Узник свободы

— О! А здесь есть горох? — вдруг поинтересовался старший Югров. — Что за хрень в ваших вкусах? — проворчал начальник охраны. — Один майонез жрёт, другого на горох потянуло! — Да я не жрать его собираюсь. Коленями на горох — это такое наказание. Видел у Танькиных деда с бабкой, когда гостил после шестого класса. — Ты бы ещё дыбу вспомнил! — возмутился Константин. — Я не для того ребёнка из поезда вытаскивал, чтобы ты его калечил. — Базар фильтруй! Калечить я Никиту не намерен, но накажу так, чтобы на всю жизнь запомнил. Он же меня и впрямь чуть не опозорил перед всеми, праздника лишил… Никому бы такой наглости не простил! — заявил Арсений, прямо посмотрев на друга-подчинённого. — Никому. А ему прощу. «Высеку и прощу!», как говорил Пушкин. — Вообще-то, это из Горького. — Ну, я же говорил, что из классики! О! А вот и горох! Старший Югров увидел прозрачные баночки с крупами, объёмом не более четверти литра. Они аккуратным рядком стояли на полке слева от плиты, создавая фотогеничную картинку для туристических сайтов. — Да подожди ты! — воскликнул начальник охраны, ибо шеф разошёлся не на шутку. — Ты хоть с ним нормально поговорил? Причину побега узнал? Вдруг это был шантаж или ещё что-то в этом роде? — Послушай, Костя, я хоть раз лез в воспитание твоих детей? — Конечно! — откликнулся тот, следуя за ним в комнату на первом этаже, через стенку от ванной, где сейчас не то мылся, не то скрывался от расплаты Никита. — Ты назвал меня «никудышным отцом» после того, как Казимир вздумал закурить в твоём доме. Между прочим, из-за этого ему влетело первый раз из двух, что он от меня получал. А ещё… — Ну ты и злопамятный! — перебил Арсений, рассыпая крупу в углу комнаты. — У меня просто хорошая память, — фыркнул Константин. Горошины раскатились по полу, так что в углу остался совсем тонкий слой. Югров задумчиво посмотрел на горстку, прикидывая, достаточно ли её будет для полноценного наказания. Смержицкий молча качал головой: неужели шеф не понимает, что сделает хуже самому себе? Неужели уже не помнит, как сокрушался несколько лет назад, когда впервые всыпал младшенькому ремня? Даже от потери трёхсот миллионов долларов на акциях так не переживал. — Арс, чуть не забыл! — вдруг окликнул начальник охраны. — Я записал наше общение с Никитой в купе и в машине. Можешь послушать, не был ли я с ним слишком резок. — Ну что ты! Удали ту запись на фиг. Я полностью тебе доверяю, — отмахнулся Арсений. — И ещё, Никита не имел намерения тебя позорить, — заметил Константин и пересказал беседу, когда многодетная мать не хотела отдавать ребёнка «незаконному представителю». — Эка невидаль! Да если бы он сказал мне забирать его от полиции в Сочи, так бы и просидел там до восемнадцати. — Восемнадцати чего? — Лет! — рявкнул Югров и решительно направился на кухню. То ли за новой крупой для угла, то ли за перекусом после нервных потрясений. Тем временем Никита был готов не вылезать из ванной хоть до совершеннолетия. Физическое ощущение грязи уменьшилось после того, как порвал штопаную майку, в которой пробыл целые сутки, и выбросил вместе с не менее гадкими шортами. Будто на смену поднялось чувство, что он запятнал свою душу мерзким поступком — едва ли не предательством. И дело вовсе не в «коварной» сторублёвке от Сони, которую мальчик не забыл перепрятать для запланированной шалости. Оказанный папой ласковый приём десятикратно усилил Никитин стыд. Теперь идея с побегом казалась дурацкой, а он сам — жутким неудачником, который не только подвёл папу, но и не довёл дело до логического завершения. Мальчик тянул время, испробовав все банные средства, представленные в премиальном коттедже, высушил волосы феном, уложил на правый пробор, затем на левый. Попытался сделать начёс, растрепал причёску, удивился, что никто не торопит его с выходом. Наконец, решил, что не стоит становиться ещё и трусом, замотался в пахнущий лавандой махровый халат и вышел в коридор. — О! Надо же, не убежал! — высунулся из кухни-столовой отец. — В комнату — крайняя дверь справа — в угол! «Значит, накажет по-настоящему… — с досадой подумал Никита, вспомнив пари, которое на эмоциях заключил с Константином. — Но я заслужил, раз такой неудачник!» В спальне он заметил рассыпанные по полу горошины. Наверняка горничная забыла убрать после предыдущих постояльцев. Додумывать логику «предыдущих», которые тащили сюда крупу, мальчик не стал. Встал, как стоял полтора года назад после позорной выходки на соревнованиях, заложил руки за голову, уперевшись в стену лбом и локтями. Тут