i`m on the losing side

Если бы Юнги спросили, как всё это вообще случилось, он бы не нашёлся, что ответить. Ни тогда, ни потом, ни сейчас. Просто в один холодный день его размазало по Хосоку, размазало кроваво и с хрустом. Наверно, он мог бы оправдать себя тем, что в Хосока невозможно было не влюбиться: он был очарователен весь, с головы до ног, искренне улыбающийся, открытый и харизматичный. Но этого было недостаточно для того, чтобы быть «идеальным»: у Хосока не было десятка близких друзей, он был во многом забавно неуклюжим, а ещё часто сначала делал, а потом думал. Словом, он был обычным человеком, просто немного лучше, чем другие, и самым лучшим из всех, кого знал Юнги. Не сказать, что он растворился в Хосоке сразу, как они встретились. Даже не тогда, когда стали друзьями, и даже не после того смазанного пьяного поцелуя, нет. Хотя в последнее время Юнги всё чаще думал, что, судя по всему, он любил Хосока всегда «по-неправильному», просто не осознавал этого. А однажды осознал. Если быть точным, в самую обычную минуту их повседневной жизни, когда Хосок застегнул на нём до конца куртку, в которой тот буквально тонул, ругаясь, что быть таким идиотом к двадцати с лишним годам просто невозможно, ведь какой нормальный человек ещё будет так наплевательски относиться к своему здоровью. Юнги что-то невнятно пробурчал в ответ, смиренно принимая свою участь, как вдруг его как по голове приложили. Захотелось прижаться к чужим губам в требовательном поцелуе, не чтобы прервать поток упрёков, а просто чтобы горячо, до ужаса близко, и вообще чтобы на всю жизнь так. И повторного щелчка после этого уже не было: отключить навязчивые мысли с той секунды у него не получалось. Он смотрел на Хосока и не понимал, как мог игнорировать прежде желание прикоснуться к выделяющимся скулам, сжать эти тёплые руки в своих, зарыться носом в чужую шею, чтобы надышаться запахом чего-то безумно родного. Как мог не замечать бегущую в голове красную строчку, в которой каждое слово было посвящено тому, как же сильно он его, Хосока, хочет себе с головой, целиком. Это сводило с ума. Юнги был со своими чувствами один на один, и сбежать от них никак не мог: выбраться за пределы собственной черепной коробки было из разряда фантастики. Поэтому всё, что ему оставалось, это просчитывать каждый свой шаг и слово заранее, чтобы не сдать себя с потрохами, а ещё вглядываться и вглядываться, пытаясь понять, есть ли у него хоть какой-то шанс. Это было сложно: Хосок никогда не говорил о своей личной жизни с том самом смысле: нет, что касалось других его приятелей и одноразового секса (а иногда эти два объединялись), то он был вполне откровенен с Юнги, но в том и была загвоздка: это было всё. Ничего серьёзного с кем-то как будто не случалось, и Юнги всё гадал, как это возможно, перебирал в голове возможные причины и путался в собственных сомнениях. Хосок разрушил их все совершенно естественно для него самого и абсолютно безжалостно для Юнги. Ничего не предвещало беды, когда он вдруг умолк во время их обычного разговора, территорией которому послужила его собственная кровать и собственное же бедро, на котором покоилась голова Юнги. Всё проходило в лучших традициях их личной атмосферы, но тут Хосок заявил: — Слушай, я всё хотел у тебя кое-что спросить, но не знал, как начать. Ты не против? А на кивок ничего не подозревающего Юнги спросил в лоб: — Скажи, только честно, я тебе нравлюсь? Юнги мгновенно сел и с неохотой повернулся к нему лицом, медленно и не сразу: всё внутри него заметалось в противоречии. Чем он