырвало. Чуя вздыхает. — Я сдаюсь. — Так-то. Я засуну ногу тебе в рот, если мне придётся услышать хоть ещё одно слово об этом. — Я могу придумать что-нибудь получше. Дазай сузил глаза. Чуя отвечает ему спокойным взглядом, потому что они оба чертовски хорошо знают, что он имел в виду секс. — Если настаиваешь, давай. Что угодно, лишь бы тебя заткнуть. В его голове тысячи опровержений, и он позволяет им всем умереть на языке, потому что это, по крайней мере, что-то, что он может дать Дазаю. Чуя не может дать титул, не может дать всю правду, не может дать руководство, как справиться со своим гневом или волшебный эликсир, исправляющий прошлое, но Чуя может ему дать самого себя. Своё тело. Что-то, что можно использовать, чтобы почувствовать себя лучше. Поэтому он продвигается вперёд на коленях, не сводя глаз с бурного взгляда Дазая, приковывающего его к полу под собой, и кладёт руки ему на бёдра, чтобы нежно развести их. Нога, которая давила на его собственный член, отстраняется, но всё нормально. Сейчас не о нём. Грудь Дазая вздымается чаще, чем раньше, когда Чуя скользит пальцами к его штанам, расстёгивая и одёргивая молнию ровно настолько, чтобы ничего не мешало. И как бы он ни старался, осознание того, что для Дазая это всё ещё так незнакомо, и что когда ему отсасывают, он очевидно напряжён, пытаясь казаться уверенным в себе, даже если чертовски чувствителен, — посылает по спине Чуи волну дрожащего тепла. Потому что, как бы сильно всё не изменилось за последние девять месяцев, если Дазай, возможно, целовал чьи-то губы или разделял постель с кем-то другим, руки Чуи и он сам по-прежнему единственные, кто когда-либо мог прикасаться к нему вот так. И наверное, он понимает, почему связь с Фёдором и Йосано так нервирует Дазая. Просто секс или нет, но есть что-то приятное в том, чтобы прикасаться к нему, чтобы сделать хорошо, и чувствовать, как он дрожит, с трудом дыша. В этом есть что-то интимное, и это что-то усиливается от осознания того, что он всё ещё может стать первым и единственным человеком, который сломит Дазая всеми существующими приятными способами. Чуя обхватывает его член, полутвёрдый ещё до того, как они это начали, и не может устоять перед необходимостью бросить на Дазая самодовольный взгляд. — «Если настаиваешь», да? — Тебе сказали заткнуться. — Дазай шипит в ответ, грубо запутывая пальцы в рыжих волосах, с предупреждением. Ну, это можно сделать. Заткнуться. Он не удосуживается тянуть дольше, чем необходимо, зная, что не этого хочет или нуждается Дазай здесь и сейчас, поэтому после нескольких поглаживаний, из-за которых, тем не менее, член дёргается, Чуя укладывает одну ладонь ему на бедро, а другой обхватывает по длине и опускается ртом вниз. Звук, который издаёт Осаму, резонирует до его собственного члена, пульсирующего за тканью брюк. Чуя игнорирует это, предпочитая сосредоточиться на ощущении Дазая во рту, пылкого, дрожащего и твердеющего с каждым выдохом Чуи через нос. Ему это нравится: Чуя может ощущать и понимать это самым интимным образом. Пальцы Дазая сжимаются и разжимаются в его волосах, как будто он даже не осознаёт своих движений, затем заикающе вдыхает, когда Чуя тянет губы вверх по стволу, крепко сжимая, затем снова опускается, скользя пальцем вниз и добираясь до яичек. — Н-намного лучше... — хрипит над ним Дазай, — ...