Цветок, плывущий в тёмной воде

      Ненавижу проклятую гору. Я обещал себе, что ноги моей больше не будет на склонах вулкана Тунлу, но кто же знал, что всё вот так повернётся. Старина Хуа ещё раньше меня преодолел этот страх – даже представить боюсь, каких усилий ему стоило вернуться, да и ещё изображать перед принцем, что всё в порядке.       Наверное, лишь я один знаю, насколько на самом деле его травмировала эта история – и то по чистой случайности.       Это произошло в те времена, когда Хуа Чен уже стал князем и вовсю строил Призрачный город, а я был простым демоном, с нетерпением ожидающим нового пробуждения горы, чтобы добыть силы для мести. Градоначальник благоволил талантам и собирал вокруг себя наиболее способных демонов, если те умели прилично себя вести. Меня тоже приметили, и я стал одним из служащих Дома Блаженства – ничем не примечательным, надо сказать. Мы с князем не общались лично, он вряд ли выделял меня среди прочих, но я смотрел, слушал, учился. Тогда я уже знал, кто мой враг, и какая сила нужна, чтобы с ним совладать. У Хуа Чена она была, и я намеревался обзавестись такой же.       В тот вечер была сильная гроза. Проходя мимо покоев градоначальника, я неожиданно для себя услышал детский плач. Сдавленный, захлебывающийся и очень горький.       «Вчера хоронили ребенка, и так он заплакал, что даже созвали собак заглушить его плач»…       И никто словно не слышал этих рыданий. Я понимал, что мы тут все демоны, но не может же быть настолько безразлична чужая боль. В общем, на свой страх и риск я заглянул в комнату и обнаружил в постели Собирателя Цветов бледного черноволосого малыша лет восьми, почти раздетого, спящего беспробудным сном и плачущего во сне. Я всё никак не мог понять, что здесь делает ребёнок, ведь людей Хуа Чен никогда не ел. Зачем ему понадобился этот мальчик?       Каюсь, я тогда очень плохо подумал о старине Хуа – ведь ребёнок лежал в его постели, весь в слезах и практически без одежды. Самого князя, естественно, поблизости не было, и я решил, что пусть он меня потом хоть в кипятке утопит, но мальца я отсюда заберу.       Рассудив, что проще всего будет вынести его спящим, я стал думать, как успокоить парнишку – если он продолжит так рыдать, мы даже до поворота не дойдём. А мальчик всё захлебывался слезами и повторял что-то про гору. Про кровь, пепел, про сгоревших людей, про темноту и холод, просил кого-то забрать его, бормотал что-то про глаз и жаловался, что больно… Тогда я ещё не знал, о чём речь, но скоро мне предстояло выяснить.       По наитию я прижал дрожащего малыша к себе и стал баюкать, напевая мамину колыбельную. Вспомнилось, как я, в бытность мелким дурачком, рассказал сестрёнке страшную историю о том, что в местной речушке возле Богучань водятся огромные сомы, которые могут ухватить за ногу переходящего реку ребёнка и утащить на дно – им такое вполне по силам. Съесть добычу сом не сможет – погибнет сам и утопит жертву, потому что у этих рыб так устроено горло. Схватив что-то, они уже не смогут отпустить, даже задыхаясь. Мне этот бред показался забавным, но сестра ужасно испугалась вредной рыбы, которая готова утопить кого-нибудь просто из любви к искусству, хотя ей самой от этого ни радости, ни пользы. Сестрёнке всю ночь снились кошмары, и я, чувствуя себя страшно виноватым, сидел рядом и принимался тихонько петь ей, когда она начинала беспокоиться – это удивительным образом срабатывало.       Сработало и в тот раз. Надрывный плач постепенно перешёл в тихие всхлипы, а потом и вовсе сменился мирным сном. Я уже собирался уносить мальчишку прочь, как вдруг, совершенно не ощутив перемены, обнаружил у себя на руках непревзойдённого князя демонов собственной персоной. Спящего, почти нагого, с повязкой на глазу – в те времена он не появлялся на людях в истинном облике, и я понятия не имел об этой его особенности.       У меня от испуга вся жизнь перед глазами пролетела.       «Ёлки-палки, как неловко получилось, – подумал я тогда. – Сейчас градоначальник проснётся, обнаружит, что я его голого обнимаю, и плакала моя карьера кровавым дождичком!»       Поэтому я продолжил баюкать старину Хуа, напевая колыбельную, потом, убедившись, что он спит довольно крепко, положил его на кровать, накрыл одеялом и на цыпочках удрал, радуясь, что унёс ноги.       Я и по сей день не знаю, помнит ли Хуа Чен ту ночь. Впоследствии он продолжал не замечать меня, пока я не прошёл через горнило горы Тунлу, и мы не стали ровней. Я рассудил, что ему, такому гордому и бесстрашному, было бы неприятно узнать, что кто-то видел его в момент уязвимости, поэтому так никому и не рассказал об этом случае, даже самому старине Хуа.       Неплохо бы помириться с ним – в нашу последнюю встречу я и вправду вёл себя как мудила.       Не вняв предупреждению, которое послала мне судьба, я отправился на гору Тунлу, едва уловив зов. Небожители тогда здраво решили, что второго Хуа Чена им не надобно, и потому выставили богов войны на всех подступах к вулкану. Я пришёл той дорогой, которую охранял Фэн Синь, и привёл с собой воду – это было в разгар моей близкой дружбы с водными гулями (которые со мной почему-то дружить не хотели). Бог войны ничего не успел предпринять – беднягу просто смело. И так было с каждым, кто встал на пути моей мести.       