Цветок, плывущий в тёмной воде

      Есть поганая порода людей, которым без слёз не вкусно. Таким надо, чтобы им обязательно давали только через «не хочу». Берут силой, когда вполне могут соблазнить, покупают, когда можно ухаживать… Если вдруг партнёр с ним по своей воле, такой человек обязательно выяснит, что терпеть не может делать его любовник, и будет настаивать именно на этом, даже если раньше не испытывал к подобным практикам ни малейшего интереса. Таким типам охота не столько трахаться, сколько угнетать. Я сперва думал, что наш Лэ Ян из таких, но надежды не оправдались.       А вот Третий Принц полностью соответствует ожиданиям. Обладатель яркой внешности, он чем-то напоминает Хуа Чена, но сходство примерно, как у Се Ляня с Ци Жуном, — словно копия, которую изготовил человек с более-менее прямыми руками, но совершенно без художественного вкуса. Вроде, сразу понимаешь, что пытались изобразить, но как-то так всё неизящно, негармонично и грубо, что выглядит пародией. Тем не менее, в мире смертных мужчина с такой внешностью, дополненной положением в обществе, вообще не должен пользоваться принуждением. Однако мы имеем то, что имеем.       Этот человек, развязный, с размашистыми манерами хозяина жизни, впился в Повелителя Ветров хищным взглядом, как только увидел.       Разумеется, Ши Цинсюань был звездой этого вечера. Сочетание внешней красоты (подчеркнутой пикантными «аксессуарами», что подарил ему Лэ Ян перед самым началом приёма), изысканных манер и весёлой живости характера никого не оставило равнодушным. Даже я сам, прислуживая гостям в виде Сана и немой девушки Юйлань, несколько раз ловил себя на том, что засматриваюсь на грацию его движений и слушаю звонкий смех, забыв об обязанностях – что уж говорить об обычных людях.       Наверное, если бы не моя провокация, этот званый ужин мог существенно повысить популярность господина при дворе. Ши Цинсюань в этом смысле сокровище – заранее навёл справки о каждом из гостей, всем подал их любимые блюда, каждому сделал уместный комплимент… Всегда поражался этому его таланту расположить людей к себе. Мне кажется, секрет в том, что он искренне любит радовать других и не ждёт ничего взамен.       Вскоре его стараниями немного развеселился даже угрюмый Лэ Ян, который белым коршуном вился вокруг А-Фэна, отгоняя Третьего Принца. Стоило монаршей особе взять курс в сторону бывшего небожителя, на его пути моментально возникал хозяин поместья с очередным необычайно важным разговором.       Весёлый Хер ни на секунду не терял бдительность, поскольку уже изрядно хлебнул уксуса, проморгав момент, когда принц при знакомстве цапнул Ветра за руку якобы для приветствия, а сам тискал его пальцы и вожделенно разглядывал синяки, ни на миг не обманувшись касательно их происхождения. Ши Цинсюань, конечно, безукоризненно держал лицо, но любому, кто его знает, было очевидно, что он чувствует себя не в своей тарелке. Черт, да даже мне захотелось прописать нахалу в табло, даром, что мы сейчас по одну сторону баррикад – настолько похабным получился этот жест. Лэ Яну, разумеется, мигом сделалось дурно при виде этой сцены, он буквально потемнел от гнева, однако сумел сдержаться: церемонно отобрал руку А-Фэна у захватчика, поцеловал кончики пальцев и попросил наложника проконтролировать дела на кухне. Ши Цинсюань поклонился Третьему Принцу, скороговоркой произнёс приличествующие любезности и с видимым облегчением удрал.       Исправив оплошность, Лэ Ян напрягался остаток вечера, зорко следя, чтобы нежелательный элемент не вступил больше в контакт с нашим другом. Тот как-то инстинктивно понял, что от королевской особы лучше держаться подальше, чем сильно облегчал господину задачу.       Ясное дело, их удача не будет вечной. Сразу было понятно, что принц рано или поздно доберётся до желанной игрушки. А действия Весёлого Хера лишь подогрели его интерес — если так берегут, значит, и впрямь нечто ценное.       