когда ты молчишь. Иронично слышать эти слова от человека, который самый большой говорун, если сравнивать их, но на данный момент Чуя в буквальном смысле проглатывает это. Он поднимается губами вверх, пока не охватывает лишь головку, с нежностью посасывая её и погружаясь кончиком языка в щель, играясь, чтобы затем поднять взгляд и встретиться с широко раскрытыми карими глазами. Немного подвигаясь, в своём положении он кивает — даёт Дазаю разрешение действовать, как заблагорассудится. Он не уверен в факте того, существует ли всё ещё связь между ними, но не смотря на это, намёк быстро доходит, или же это Чуя действительно хорошо умеет своим телом донести слова без того, чтобы их произносить вслух, но Осаму, моргнув пару раз, с трудом сглатывает. Затем его рука обхватывает его затылок и осторожно жмёт к члену, глубже насаживая на себя. И Чуя не сопротивляется. Прошло достаточно времени, чтобы в голове помутнело от нехватки воздуха в лёгких и пьянящего тепла, которое оседает на нём, словно пыль, когда он теряет контроль и позволяет кому-то другому взять вверх на какое-то время. Ненадолго, потому что Дазай близко. Это можно почувствовать по крошечным резким, быстрым толчкам бёдер, трахающих его рот. Он распаляется с каждым движением, и по тому, как его член дёргается, когда Чуя сглатывает вокруг него со стоном, потому что Дазай звучит над ним вот так, запыхавшийся и шумный, с прерывистым вздохом он заикающе скулит. А затем... — Твою мать, вот так, да... — Чуя перед ним сам беспорядок: глаза горят горячими непролитыми слезами, подбородок мокрый от слюны, а губы онемевшие, яркие, но когда голос Дазая обрывается в серию беззвучных хрипов, его пальцы так и цепляются за рыжие волосы, но больше не давят. Только бёдра продолжают толкаться ему в рот, вся нежность и неуверенность теряются в погоне за оргазмом. Затем он издаёт самый искажённый, красивый звук, и он замирает внутри Чуи, прежде чем излиться. Со стоном тот сглатывает, как сумасшедший, помешавшийся на том, чтобы слизать его сперму до последней капли, досуха, заставить почувствовать себя хорошо, лучше, да каким угодно, вместо того, что Дазаю пришлось пережить за последние девять месяцев. Чуя останавливается только тогда, когда слышит над собой возбуждённый скулёж, а его волосы на затылке сжимают в кулак, чтобы оторвать от себя. Внезапный прилив неограниченного воздуха и пустоты заставляет Чую ахнуть, даже когда он ловит чужой взгляд и удерживает его, высунув язык, чтобы убедиться, что проглотил всё до последней капли. — О господи, — устало, но удовлетворённо вздыхает Дазай. — Какая шлюха. Чуя может только закатить глаза, сосредоточившись на том, чтобы надеть на Дазая штаны и застегнуть их. — Ты был не против этой шлюхе. — Единственный ответ, который он получает, — это снова вздох, поэтому он смотрит на него. — Стало лучше? — Нет. — Однако, Дазай, выдохнув, скрещивает руки на груди и скрещивая ноги. — Или не знаю. До сих пор хочется крушить. Чуя похлопывает его по бедру и встаёт на ноги, слегка поморщившись. Оглядываясь назад, можно сказать, что эта поза не была разумной идеей для утомлённых костей его тела. — Не всегда нужно знать, что конкретно ты чувствуешь. Важно просто чувствовать. Некоторое время Дазай ничего не говорит. Выхватив из-под раковины ведро, Чуя начинает собирать туда осколки стекла. Это нормально. Он справится с его молчанием. Справится с гневом, который слишком долго кипел под его кожей и гнил, потому что факт того, что Дазай, по крайней мере, подпускает его к себе сейчас, означает, что что-то изменилось, даже если цель на его спусковом крючке — это Чуя. Он может с этим справиться. Не всегда, но сейчас, в этот самый момент времени он может. Дазай подаёт голос только тогда, когда Чуя возвращается на кухню, вооружившись пылесосом. — Ты реально намериваешься играться в домработницу? — Ну, не вижу в ближайшее время вероятностей