Без шансов выбраться

      Глаза Джерарда медленно открываются после нескольких попыток. Его сознание всё ещё слегка затуманено, и он просто умирает с голоду, пока все его конечности болят. Перед взором Джерарда предстаёт полностью белая комната, практически светящаяся из-за своей яркости. Он мёртв? Он правда умер? Он, похоже, заперт здесь.       Джерард замечает, что заперт он не только в этом плане, когда собирается потянуться, но узнаёт, что его руки связаны между собой. Нет, не завязаны за его спиной или что-то подобное, они привязаны к груди надетой на него рубашки. Выглядит это так, будто он обнимает сам себя, и мысль об этом на миг успокаивает его.       Но ремни кажутся лишними. Несколько из них пришито на его груди и руках, а один — между ног, что приносит огромное количество дискомфорта, которое не дает ему покоя. Он рад, что все ещё может шевелить ногами, но каждое движение ими смещает ремень, что убивает даже минимальный намек на комфорт.       Джерард не помнит, что случилось. Секунду назад он был с Фрэнком, а теперь он здесь, но что они с Фрэнки вообще делали? Сколько времени прошло с их последней встречи? Что случилось? Почему он здесь?       — Ф… Фрэнки? — Джерард пытается позвать его, и его голос звучит хрипло, а горло — болит. Кажется, будто кто-то вырвал его голосовые связки, а затем вшил их обратно в его тело. — Мисс Лидия? — Джерард пытается снова, но никто ему не отвечает.       Что происходит? Где он? Он не помнит, он пытается вспомнить, но просто не может. Он с силой кусает губу, пытаясь вспомнить последние события, но совершенно ничего не может вспомнить.       Фрэнк. Фрэнки. Фрэнк Айеро. Парень Джерарда. Будущий муж Джерарда. Где он? Джерард хочет расплакаться, он просто хочет, чтобы Фрэнк обнял его и никогда больше не отпускал. Ему ужасно страшно, так страшно быть одному. Где он? Это нечестно.       Джерард всхлипывает, он просто хочет быть с Фрэнком. Всё так болит, но ничего бы не болело, если бы его парень был здесь. Может, сегодня он просто придёт попозже? Может, он придёт, если Джерард будет себя очень хорошо вести!       Джерард качает головой, пытаясь смахнуть несколько слезинок, которые уже успели скатиться по его лицу. Он не расплачется, он будет сидеть спокойно, он будет верно ждать Фрэнка в этой маленькой комнатке. Фрэнк ни за что бы не бросил его, это бы причинило ему боль, а Фрэнк говорил, что никогда не причинит ему боли.       Неожиданно Джерард слышит, как чужая кожа касается его собственной, а затем это касание обжигает его руку. Он морщится, не понимая, что происходит. Затем он видит, как Фрэнк плачет, видит любовь в его глазах, но после этого эти внезапные вспышки воспоминаний в его голове заканчиваются, и Джерард остаётся в недоумении, не в силах осмыслить происходящее.       Почему он, блядь, ничего не помнит? Это же нелогично. Он не знает, что делать. Ему приходится снова сдерживать слёзы, которые вновь подступают к его глазам. Он должен хорошо себя вести. Скоро придёт Фрэнк, и они смогут нежиться и целоваться, и всё снова будет хорошо.       Джерард не знает, сколько времени прошло с момента, как он проснулся. Он знает, что немного, но сколько именно минут или же секунд он уже в сознании? От этой мысли его голова начинает болеть, и он начинает взглядом искать что-то небелое в этой комнате.       Здесь ничего нет. Ни кровати, ни изъяна в белой краске. Всё одного ослепляюще белого цвета, из-за которого голова Джерарда болит. Он даже не может подвинуться, он застрял в этом неудобном положении.       Его мысли зацикливаются на нескольких фактах, которые он уже успел осознать. Фрэнки здесь нет. Он не помнит, что произошло. Он заперт в этой белой комнате, пока его руки привязаны к рубашке на груди.       