себя выдал? Что сделал не так? И что теперь говорить? Если б у Юнги был шанс отмотать время назад, он был врезал самому себе по лицу и рявкнул, чтобы тот не смел отвечать, как есть. Но в прошлом Хосок мягко взял его вдруг за руку, тепло и как-то по-интимному, и Юнги тут же в эту ловушку попал. Когда Хосок услышал утвердительный ответ, он отвёл мгновенно взгляд и вздохнул так тяжело, что Юнги понял: он допустил ошибку. Но сделать уже ничего было нельзя, поэтому он дальше он лишь сидел молча, не шевелясь, пока Хосок говорил: — Я знал, что это правда. Давно заметил, но поначалу не был уверен, что мне не показалось. Мне бы не хотелось, чтобы между нами возникла неловкость… Хотя, наверное, она всё равно будет, — он не к месту хмыкнул, и Юнги ощутил холодок по телу. — В общем, не знаю, как правильно объяснить, но я в отношения не умею. И чувства… не моё это, понимаешь? Я влюблён в танцы, в музыку, это моя страсть, вся моя жизнь, но на этом всё. На что-то другое я просто как будто не рассчитан. Ты самый близкий и дорогой для меня человек, и терять тебя я не хочу, но и давать какую-то надежду на то, что заведомо обречено на провал, не могу. Любой будет счастлив быть с тобой, я уверен, просто это должен быть кто-то, кто сможет дать тебе то, чего ты заслуживаешь. А я для этого не создан. Понимаешь, Юнги? Прошу, не смотри так, я… — Я не смотрю, — возразил Юнги. Он и правда не смотрел никуда, кроме как в пол, с самого начала чужой речи. — Скажи, что мы останемся друзьями после этого, — почти умоляюще сказал Хосок, — и что между нами всё будет по-прежнему. «Всё бы ничего, — хотел бы ответить Юнги, — да только друзей не хотят целовать до потери памяти, понимаешь?» Но вслух он произнёс: «Обещаю». И они продолжили болтать, как ни в чём не бывало, заглушая треск и грохот, с которым ломалось что-то глубоко у Юнги внутри. Какая досада. Он ещё не знал, что боль, которую он испытывал в ту минуту — это только начало. Смириться было тяжело, а перешагнуть это — и вовсе невозможно. Хосок был таким живым рядом, совсем близко к Юнги, с этим его искренним смехом и совершенно дурацкими шутками, с чёлкой, падающей на лоб, с обветренными губами и покрасневшими от холода щеками, и Юнги не мог перестать пялиться во все глаза. Он не понимал, как человек, в котором было столько тёплого, мог не знать, каково это — любить. И всё равно просто нельзя было задавить в себе жалкие, гадкие остатки надежды, когда-то дышавшей за Юнги у него в груди. Нельзя было не придавать значения случайным касаниям и словам, посвященным только ему одному. Будь это рука на плече, когда они шли рядом, короткое объятие на прощание у метро, хриплый смех у самого уха — так, что губы задевали мочку, пальцы, скользящие по прядям его волос с намерением испортить причёску, колено, задевающее собственное в полумраке кинотеатра, или эти самые красивые — Хосока — глаза, в которых Юнги был ему ни разу не безразличен. Каждый из этих моментов Юнги хранил трепетно у самого сердца и глотал рвущееся наружу «почему» чаще, чем подносил к тонким губам дешевую сигарету. Он не находил себе места и особенно ненавидел себя в те минуты, когда Хосок всем своим видом словно извинялся за то, какими глупыми и не к месту были чужие чувства. Он словно порой вспоминал о том, что Юнги в него, оказывается, влюблён, и надо относиться к этому с осторожностью: не смотреть так подолгу в глаза, не обсуждать при нём свои случайные связи слишком подробно, не пялиться на горячих прохожих с ухмылкой уголком губ. Не то чтобы его это и правда останавливало, но