того, что ты поднимаешь зад, чтобы убрать бардак, который ты же и учинил, так что... — Он пожимает плечами. — Люблю ходить, знаешь ли, без куска стекла в моей ноге. Дазай дует губы, затем поднимает ноги на стул, чтобы не мешать. Спасибо и на этом. Если честно, это была самая жаркая минута с тех пор, как Чуя в последний раз пользовался пылесосом или... вообще убирался, несмотря на то, насколько занят он был на работе. Он старается поддерживать порядок хотя бы в своей спальне, но даже это иногда оказывается трудной задачей. До Дазая он нанимал в свой пентхаус бригаду клинеров из мафии. А после Дазая именно Ода содержал дом в порядке, хотя Чуя говорил ему, что это не входит в его должностные обязанности. («Нет, но если я буду здесь жить, то я буду способствовать», — всегда был такой ответ). Как ни странно, именно Достоевский взял на себя подобную роль впоследствии — и он делает это до сих пор, когда обитает в городе. Для русского мафиози он на удивление домашний и чистоплотный человек. Готовит. Убирает. Чинит. Это как иметь приятеля, мать, отца и разнорабочего в одном лице. Полезный. Но теперь, когда Чуя занимается уборкой впервые за несколько месяцев, он понимает, как это расслабляет. Медитация. А также утомляет, но не так как Порча. Может быть, думает он, выключая пылесос с удовлетворённым вздохом, ему следует убираться почаще. Использовать это как терапию, которая и полезнее, и дешевле. Похлопывание по плечу выдёргивает его из размышлений и возвращает в реальность, когда он убирал за парнем, который нравится ему, потому что тот истеричка. — Так это моя квартира, да? — спрашивает Дазай, обещающий многое, но ничего хорошего. Чуя избегает смотреть на него, возясь с пылесосом. — Да... — И я могу делать, что хочу. Правильно? — Я только убрался. Если ты планируешь разрушить её снова, тогда это всё на тебе. — Это не лёгкая атлетика. Чуя должен перестать всё время делать поспешные выводы. — Да, делай, что вздумается, — соглашается тот со вздохом. — И что? Дазай отвечает блестящей улыбкой и кивком головы в сторону дивана в гостиной. — Для начала. Мне не нравится, как он... стоит здесь. Чуя хмурится. — Это, блять, диван. Чем ещё ему заниматься? — Я хочу, чтобы он стоял во-он там, — говорит Дазай, игнорируя его и указывая на соседнюю стену, обращённую к дверному проёму, а не к телевизору. — Ты сломаешь себе шею от того, что будешь всё время вытягивать её, чтобы... — Чуя замолкает, когда игривость Дазая медленно выветривается во что-то холодное и вызывающее. Это напоминает ему о том, что изменилось не многое. Не то чтобы он ждал чего-то взамен. В конце концов, это было лишь небольшое извинение. Одолжение. Предложение, как угодно. Но не торг. Одного властного взгляда, скользящего по нему, хватает на то, чтобы заставить его не пререкаться. — Ладно, — бормочет Чуя, подходя к дивану. — Но я не хочу слышать ни слова, когда ты поймёшь, какое это дерьмовое решение в плане дизайна интерьера. — Я забыл ту часть, где спрашивал твоё мнение... Ох, обожди! Я и не спрашивал. Какая сволочь. Для Смутной Печали достаточно легко передвинуть диван, и если это порадует сучьего халявщика, то хрен с ним. Чуя позволит ему принимать столько плохих решений, сколько он пожелает. И Дазай в действительности готов к этому. — Следующее — библиотека! — объявляет он, как только Чуя закончил. За исключением того, что его доводы в пользу перемещения нескольких стеллажей, заполненных книгами, ещё более абсурдны, чем его предыдущая просьба: «Хочу, чтобы книги, которые мне нравятся, были ближе к двери, а те книги, которые нет, — подальше». — Ты делаешь это ради того, чтобы