Джерард опускает взгляд на свои колени, и ему становится легче от того, что на нём надеты чёрные штаны. Хотя бы что-то здесь не идеально белое, это неплохое начало. Может, если он будет фокусироваться на этом, то эта комната не сведёт его с ума.       Пока он сидит в одном и том же положении и просто осматривает комнату, его голова начинает кружиться от желания просто подвинуться. Сесть в другое место. Подвигать руками. Джерард начинает отчаянно дёргаться, стараясь высвободить руки из рубашки. По ощущениям, они немного онемели, он уверен, что у него пережимается кровоток из-за того, насколько туго они пристёгнуты к его телу.       Он дёргается, пытаясь высвободиться, из-за чего ремень между его ног смещается с места. Джерард замирает. Тошнота возвращается, но в этот раз его тошнит от страха.       Он заперт и не может двигаться. При желании кто угодно может причинить ему боль, и он не сможет оттолкнуть этого человека, даже если попытается. Джерард с силой кусает губу, снова осматривая свои бёдра и думая о том, сколько раз чужие руки касались их без его разрешения.       Откуда ни возьмись, он начинает чувствовать обжигающие касания чужих ладоней на своих бёдрах. Смотря вниз, он ничего не видит, но в то же время он чувствует, как они начинают двигаться всё выше, пока между ног всё уже отзывается глухой, мучительной болью. Джерард тяжело дышит, стараясь остановить эти руки, но что он вообще может сделать в такой ситуации?       Именно. Ничего, кроме как сидеть смирно и позволить всему случиться.       Но он приложил недостаточно усилий. Он должен был сказать «нет». Это всё его вина. Во что он был одет? Была ли эта одежда открытой? В итоге он всё равно согласился, он согласился, когда был пьян.       Он в любом случае не должен был пить. Он не должен был пускать их в свою комнату. Он должен был лучше пытаться оттолкнуть их. Почему он никому об этом не рассказал? Он, наверное, надумал себе это. Этот человек не делал ничего подобного с кем-либо ещё, так почему они должны были поступить так с ним? Он даже не особо-то и красив, они явно были не его уровня.       Джерард ахает, когда жжение чужих рук обжигает его пах. Он бьёт ногами по воздуху, пытаясь отогнать это ощущение, он дёргается назад и пытается слиться со стеной. Все голоса в его голове твердят одно и тоже. Просто скажи «нет», скажи «нет», и всё прекратится, только вот это никогда так не работало.       — Н-не трогайте меня, — он шепчет, чувствуя себя сумасшедшим из-за того, что говорит с чем-то, чего на деле не существует, что он понимает, — Я не хочу этого.       Голоса становятся громче, но руки, кажется, пропадают. Дыхание Джерарда ускоряется, и его голова начинает кружиться. Он просто хочет быть рядом с Фрэнком, он хочет выбраться отсюда.       Но что, если и Фрэнк причинит ему боль?       Нет, он бы ни за что этого не сделал. Он никогда такого не сделает! А что, если это Джерард причинит ему боль? Блядь. Ему так страшно, он просто в ужасе. Он никогда не хочет делать Фрэнку больно, он хочет знать, где он. Он ни за что бы не причинил ему боли. Этим голосам нужно заткнуться, они ужасно громкие. Прошло не так уж и много времени с тех пор, как он проснулся, а он уже сходит с ума.       Он ни за что бы не причинил Фрэнку боль, ни за что. Джерард знает, что не способен на это. Перед его глазами вспыхивает картинка, как он пялится в глаза Фрэнка, которые переполняет боль, шок и в то же время любовь. Сердце Джерарда разрывается из-за этого выражения на лице Фрэнка, и он сам не понимает, почему. Его щека слегка красная, на ней, похоже, отпечаток чьей-то руки. Кто-то его ударил?       