всякий раз, «оступившись», Хосок быстро оглядывался на Юнги и неловко потирал затылок. Пусть он зачастую после сразу отворачивался в такие моменты, Юнги не был идиотом, чтобы не замечать промелькнувшую на его лице жалость. Ах, эта извечная жалость! Юнги словами не мог передать то, как сильно он презирал это чувство. А ощущать её мерзкую липкость по коже, когда Хосок был рядом, он и вовсе терпеть не мог. Ему хотелось другого. Хотелось, чтобы на него смотрели с нежностью, заботой, да чёрт с этим, даже безразличие и ледяная пустота (хотя он не мог поклясться, что выдержал бы их) были бы лучше, чем это немое соболезнование его глупому сердцу. Юнги всего раз сказал Хосоку, совершенно нагло соврав, что он полностью в порядке: его чувства не такие уж и сильные. «Да, но мне всё равно неловко, — нервно улыбнулся Хосок. — Знать, что они есть». «Тебе же плевать, — едва не выплюнул Юнги в ответ. — Ты и любовь же с разных материков, да что там материков, планет! Так сделай вид, что её нет, только перестань на меня смотреть, как на побитую собаку. Или, хочешь, разбей мне морду в кровь, чтобы это сравнение оправдать». Бывали минуты, когда Юнги хотел накинуть петлю на шею, лишь бы больше не ощущать этот бессмысленный в своей ярости и величине пожар, загорающийся всякий раз, когда Хосок появлялся в поле зрения. Иногда этого огня внутри становилось слишком много, и единственный выход виделся в том, чтобы сбежать — в другой город, страну, вселенную — и тогда Юнги поднимался на ноги и шёл. Шёл почти что в пустоту, минуя улицы одну за другой и не замечая ничего вокруг себя. Однажды он исчез вот так на полтора дня — и почти все эти много-много (даже близко не достаточно) часов он бродил по городу, в итоге оказавшись у своей старой квартиры, с которой он съехал пару лет назад. Точнее сказать, его отсюда попёрли, и на то была причина, но вспоминать эти детали сейчас не хотелось. Сна не было ни в одном глазу: может, сказался жуткий микс энергетиков и кофе, а может, его телом двигала тупая боль, выступающая сквозь кожу очертаниями рёбер. Здесь его, флегматично просиживающего зад в одиннадцать вечера на грязных ступеньках у дома, и нашёл Хосок, запыхавшийся, уставший и злой. — Какого чёрта, Юнги?! — рявкнул он, приблизившись. — Как ты меня нашёл? — сухо поинтересовался в ответ Юнги, стараясь что есть сил не поднимать на того глаз: хотелось продлить фальшивое чувство свободы от оков собственной одержимости. Хосок окинул его внимательным взглядом и, сделав какой-то вывод, выдохнул, как будто подуспокоившись. — Я уже один раз тебя здесь подбирал, — отозвался он. — Помнишь, когда вы с семьёй… ну, та ссора. — Ага, — Юнги начал копаться в карманах в поисках зажигалки. — Последняя ссора, если быть точным. С тех пор они ни разу не общались: Юнги был плохим сыном, братом, племянником, внуком и просто человеком, от которого все мечтали избавиться. То, что в конце концов их всеобщие пререкания привели к тому, что общение сошло на нет, не было чем-то неожиданным. Более того, Юнги, привыкнув окончательно к одиночеству без них, всё чаще думал, что это, наверное, к лучшему. Он был нежеланным ребёнком, который, к тому же, являлся результатом залёта от человека, которого он в глаза никогда не видел. Зато он видел мужа своей матери, который ни разу не позволил Юнги назвать себя отцом. Видел мать, которая корила себя за совершенную ошибку и жалела Юнги, когда его шпыняли то не признающие его права на существование родственники, то отбившийся от рук старший брат. Она любила своего мужа и пыталась искупить