Узник свободы

— Никитушка, ты что, решил в медики податься? — попробовал пошутить Арсений Юрьевич, разглядывая листок. Записка состояла из четырёх слов. «Я» стояло в начале предложения, во втором угадывалась буква «р», остальные были смазаны в одну линию, да ещё с кляксами от слезинок. — Пап, прости… — в который раз еле слышно пробормотал мальчик. Старший Югров хотел было ответить, что давно простил, но вовремя сообразил, что это станет отговоркой, которая замнёт проблему, а не поспособствует решению. Выйдя из комнаты, Арсений обнаружил Ярика, который смотрел телевизор в гостиной, и обратился к нему за расшифровкой надписи. — «Я просто хотел свободы», — прочёл охранник и насторожился. — Это Никитина записка? Неужели опять сбежал? — Ещё чего! — фыркнул шеф. — Я ему пару раз дал по жопе, а он заявил, что я фашист, плохой отец, и вообще он не хочет со мной разговаривать! — Что ж, вас должно радовать доверительное отношение. Если бы сын боялся вас, не осмелился бы это заявить даже на эмоциях. — А о какой свободе он тут пишет? — негромко уточнил Арсений. — Никто не скажет о его мыслях более точно, чем сам Никита, — развёл руками Ярик. Старший Югров немного опечалился, ведь на самом деле сын не высказал возмущение вслух. Неужели действительно начал боятся отца? А сам Арсений не боялся бы того, кто выдрал его до крови? Он вспомнил самую сильную порку в своей жизни: крови не было даже после почти полусотни стежков проводом. Подросток не стал бояться дядю Игоря, однако не желал с ним общаться ни в тот день, ни на следующий, ни через неделю. Правда, когда взрослый вернулся из очередного рейса, общение возобновилось как ни в чём не бывало. Но если Никитушка умолкнет на неделю, отец не переживёт такой неопределённости! Войдя в комнату, старший Югров чуть не закричал от ужаса: ребёнка там не оказалось. Заглянул за шторы и под кровать, уже хотел поднимать всю охрану, но сын вышел из ванной, одетый в шорты и летнюю пляжную рубаху с корабликами. В ожидании шефа Константин позаботился даже о такой детали, как сменная одежда для его отпрыска. Задницу саднило от соприкосновения ткани с недавно кровоточившим следом-петлёй — Никита еле слышно застонал и улёгся на живот, обхватив руками большую подушку, где можно спрятать лицо. — Сынок, ты получил заслуженно, а потому нечего ныть! — проворчал Арсений, вновь усаживаясь в кресло у кровати. — Пап, да я не ною… — вздохнул мальчик. — Вот и правильно! Меня бы за подобное в десять раз сильнее выдрали! — добавил тот, пытаясь оправдать самого себя. — Не надо было меня жалеть! Бей ещё! — И добавлю, если продолжишь общаться со мной в таком тоне! — рявкнул отец, рассердившись, что разговор никак не клеится. Никита всхлипнул так горько, как в пять лет, когда мама отказывалась покупать очередную игрушку, ведь имеющиеся не помещались в комнате для развлечений. Тогда Арсений немедленно заказывал желаемого мишку или зайца, чтобы лицо любимца вновь просияло любовью и благодарностью. Сейчас он тоже не смог не отреагировать на настроение сыночка и опустился на колени перед кроватью — присесть на корточки не позволяла полная комплекция. — Никитушка, я не это хотел сказать… Я хотел спросить, что же ты имел в виду в своей записке? Какую свободу хотел? — Я не имел права это писать… — прошептал в подушку мальчик. — Да почему же? Я сам тебя об этом попросил! — Пап, я получаю столько всего материального, как никто другой. Это всё благодаря тебе, а потому за это я должен слушаться тебя во всём… И исполнять то, что ты хочешь, даже если мне бывает это не совсем приятно. — Да кто ж тебе такое сказал?! — поразился Арсений и осмелился погладить сыночка по слегка вьющимся волосам, влажным после душа. К счастью для отца, тот не отстранился. — Но… это же логично. У многих других детей нет этих скучных приёмов и поездок, но нет и личной машины с водителем, и пяти комнат с садом, — пробормотал Никита. — Многие даже собаку не могут себе позволить, тем более, двух хаски! У некоторых родителей, вроде тех, кому мамин фонд помогает, нет денег даже на спортивную секцию для ребёнка. А ты покупаешь мне лучшие коньки, и костюмы, и вообще… Прости, папа! Я не должен был тебя подставлять. — Не так уж ты меня и подставил, — признался старший Югров. Арсений пересел на кровать и подтянул сына, который с закрытыми глазами полулёжа привалился к его