Экран за глазами Джерарда отключается до того, как Джерард успевает всё обдумать, и теперь перед его глазами снова находится лишь пустая белая комната. Его мозг, видимо, пытается сделать что угодно, лишь бы скоротать время в этом месте, но он делает это слишком больными способами.       Однако сейчас царит тишина. Голоса замолчали, и теперь Джерард может по-настоящему вздохнуть полной грудью и отдохнуть, пусть и ненадолго. У него было мало времени для себя, и голос, который он слышит в следующую секунду, ощущается, как влетевшая в голову пуля.       Фрэнк мёртв.       Нет. Нет, нет, нет, нет. Это не может быть правдой, это точно не может быть правдой! Как он мог умереть? Быть не может, что прошло уже две недели, просто, блядь, не может быть. Дыхание Джерарда ускоряется, и он яростно качает головой. Голос в его голове повторяется снова и снова, и он подносит колени к груди несмотря на дискомфорт, и изо всех сил бьётся лбом о колено, пытаясь заставить голоса замолчать.       Это, в каком-то смысле, работает. Его зрение становится всё более нечётким, но он знает, что не засыпает — его просто изгоняют из своего же сознания. Он просто надеется, что над его телом берёт контроль не тот голос, который он постоянно слышит в своей голове.                                   Джерард не удивляется, когда просыпается в том же положении в той же комнате, но всё равно разочаровывается при виде ослепляюще белых стен. Он осматривается, пытаясь найти хоть что-то, за что можно зацепиться взглядом, но цепляться ему совсем не за что. Когда Джерард присматривается получше, то замечает, что стены слегка грязные, и это скорее вызывает отвращение, чем облегчение из-за наличия хоть какой-то текстуры у идеально белой краски.       Джерард прикусывает губу, когда его голова начинает болеть, как только мысли обретают чёткость. Он стонет и закрывает глаза из-за пульсирующей боли. Это его вина, он знает это, но ему всё равно невыносимо больно.       Приглушенный свет мерцает, и у Джерарда начинает звенеть в ушах из-за царящей в комнате тишины. Он просто хочет выбраться отсюда, это настоящая пытка. Всё его тело болит, он так давно не двигался. Ему страшно, здесь холодно и в то же время жарко, всего слишком много и в то же время невыносимо мало, он просто хочет выбраться отсюда.       После того, как он снова теряется в своих мыслях, он слышит щелчок, судя по всему, замка. Слишком знакомый звук врезается в мозг Джерарда как нож, и всё затихает. Джерард осматривается, отчаянно пытаясь понять, откуда исходит этот звук. Затем он снова слышит, как в замке двигается ключ, ему кажется, что время замедляется, и неожиданно дверь в комнату открывается там, где он даже не ожидал её увидеть.       Мысли Джерарда вращаются вокруг того, что он рад видеть кого-нибудь, кого угодно. Может, его выпустят. А что, если к нему пришёл Фрэнк? Пожалуйста, пожалуйста, вот бы это был Фрэнк. А что, если это кто-то, кто навредит ему? Нет, Джерард не сможет пережить встречу с кем-то, кто снова причинит ему подобную боль. Пожалуйста, вот бы это был Фрэнк, пожалуйста, вот бы это был Фрэнк!       Джерард с широко открытыми глазами смотрит на то, как в комнату входит кто-то, кого он никогда в жизни не видел. Он оставляет дверь приоткрытой, и он похож на врача, но Джерард никогда до этого о нём не слышал. Это не доктор Лето, и Джерард не знает, хорошо это или плохо.       Врач подходит к Джерарду со строгим выражением лица, которое смягчается, как только их взгляды встречаются. Он встаёт прямо перед Джерардом и смотрит на него сверху вниз. Джерард не знает, должен ли он встать и что вообще от него ожидают.       