вину тем, что всегда делала всё, лишь бы тому было хорошо. Но и Юнги она тоже любила. Увы, недостаточно для того, чтобы тот, захлебываясь слезами со следом от пощёчины в свои семь и отчаянно мотаясь с подработки в школу и обратно, распихивая пачки дешевых сигарет по карманам в пятнадцать, мог хоть на минуту почувствовать себя счастливым. Пожалуй, было чудом, что его хватило аж на то, чтобы поступить в какой-то колледж, тут же воспользовавшись этим, чтобы съехать в жалкую квартирку — зато свою, и, что главное, подальше от всего этого скопища ненавистников. Они, однако, от него не отстали, начав спустя время звонить и требовать отчёта о своей жизни. Юнги месяц терялся в догадках о том, что могло послужить причиной такого живого интереса, пока правда не всплыла в очень долгом и напряженном разговоре с матерью, которая звучала так серо, что он её почти не узнал. Выяснилось, что у её мужа был какой-то дом на окраине и что-то там ещё очень ценное, которое эти лицемеры, едва осознав, что тому осталось недолго вследствие тяжёлой болезни, единогласно решили прибрать к рукам. Юнги к этому отношения решительно не имел: по закону права у него ни на что не было, а завещание, будь оно, вряд ли бы содержало себе хоть строчку с его именем. В любом случае, от него хотели непосредственного участия не в этом, а в оплате похорон и прочей дребедени, которая составляла весьма крупную сумму. Богатством семья Юнги никогда не располагала, равно как и порядочностью, а потому то, что в преддверии скорой кончины одного из них они интересовались лишь финансовой стороной вопроса, параллельно выясняя, что кому достанется, не казалось чем-то шокирующим. Не учли они только того, что Юнги, как и они, любовью к человеку, сломавшему ему детство, не пылал. А ещё того, что, даже имей он баснословные суммы в кармане, жертвовать их, пожалуй, не стал бы. Да, возможно, это было бесчеловечно с его стороны, но Юнги, начав зарабатывать тогда не много, но стабильно, пояснил, что этой суммы ему хватает как раз ему одному на все нужды. Ему тут же напомнили о деньгах, которые дала ему мать перед тем, как он съехал. Деньги эти были накоплены ею втайне на оплату колледжа, за что Юнги был безмерно благодарен и тратить их на что-то другое не собирался. В ответ на это он выслушал с десяток упрёков в свою сторону, даже повздыхав показательно на добавившиеся к привычным новые «жадное отродье», «неблагодарный ублюдок» и старое-доброе «позор семьи». Ответив примерно тем же, Юнги раз и навсегда повесил трубку, осознавая, что этим, скорее всего, ставит крест и на общении с матерью. И это было больно. Если бы она только захотела сбежать, съехать вместе с ним, Юнги бы забрал её оттуда не раздумывая. Но даже теряя жестокого, никогда не любившего её мужа, уживаясь с мразями, считающими каждый чужой расход, и едва справляясь со старшим сыном, единственной своей возможной поддержкой в этот период (повзрослев, он, даже будучи почти точной копией своего отца, всё чаще её жалел), она всё ещё не желала покидать никого из них. Юнги ничего не мог поделать. — Ты в порядке? Холодный порыв ветра и беспокойство в родном голосе резко пробрали до костей, и Юнги часто заморгал, сгоняя с себя наваждение. — Да, — бросил он и поджёг сигарету. — Извини, что заставил волноваться. — Ты не отвечал на телефон, — Хосок сел рядом, — и я не знал, где тебя искать. Почему ты ничего не сказал? — Мне нужно было побыть одному. Порой всё это становится… невыносимо. — Ты ведь и обо мне тоже? — тихо спросил Хосок. — Посмотри на меня. Юнги пожал