левому боку. Отец пытался не замечать, как тот неловко оттопырил задницу, чтобы самые болезненные следы не соприкасались с какой-либо поверхностью. — Никитушка, я даю тебе не больше, чем владею сам. Всё моё — твоё. И я счастлив, что моё благосостояние позволяет обеспечивать тебя всеми желаемыми вещами… ну, материальными. Но даже если бы я был каким-нибудь инженером с зарплатой несчастных сто тысяч рублей в месяц, всё равно старался бы покупать всё, что тебе нужно. Да даже если бы я стал, чёрт возьми, зеком — землю бы грыз, но старался бы каждую копейку тебе отправлять, потому что ты самое дорогое для меня существо! Понимаешь? Никита часто закивал, устроился на кровати поудобнее и обнял папу, но глаза не открыл, боясь, что оттуда польются слёзы. Старший Югров поймал себя на мысли, что совсем скоро младший сынок станет выше его и шире в плечах — совсем взрослым. И не покачаешь на руках, сидя в обнимку! А потому сейчас важно наслаждаться каждым моментом детско-доверчивых проявлений чувств. — Сынок, если того, что я тебе даю, недостаточно, ты скажи прямо, что ещё тебе нужно… Для свободы… и счастья. Ведь без твоего счастья и моё невозможно. — Гитару… — прошептал мальчик. — Гитару? Какую? Чьи автографы там должны быть? — мигом оживился отец. — Обыкновенную, без автографов. Просто я бы хотел играть на гитаре, а не на фортепиано. — И обязательно было сбегать ради этого? Неужели не мог прямо об этом сказать? — как можно ласковее пожурил Арсений, поцеловав ребёнка в лоб. — Я говорил… Просто ты отвечал, что на гитаре играет только шпана. — Глупости! Как я мог это сказать?! Я же сам на гитаре играл, а свой первый инструмент ценил не меньше первой девушки. Никита засопел, намереваясь поспорить. Старший Югров понял, что сейчас не время для историй из собственной молодости — надо выслушать сына. — Пааап, а ещё, можно, я не буду выступать на концерте? — Но ты же учил композицию! — развёл руками отец. — «Слезливая песня» или как там она называется? — «Мелодия ангелов», — фыркнул Никита. — Да, я учил и репетировал. Но, понимаешь, поскольку мне не очень нравится фортепиано, я не чувствую себя так уверенно, как тогда, когда выступаю на льду. Хоть это не конкурс, я понимаю, что моё исполнение — это не уровень победителя. Значит, не стоит и выступать. — Эх, Никитушка, мог бы раньше мне об этом сообщить, а не мучить себя разучиванием той дурацкой песенки! — потрепал его за плечо Арсений. — Значит, можно не выступать?.. — Можно! Только сам училке об этом скажешь. И о смене инструмента тоже — ты должен уметь доносить людям свои мысли. — Ну вот… Я на тебе потренировался, — попытался улыбнуться мальчик. — Как-то быстро ты закончил тренировку! Неужели больше ничего не хочешь? Мальчик замялся. — По глазам вижу, что хочешь! — ухмыльнулся старший Югров, хотя сын по-прежнему прятал взгляд, стыдясь слезинок. — Ну, не таись, Никитка! — Пааап… женись, пожалуйста, на маме. — Чтоооо?! — подхватился отец и, будто бы испугавшись собственной реакции, уточнил более спокойным тоном: — Сынок, это она тебя подговорила, да? Может, и побег вы с ней планировали вместе — убить бы эту стерву на месте! — Мама не знает о моём побеге, если вы с Константином Станиславовичем ей не рассказали. И об этой просьбе тоже ничего не знает. Просто я хочу, чтобы мои родители поженились — надоело ходить «ублюдком»! — Да кто ж тебя так осмеливается называть?! — Например, Антон. — Про Антона я знаю! — махнул рукой отец и снова плюхнулся в кресло. Коварная просьба от любимого сыночка застала врасплох. Хотелось выпить чего-нибудь покрепче, чтобы забыть и её, и, желательно, последние два дня. Или перекусить — за неимением закуски в этой комнате Арсений пожевал губами, пытаясь хоть на несколько мгновений оттянуть момент принятия неудобного решения. — Знаю я про Антона и его к тебе отношение… — с тяжёлым вздохом повторил мужчина. — Знаю и ничего не могу с этим поделать. Ни я, ни Танька… ни тётя Катя. Кстати, они ведь к тебе прекрасно относятся, несмотря на то что ты типа внебрачный. А Настя так вообще больше тебя любит, чем меня! Так что не обращай ты внимания на Антона. А на остальных вообще наплюй тридцать три раза! Вот кто тебя ещё так обзывает? Наверняка, какой-нибудь несчастный завистливый людишка! Никита горько ухмыльнулся и, наконец, осмелился взглянуть на отца. — Ещё Константин Станиславович.