Незнакомец прочищает горло:       — Привет, Джи, — он начинает, и его голос звучит слишком вежливым для того, как он выглядит, — Я доктор Монтгомери, теперь я буду твоим лечащим врачом.       — Где Фрэнки? — Джерард не может сдержаться и задаёт этот вопрос первым, и он не может понять реакцию врача на него. Джерарду это не нравится, он просто хочет наконец увидеть своего парня.       — Мне запрещено говорить о других пациентах, — доктор Монтгомери отвечает, и кровь Джерарда закипает от беспокойства и злости.       — Скажите мне прямо сейчас! Он жив? С ним всё хорошо? — Джерард продолжает, поднимая голос, — Скажите мне, где мой парень!       — Я советую тебе прекратить кричать, — доктор Монтгомери говорит, но это абсолютно не помогает Джерарду усмирить свой гнев.       — Пожалуйста, просто скажите, что с ним всё хорошо, — он всхлипывает, стараясь сдержать начавшие жечь его глаза слёзы, — Мне он очень нужен.       — Джи, ты знаешь, почему ты здесь? — врач спрашивает. Джерард вздыхает, надеясь, что если он ответит на его вопросы, то услышит ответы и на свои.       — Н… Нет… Не знаю, — он заикается и опускает взгляд на ноги, всё ещё чувствуя дискомфорт из-за ремня между ними.       — Совсем не знаешь? — врач давит, и Джерард лишь отрицательно качает головой. — Какое самое недавнее событие ты помнишь?       — Я не знаю, я знаю лишь то, что точно был не здесь, — он искренне признаётся, при попытке вспомнить хоть что-то ему кажется, что его мозг гниёт и накрывается туманом, — Я ничего не помню, я помню лишь то, что я был с Фрэнком. Пожалуйста, мне он очень нужен.       — Джи, — доктор Монтгомери предупреждает, садясь на корточки перед Джерардом, — Ты же знаешь, что гомосексуальность — это грех, так почему же ты продолжаешь ему поддаваться? Неужели вкус запретного плода настолько прекрасен?       — Я люблю его, я никогда не пробовал плода вкуснее этого, — Джерард отвечает. Он знает, что это неправильный ответ, но разве что-то может пойти не так?       Врач вздыхает:       — Я ценю твою честность, — Джерарда удивляют его слова, — Я совсем тебя не поддерживаю, но я рад, что ты не создаёшь проблем. А теперь, Джи, ты знаешь, почему ты изначально оказался в сумасшедшем доме?       — Я… эм-м… Я попытался убить себя? — интонация Джерарда больше похожа на вопросительную, и врач медленно кивает.       — Да, а ты знаешь, как именно?       — Нет, не знаю.       — Ох, — доктора Монтгомери, видимо, удивляет его ответ, — У тебя, похоже, не лучшая память.       — Она никогда и не была хорошей, — он шепчет, — Все мои воспоминания всегда были окутаны туманом, но иногда я помню больше, чем обычно, и сейчас как раз один из таких случаев.       — Понятно, — врач кивает, — У тебя была передозировка, и ты чуть не умер. Если бы тебя сразу же нашли, то тебя бы не стало.       Глаза Джерарда широко открывается. Он же уже знал это, да? У него был сон об этом, но эта информация ощущается по-другому, когда её сообщает кто-то другой. Джерард на мгновение перестаёт дышать, после чего резко вдыхает через нос.       — Не надо так удивляться, я знаю, что на деле ты не удивлён, — врач сообщает с такой интонацией, будто он пытается вести себя непринуждённо, но его выражение лица совсем к ней не подходит. — Ты шизофреник с расстройством множественном личности. Так?       — Шизофреник? — Джерард спрашивает. Такого он о себе ещё не слышал.       — При поступлении тебе диагностировали шизофрению, — доктор Монтгомери объясняет, и Джерард кивает, — Тебя не должны были селить с Фрэнки, но он узнал про твоё поступление и неугомонно ругался со всеми, прося дать тебе шанс, — Джерарду хочется, чтобы он просто заткнулся, — Но этот шанс явно был ошибкой. В итоге ты оказался там, куда и должен был попасть изначально.       