же полезли мысли о том, что сейчас мог бы подъезжать к Сочи, если бы за ним не «охотились» десятки полицейских с собаками во главе с главным отцовским «сторожевым псом». От осознания собственной слабости Никита почувствовал жгучие слёзы. Попытался бороться, прикусив губы, но они прорвались не парой капель, а рыданием, как после первых падений на льду. Арсений долго суетился на кухне, случайно разбив пару баночек с крупами. Наконец, нашёл ещё одну с содержимым, похожим на горох. «Это будет потом», — решил он и невольно вспомнил своё состояние после порки шнуром, когда хотелось просто отлежаться. Но если бы его вдруг подняли за ухо и поставили в угол, никуда не делся бы! Танькин двоюродный брат ведь стоял после розог. Вот и Никита отстоит как миленький! — Да ты всё равно его по-настоящему не накажешь! А если вдруг сорвёшься, сам же пожалеешь, — напомнил Костя, уходя в комнату на втором этаже, чтобы наконец-то выспаться. Отчасти друг, конечно, прав. Старший Югров помнил, как тяжело давались ему подобные «воспитательные процедуры». Даже когда хлопнул раз пять ремнём на Мальдивах, потом долго чувствовал раскаяние и пытался «подлизаться» самым вычурным коктейлем или спелым фруктом. Вот младшенький и сел на шею! Мелодия звонка переключила вновь закипающий гнев с Никиты на абонента. Арсений уже хотел было высказать Ксюше всё, что думает о ней как о человеке, женщине и матери, однако на экране отобразился контакт «Тётя Катя». — Арсений, с тобой всё в порядке? — строго осведомилась бывшая тёща. — Разумеется! — воскликнул он, не желая посвящать в свои проблемы. — А как ваше самочувствие? — Тогда почему ты не ответил на моё вчерашнее поздравление? — проигнорировала вопрос Катерина Антоновна. — Я старалась, когда придумывала его, а в ответ ни слова, ни полслова. Не думала, что мы воспитали тебя таким хамом. — Прошу прощения, был сильно занят, — смутился Арсений. — Пил, значит, на банкете! Это очень вредно в твои годы. Конечно, пьянствовать плохо в любом возрасте, но тебе особенно. Ты уже не молод, при этом есть сын, которого нужно растить. Кстати, как там Никитушка? — Ээээ… — смутился Югров, ибо не смог ответить привычное: «Отлично!» — В том-то и дело, что «эээ»! — передразнила пожилая дама. — Ты совсем не уделяешь ему внимания. — Да вы что! Он же всегда при мне! — Вот именно! Таскаешь его за собой, как какого-то пекинеса. А знаешь ли ты, чем твой сын интересуется? — Фигурным катанием, английским, пианино, — гордо ответил Арсений. — Фигурным катанием и всем прочим он занимается, так сказать, напоказ. А что у него на сердце? Какую последнюю книжку прочёл Никитка не по школьной программе? Как зовут его лучшего друга? А может, уже какая-то девочка нравится? Он рассказывает тебе об этом? — Нууу… — Антоша и Нина готовятся к семейным спортивным состязаниям, которые пройдут в Тошиной школе в конце года. А ты хоть знаешь, проводится ли у Никитки нечто подобное? Впрочем, с твоей нынешней комплекцией в спортивных соревнованиях лучше не участвовать, — констатировала тётя Катя и тяжело вздохнула. — Ладно, Сеня, не буду занимать твоё драгоценное время — лучше удели его сыну. Старший Югров несколько мгновений смотрел на тёмный экран телефона. Хотелось скорчить рожу, как после нравоучений от тёти Кати в подростковом возрасте, но солидное положение не позволяло такие «дурачества» даже перед самим собой. Сложенный вдвое провод уныло болтался в правой руке. Эх, знала бы бывшая тёща, что учудил Никитушка, наверняка не была бы к нему столь снисходительной! Арсений оставил на кухне банку с крупой и пошёл к сыну с таким видом, будто сам должен был подвергнуться порке. За несколько минут в углу мальчик немного успокоился — слёзы оставили следы лишь в виде покрасневших глаз. — Никита! Ты что, продолжаешь испытывать моё терпение? Почему не встал в угол коленями на горох?! — рявкнул Югров. — Пап, ты чего? — удивился сын. — Неужели что-то может поставить Югрова на колени? — Думаешь, что я тебя позорю? Так вот нет, ты сам себя опозорил проступком, а я лишь восстанавливаю баланс, — заявил отец словами дяди Игоря. — Но об этом чуть позже. Сначала я бы хотел узнать, из-за какой девчонки ты решил сбежать в Сочи. Да садись ты рядом, Никитушка! Мальчик повиновался и уселся на кровать рядом с отцом, покосившись на довольно толстый шнур в его руке. — Пап, ты меня будешь… этим? — нервно уточнил он. — А ты думал, поясом от халата? — фыркнул Арсений. — Хотя, может, когда всё толком объяснишь, и наказывать особо не придётся. Так что в твоих интересах не врать. — Девочки