Остаётся только ждать.       Я почему-то тоже нервничаю, хотя сам всё это затеял. Ужасно не хочется, чтобы этот урод трогал Ши Цинсюаня – сам не знаю, с чем это связано. Наверное, у меня просто давняя аллергия на подобных типов – одним своим видом вызывают нестерпимое желание крошить их в капусту.       Однако рефлексировать некогда – проклятые гости замотали меня поручениями, обе мои аватары носятся с места на место, сбиваясь с ног. Я столь загружен, что не сразу реагирую, когда начинает звучать музыка.       Вернее, музыка звучит давно – Ши Цинсюань заранее распорядился приготовить инструменты. Среди гостей собралось немало образованных господ, поднаторевших в музыкальном искусстве, которым было бы приятно блеснуть талантом и заодно развлечь публику, поэтому приятные мелодии порхают в павильоне одна за другой.       Привыкнув к звуковому фону, я не сразу узнаю ту самую – просто машинально отмечаю нечто знакомое…       А потом встаю, словно громом пораженный, едва не налетев на кого-то из придворных.       Это же «Колыбельная костяного дракона»! Моя музыка, я написал ее!       Разумеется, исполнять может только Ши Цинсюань – единственный из живущих, кому довелось это слышать.       Лишь один раз я сыграл её, столетия назад, в тот день, когда с ужасом обнаружил, что не могу вспомнить лица родных. Какие-то силуэты, отголоски, жесты – лишь немногое осталось в памяти, а ведь я последний, кто помнил, что мои любимые люди существовали на свете. И тоже начал забывать… Мне так отчаянно хотелось поделиться, чтобы ещё хоть кто-то о них услышал, кто-то знал, что они вообще были, а не приснились мне. Конечно, я не мог говорить, и потому сыграл тому, кто хотел слушать, эту мелодию, которая родилась, когда долгими холодными ночами в похожем на склеп дворце пальцы рассказывали струнам гуциня о моей тоске и бесприютности.       И сейчас, спустя столько лет, услышав всего один раз, Повелитель Ветров безошибочно воспроизводит каждый аккорд.       Струны под его пальцами повторяют песню, что пела мне в детстве мама, когда я болел; вспоминают смех отца и тепло его рук; слова, что я шептал любимой; запах леденцов, которые обожала сестра… Струны поют о том, как я выл, баюкая их безжизненные тела, в безумной надежде докричаться, найти хоть искорку жизни, хоть каплю надежды; о том, как возвращался в опустевший дом, где больше некому ждать… О горе и голоде... О страшном гневе, который рождается в бессилии…       О том, как на вершине горы Тунлу, с ног до головы покрытый кровью и грязью, двенадцать лет не видевший дневного света, я стоял неподвижно, подставив рассветным лучам ладони и лицо, и всё не мог перестать плакать. Как ласковый ветер стирал с моих щёк слезы, прогоняя запах крови и смерти, принося аромат утренней свежести и солнца… И тепло, почти забытое тепло.       Ветер касается струн, и в его прочтении песня звучит так невесомо – светлой печалью и беспредельной нежностью. Моя печаль, моя нежность…       Мне хочется целовать его пальцы за то, что они всё запомнили. Мне хочется дать ему оплеуху за то, что он играет это на потеху толпе.       Хотя нет, не толпе – взгляды Ши Цинсюаня красноречиво говорят, что музыка предназначена лишь для одного человека. Среди притихших в восхищении гостей он стоит белоснежным изваянием, и выражение его лица невозможно прочесть. Но он знает, точно знает, что это всё для него. Моя музыка – для другого. Боги милостивые, как же больно… — Кто автор этой прекрасной мелодии? – вопрошают слушатели, когда последний аккорд смолкает. — Не знаю. Услышал где-то – уже не помню, где именно, – Ши Цинсюань дословно повторяет ложь, которую я когда-то сказал ему самому в ответ на тот же вопрос.       Я выхожу прочь, прячась в коридоре, и тихонько сползаю вдоль стены, потому что ноги уже не держат. Вот и выворачивай после этого душу наизнанку. Он играет для другого – даже когда знает, о чём эта музыка. Скажите мне после этого, что он не заслужил мести.