плечами, продолжая сверлить взглядом асфальт, и выдохнул дым. — Посмотри же, — Хосок схватил его за запястье в бессилии, вынуждая обратить на себя внимание. Юнги поднял на него взгляд. Чужие пальцы обжигали холодом и искренним волнением. — Скажи, что мне предпринять, чтобы ты не делал так больше. — У всех свои способы справляться, у меня — такой, — Юнги видел отражение уличных фонарей в его глазах, видел розовый кончик носа и надетый криво шарф. — Кто-то режется, кто-то идёт кричать в лес, а кто-то просто гуляет, чтобы дать себе сделать глоток кислорода. Ничего страшного, видишь? Кажется, он прозвучал слишком грубо: Хосок сжал его руку сильнее, сглотнув. — Я ведь волнуюсь за тебя, — наконец выговорил он. — Не надо, я в полном… — Я боюсь тебя потерять, — перебил Хосок и забрал у него из пальцев сигарету. — Ты хоть понимаешь, как много для меня значишь? — Значу? — Юнги слышал всё, как через толщу воды. Потушенная сигарета жалко свернулась в комок под их ногами. — Не сбегай, прошу, — Хосок прижал его вдруг к себе, ткнувшись ледяным носом в шею, так, что у Юнги пробежали мурашки по телу. — Делай со мной, что хочешь, но не сбегай. — Всего полтора дня, — тихо возразил Юнги. Хосок пах домом, своим привычным одеколоном и зелёным чаем, а ещё осенью. — Я не могу жить, думая, что с тобой что-то случилось, а я даже не знаю, где ты. Не могу представить, что ты можешь однажды исчезнуть… вот так просто. Ты всё, что имеет значение, Юнги, слышишь? Юнги еле слышно хмыкнул, давя комок в горле. Хосок и правда не понимал. Наверно, следовало ещё раз вытереть об самого себя ноги и напомнить ему. Не впервой ведь. — Если бы ты знал, насколько сильно то, что я чувствую, — глухо произнёс Юнги, — ты бы ни на мгновение не засомневался в том, что я вернусь к тебе. Я скучаю по тебе каждую секунду, когда мы не рядом. Я дышу твоим присутствием, живу твоими глазами и голосом. Думаешь, я бы продержался вдали от тебя хоть неделю? Лучше сразу умереть. Я слаб, я бесконечно слаб… и никуда от тебя не денусь. Хосок отстранился и коснулся его ладоней. Что-то в его очаровательном лице будто надломилось, и Юнги хотелось себя за это сожрать. — Я тебя всё равно не отпущу, — ответил он чуть хрипло. — Я знаю, что я эгоист, но… Прости меня, я не могу. — Значит, умру у тебя на руках, — Юнги почти искренне усмехнулся. — Ты даже не заметишь. У Хосока была семья, которая его любила. Люди, которые видели в нём только лучшее. Пара друзей, весёлых и понимающих. И один мрачный, травмированный, злой на весь мир Мир Юнги. Так почему Хосок продолжал говорить, что он важен для него? — Не говори так. Юнги машинально на это кивнул, не сводя с Хосока глаз. Было до смешного приятно держаться с ним за руки, даже если это было ничем более, чем жестом отчаяния. Юнги знал, Юнги понимал, насколько жалким он был, но продолжал впитывать в себя тепло чужого тела и грустный, напряжённый взгляд, который окутывал его всего. Хосок искал его на холодных улицах до самого вечера. Хосок просил его быть рядом. Хосок сидел с ним сейчас здесь, в полумраке и печали, у места, которое несло в себе одни плохие воспоминания, и трепетно сжимал его пальцы. Сердце от этого дрожало. Юнги мог сбегать от семьи, сменяя квартиры одну из другой, от собственного прошлого, удаляя номера из телефона, но не от Хосока. — Ты смотришь так, словно вот-вот меня ударишь, — буркнул Хосок. Юнги коротко рассмеялся на это, вызвав ответную улыбку на чужом лице. «Нет, просто я безумно хочу тебя поцеловать», — с теплом подумал он, а вслух произнёс: — Пойдём отсюда, холодно.