тут ни при чём, — признался Никита, опустив голову. — Тогда что же? Не верю, что просто в Сочи захотел. Мог бы сказать — поехали бы, когда у меня свободное время появилось. Недельки через две есть «окошко». — Это не то, пап… — Ну, мог бы попросить — с мамой поехал бы раньше. — Не в том дело. — Ты с кем-то поспорил, что убежишь? Даже не спрашиваю, с кем — лишь интересно, на какую сумму. Во сколько ты оценил мои нервы?! — Об этом спора не было. — Тогда ты можешь нормально объяснить мне причину побега? — начал терять терпение Арсений. — Прости, — еле слышно пробормотал мальчик. — Это не объяснение! В ответ Никита лишь покачал головой и быстро стёр набежавшие слёзы. Старший Югров встал и навис над ним. — Я хотел по-хорошему, верно?! — Прости… — повторил сын. — Ты не послушал меня. Значит, снимай халат — укладывайся. Буду пороть, пока всё толком не объяснишь. И не смей тут нюни распускать — получишь в три раза сильнее! Никита не сопротивлялся. Белья под халатом не оказалось — он вытянулся вдоль кровати полностью беззащитным перед отцовским гневом. Тот изо всех сил хлестнул по кровати, оставив продолговатую вмятину на простыне. Потом ещё одну. Сын не шелохнулся и не издал ни звука, лишь крепче обнял подушку. Хотя его отец в таком возрасте при подобном устрашении непременно рассказал бы близкому человеку всё, что тот желал услышать. Да что там подросток! Во времена далёкой, ещё до переезда в Москву, юности один падла выдал всё об украденных деньгах, когда Югров шарахнул арматурой всего-то рядом с его лицом. — Знаешь, как мне больно было, когда о тебе не было никаких новостей? Знаешь, сколько раз я чуть не умирал за эти сутки? — втолковывал Арсений, пощёлкивая проводом, будто уговаривал сам себя. — Так вот тебе теперь будет хоть отчасти больно так, как мне! Он всё же сдержал руку, так что провод коснулся кожи лишь кончиком петли. Мальчик сжался сильнее, а к четвёртому стежку начал шипеть в подушку. Удары оставляли на заднице и ногах красные штрихи. — Может, всё-таки скажешь? — не то приказал, не то попросил отец спустя десяток ударов. «Папа меня жалеет, — с горечью подумал Никита, ведь раньше даже ремень ощущался более жгучим. — Значит, тем более не могу открыть ему причину». — Прости… — помотал головой сын. — Ладно! Вот и получай, раз такой идиот! — фыркнул старший Югров и снова хлестнул, хотя силу не увеличил. — И подушку отдай! Без подушки, которую отец зашвырнул в угол комнаты, сыну стало труднее сдерживать звук. «Я должен перенести наказание достойно, ведь я его очень сильно заслужил!» — решил мальчик, закусив предплечье. Арсения пугало его молчание: что же за причина там скрыта?! К концу второго десятка отец потерял терпение и хлестнул в полную силу — петля от провода пересекла обе ягодицы и вздулась, налившись бордовым. От боли Никита выгнулся и заскулил, подобно своему любимцу Бонди, тоскующему о подруге. Вскоре догнал ещё удар — на пересечении петель показалась кровь. — Ну?! — взревел Югров. — Теперь скажешь причину?! — Зоя Космодемьянская… выдержала двести ударов… и ничего не сказала… — сквозь тяжёлое дыхание произнёс мальчик. — Я тоже не скажу… Эти слова будто отрезвили Арсения. С одной стороны, хорошо, что сын знает о пионерах-героях, с другой — получается, считает отца фашистом? — Никитушка, сыночек, да я же не то, что ты подумал… — растерялся тот и бросил провод на пол. — Прости, погорячился! Я не хотел так сильно, золотой мой… Он сбегал в ближайшую ванную смочил холодной водой полотенце, обильно полил антисептиком и приложил к «пятой точке» сына. Мальчик дёрнулся и зашипел, когда все ссадины защипало. — Сынок, так надо, чтобы заразы не было… Он погладил Никиту по вспотевшей спине, набросил одеяло. Тот не обернулся, даже головы не поднял. Арсений хотел было попросить посмотреть на него, но сам испугался тех чувств, которые мог бы прочесть во взгляде любимого сыночка. Чтобы хоть чем-то себя занять, отец начал ссыпать горошины обратно в банку. Полная комплекция усложняла ту процедуру и тянула время. Положив голову на скрещенные руки, мальчик всхлипывал, одним глазом наблюдая за отцом и когда тот ползал по полу, и потом, когда он уселся в кресло возле кровати. — Никитушка, тебе больно? — Угу… — нехотя откликнулся тот. — Знаешь, мне тоже больно. От того, что ты мне не доверяешь. Если тебе так тяжело назвать причину своего побега, хоть напиши! Отец вырвал листок из блокнота на письменном столе у окна и подал вместе с ручкой. Никита всхлипнул и через пару мгновений вернул бумажку с размашистой надписью.