А уже на горе начался ад. Воскресив в себе ту чудовищную ярость, что когда-то стала причиной моей смерти, я крушил всё вокруг, рвал зубами плоть, поглощал чужие жизни, души, силы… Каждый раз пропуская через себя их судьбы, пережив сотни трагедий, превративших этих людей в монстров – они все так и остались со мной, я унёс их в своём сердце.       «И тот, кто мучился болью, тот будет мучиться вечно. И тот, кто смерти боится, её понесёт на плечах».       Двенадцать лет темноты. Двенадцать лет крови и пепла.       Я похоронил на этой горе остатки человеческого, я променял свою душу на способность убивать богов. Явившись на гору пусть и не очень живым, но всё же человеком, назад я пришёл странной рыбой, в которой мало что осталось от прежнего Хэ Сюаня.       Я думал, что мне не придётся возвращаться. Помню, однажды, в час очередного пробуждения горы, Пэй Мин, собираясь в дозор, принялся рассуждать – отчего бы демоническим князьям не сходить на гору по второму кругу. Они же, дескать, самые сильные – что им стоит ещё разок перемолоть в муку прочих претендентов и выйти тем же способом, каким пользовались в прошлый раз? Ну, чтобы конкурентов не было, да и богам сплошная польза. И нигде не жмёт человеку, что он сам даже жалкую заварушку на подступах ещё сто лет вспоминает с содроганием – так экстраполируй, блин, и ответь на свой вопрос. Как мне хотелось взять его за шкирку и закинуть в драный вулкан – словами не передать. Сам бы сходил. Только языком чесать – не мешки ворочать.       Я тянул до последнего. Хуа Чен был прав – мне ужасно не хочется обратно. Ему ли не знать, что мне иногда тоже снятся страшные сны.       Может, я слишком накрутил себя ожиданием, но в этот раз гора оказывается куда более приятным местом. Конечно, статуи из вулканического пепла по-прежнему наводят тоску, но вне кровавой бани горный пейзаж кажется достаточно обыденным и даже местами симпатичным.       А уж как греет мысль, что меня не будут опять пытаться раздавить между скалами… Я, кстати, научился превращаться в стаю ворон, именно когда эти три каменных скотоложца – Старость, Болезнь и Смерть – не давали мне проходу во время спуска. Я тогда настолько взбесился, навернув из-за них очередной круг, что меня от злости дезинтегрировало. Спасибо им, конечно, за полезный навык, но я бы и без подобных аттракционов разобрался рано или поздно. Поэтому у меня нет сил расстроиться, что эта поганая бригада больше не преследует гостей.       Однако на горе меня всё же встречают. — Вы что-то хотели, господин? – Когда я смотрю на Мэй Няньцина, в голове не укладывается, что он старше меня на много сотен лет. — Мне нужно повидать Его Высочество, – надеясь договориться мирно, я сохраняю вежливый тон, хотя очень хочется выдрать косу тому, кто не следит за пленником и позволяет ему шастать, где вздумается. — Его Высочество не принимает посетителей, – с сожалением в голосе говорит советник.       Ну, началось. — Вы прекрасно знаете, кто я такой, – устало произношу я. – И мы оба знаем: если мне надо пройти и увидеть Цзюнь У, я пройду, хочется Вам того или нет. Давайте пропустим ту часть пьесы, где я Вас бью и всё тут разношу к чертям, и Вы сразу отведёте меня к принцу, не тратя ни моё, ни своё время.       Мэй Няньцин оценивающе смотрит на меня с мягкой улыбкой, обдумывая варианты. — Ну, что ж, не могу отрицать Вашей правоты, господин Хэ, – наконец, вздыхает он с какой-то печальной нежностью, махнув рукой. – Следуйте за мной.       Пальцы у него почти такие же изящные, как у Ши Цинсюаня. Он деликатно касается ими ближайшей скалы, увитой диким хмелем, в ней открывается дверь, и мы начинаем осторожный спуск по освещенной настенными фонарями винтовой лестнице в глубины горы. Мне на миг вновь делается дурно от накатившего запаха подземелья, но я ничем не выдаю себя, тем более что внизу — там, куда мы идём — горит мягкий свет. — Я очень прошу по возможности не волновать Его Высочество, – смиренно произносит бывший советник. – Он пребывает в покое, и будет очень жаль, если Вы его потревожите.       Наплевать мне на покой этого козла. Если он трогает моего Повелителя Ветров своей аватарой, то я церемониться с ним не собираюсь. — Когда в последний раз Его Высочество покидал место заточения? – интересуюсь я чуть ядовито.       Мэй Няньцин бросает удивлённый взгляд через плечо. — Он не покидал его с момента заключения, насколько мне известно. У нас редко бывают гости – Се Лянь с супругом иногда заглядывают, пару раз были другие боги, но они просто передавали вопросы через меня, не встречаясь с принцем лично. Прочие на гору не допускаются, – звучит достаточно уверенно. — И он там всё это время один? – пытаюсь найти лазейку, через которую вершатся каверзы. — Уверяю Вас, Его Высочество больше не остаётся один.       Спасибо, теперь я понял, что безобразия творятся не по недосмотру, а при активном твоём содействии, дружочек. Если мои подозрения подтвердятся, я поимею тебя прямо на глазах у твоего принца.