побесить меня? — спрашивает Чуя позже, опираясь руками на бёдра, лёгкие горят сильнее, чем хотелось бы. — Чтобы придираться ко мне и... почувствовать себя лучше? Прислонившись к одной из упомянутых стеллажей, Дазай даже не удосуживается поднять взгляд, вместо этого пристально рассматривая свои ногти. — Ты в самом деле ноешь из-за лёгкой работки по дому? Чуя смыкает губы. — Не говори мне, что ты каким-то образом потерял всю свою выносливость и силу, о которых так любил трепаться, — продолжает Дазай, широко раскрыв глаза и с притворным удивлением глядя на него. — Что, кресло Босса не даёт тебе времени на тренировки? — Единственная тяжёлая работа, которую я делаю, — это потакать твоему эгоизму, — парирует Чуя. — Ну, в таком случае, я подумывал украсть очень красивый комод в кофе-шопе внизу. — Он вскидывает бровь. — Готов к этому? — Да как нехуй делать. Вообще-то, проблема присутствует. Или, ну, проблема последующих пяти запросах, столь же бессмысленных и физически сложных для любого нормального человека. Это не изнуряет, просто утомительно. Сейчас использовать способность истощает его больше, чем что-либо ещё, поэтому Чуя придерживается строгих правил, когда использовать её, а когда нет. Не каждая битва требует Смутной Печали. Конечно, не каждое обыденное занятие, как бы Чуя не привык к удобству. Не всё даже требует помощи Чуи. У него достаточно подчинённых, которым можно доверить работу. Но это Дазай. И Дазай явно пытается доказать свою точку зрения, потому что знает, что что-то не так. Что бы он ни хотел услышать, Чуя не расскажет. Поэтому он поднимает шкаф, который Дазай хочет видеть в своей библиотеке, и снова убирает его, когда ублюдок решает, что тот всё-таки не вписывается в цветовую схему комнаты. Он переставляет его в спальне к другой стене, затем кровать, затем снова шкаф. Меняет столы в офисе и библиотеке опять же. Убирает микроволновку, потому что она «воняет», заказывает новую, ярко-розовую, которая режет глаза, но не Чуе разогревать в ней еду. Он прикрепляет к стене пустую бутылку сакэ в качестве «украшения». Меняет лампочки. Делает всё, о чём просит Дазай, потому что тому нужно побыть упрямым бараном. Конечно, ему придётся сбросить половину слоёв одежды, потому что он весь вспотел и чувствует явные признаки надвигающейся вспышки боли, всегда подкрадывающейся к нему либо ночью, либо утром, и ему приходится стиснуть зубы, чтобы пережить это в последний час, но небольшая боль и усталость не помешает ему прожить свою жизнь. Его тело работает на более низком уровне, чем раньше, но это не означает, что он уже не тот или что должен объясняться перед Дазаем или кем-то ещё. Всё в порядке. Не то чтобы Дазай облегчал ему жизнь, даже после трёх часов этой бессловесной игры. — Хм, Чуя всё хорошо? Ты какой-то бледный. Из Чуи вырывается приглушённое оскорбление, когда он плюхается на диван в гостинной, поднимая одну руку и прикрывая ею лицо, чтобы маленький ублюдок не пялился на него. — Твоя испепеляющая личность высосала из меня всю энергию, — бубнит он в конце концов, уже чувствуя, как знакомые следы сонливости разлетаются в его теле и тянут к бессознательному состоянию. — Только одиннадцать, — слышит он голос Дазая, уже ближе, чем до этого. Рука касается его бедра, даже с нежностью, но Чуя едва чувствует её из-за онемения, охватывающего кости. — Ты что, стареешь? — У меня завтрашним утром встреча, — бормочет он после четвёртого зевка за последние пять минут. — Знаешь, что сделало бы твои мечты ещё прекраснее? — ... — Чуя. — ... — Чуя? — Дазай тычет его в лоб. — Это был бы я. Алло? Эй, Чуя? Но Чуя уже крепко спит.