Джерард молчит, не зная, что делать со свалившейся на него информацией. Работники этого места знают куда больше, чем ему казалось, и они серьёзно вели себя так, будто совсем ни о чём не подозревают? А теперь Джерард облажался, и он даже не знает как, но, ох, как бы ему хотелось знать это.       Доктор Монтгомери продолжает, когда видит, что Джерард ничем не может ему ответить:       — Джи, очень жаль, что ты оказался здесь, но я не удивлён. Ты будешь здесь, пока мы не найдём лучшие методы, чтобы вылечить тебя.       — Вы можете меня вылечить, сказав, что с Фрэнки всё хорошо, — он бубнит и хмурится, выглядя абсолютно потерянным.       — Гомосексуальность — это грех, — врач качает головой, — Каждое твоё упоминание этого парня лишь всё ухудшает.       — Почему я в этой… — он шевелится, снова пытаясь достать руки из рубашки, но попытка вновь оказывается неудачной.       — Ты опасен для себя, — доктор Монтгомери говорит, и его слова звучат логично. Джерард лишь бьётся лбом о колено. — И окружающих.       Окружающих?       Джерард пялится на него, ничего не понимая, но он лишь ухмыляется. Ему рассказали так много, но совсем не то, что он хотел бы знать. Он хмурится, его непонимание превращается в раздражение, и врач вздыхает.       — Ты правда не знаешь, почему ты здесь? — доктор Монтгомери снова спрашивает, на что Джерард отрицательно качает головой. — Мне пока что нельзя тебе это рассказывать, — он вздыхает. — Джи, я задам тебе несколько вопросов, а ты честно на них ответишь, хорошо?       Джерард кивает и решает, что ему не нравится этот мужчина.       — Хорошо, — он тихо говорит, на что врач угукает и поудобнее садится перед ним.       — Первый вопрос, — доктор Монтгомери начинает и затихает, всматриваясь в лоб Джерарда, на котором остался красный след после попыток Джерарда причинить себе боль. — Что за след у тебя на лбу?       — Ох, — Джерард говорит, и доктор Монтгомери подносит руку к его лбу. Джерард кривится, когда он давит на его лоб. — Эм…       — Тебе удалось навредить себе? — доктор Монтгомери впечатлённо спрашивает.       — Э-э, — Джерард выдыхает, — Да, — он признаётся, решая, что лучше всего говорить правду. Может, тогда он получит награду.       — Как ты это сделал?       — Ударился о колено.       — Умно, — врач отмечает про себя, и Джерард непонимающе поднимает бровь. Умно? Разве это нужно говорить пациенту, который навредил себе? — А какие у тебя галлюцинации? Какие ты испытываешь чаще всего?       — Эм-м… Руки, — Джерард опускает взгляд на свои бёдра, — Трогающие… — он громко сглатывает, и врач угукает, прося его продолжить. Джерард понимает, что он и так знает, где они его касаются. — Я слышу много голосов, я знаю, что некоторые из них не принадлежат другим людям из моей головы. Ещё я вижу странные силуэты и чувствую взгляды, наблюдающие за мной.       — Спасибо, — доктор Монтгомери куда более вежливый, чем Джерард ожидал. — Джи, другие люди в твоей голове — это твои альтернативные личности. Пока что известно о пяти, как думаешь, их столько?       — Я думаю, что их больше пяти, — Джерард говорит и ждёт, когда врач угукнет, чтобы продолжить. — Я всегда предполагал, что их в районе двадцати. Я знаю, что это много, но… Где-то столько голосов я могу перечислить, не по именам, конечно, но…       — Как часто среди них появляются новые? Ты это понимаешь или все они для тебя новые?       — Они все довольно новые для меня, но я давно подозревал их наличие. Как правило я начинаю слышать новые голоса или чаще впадать в приступы после травматичных событий, происходящих в моей жизни. Обычно при появлении новых голосов мне кажется, что мой мозг разрывается напополам, за всю жизнь я никогда не испытывал ничего более болезненного.       — Это больнее, чем травма, которая приводит к этому? — вопросы постепенно становятся всё более личными, но Джерард проглатывает тревогу и продолжает отвечать на них.       — Я… не могу сказать точно, — он отвечает, — Я совсем не помню своих травм.       — Как ты думаешь, новые альтеры появляются, чтобы хранить эту травму в разных частях твоего мозга? — из-за вопроса доктора Монтгомери Джерард в замешательстве смотрит на него. — Ты веришь в то, что эти люди существуют, чтобы переживать травмы за тебя, чтобы этого не пришлось делать тебе?       — Я не знаю.       — Когда появилась самая первая личность?       Джерард нервно сглатывает, не желая отвечать на этот вопрос. Он не хочет признавать, что это и правда случилось. Он прикусывает губу и просто хочет, чтобы Фрэнк был рядом. Если бы это спрашивал Фрэнк, то он бы всё ему рассказал. Он же, по сути, уже это сделал, разве нет?       — Я… Я не могу заставить себя произнести это, — Джерард разбито шепчет, — Я рассказывал об этом Фрэнки, лучше спросите его.       — Боюсь, что я не могу этого сделать, мне нужен именно твой ответ, — доктор Монтгомери проговаривает с сопереживанием во взгляде. Джерард чувствует, как он обжигает его потрескавшийся череп.       — Почему не можете? Скажите ему, что я попросил его рассказать это вам, и тогда он всё вам расскажет.       — У меня нет возможности поговорить с Фрэнки.       Первая мысль, ворвавшаяся в голову Джерарда, конечно, оказывается самым страшным вариантом развития событий. Дыхание Джерарда замирает, а его голова кружится. Его начинает трясти, пока эта мысль раз за разом прокручивается в его голове.       Он не может поговорить с Фрэнком, потому что Фрэнк мёртв.       — Ах, — Джерард выдыхает, его сердцебиение резко ускоряется, его сердце начинает болеть всё сильнее с каждым ударом о рёбра, — Фрэнки мёртв?       — Боюсь, что я не могу ответить на этот вопрос.       Нет, это просто не может быть правдой.       — Пожалуйста, если вы мне ответите, то я расскажу вам что угодно, — Джерард умоляет, у него перехватывает дыхание, он чувствует, как в череп медленно вонзается нож.       — Мне запрещено говорить о Фрэнки, — из-за профессиональной интонации доктора Монтгомери кровь Джерарда закипает.       — Я имею право знать, я же его парень, — голос Джерарда дрожит, когда он начинает говорить резче. В горле першит, а дыхание сбивается всё сильнее с каждым неглубоким вздохом.       — Гомосексуальность — это грех, — доктор Монтгомери повторяет, — Я не буду поощрять подобное.       — Это не грех.       — Ещё какой, и Бог не одобряет тебя, — доктор Монтгомери встаёт, — Пусть Всесвятой найдет в сердце Своем возможность благословить тебя, — он говорит, после чего отворачивается к открытой двери. Джерард даже не пытается последовать за ним, он знает, что у него ничего не получится, да и к тому же любое движение сместит ремень между его ног, причинив жуткий дискомфорт.       Когда дверь закрывается со скрипом, а не протяжным скрежетом, голова Джерарда падает на его колени. Он вздыхает и закрывает глаза. Он даже не может проронить ни одной слезы, потому что просто не может найти их в своих глазах, он не чувствует совершенно ничего и в то же время его переполняют эмоции. Он не знает, что с ним не так и почему он здесь.       Он чувствует себя таким пустым. Он знает, что в этом противном месте им будут пользоваться для экспериментов, пока не убьют, чтобы понять природу его расстройства. Это просто нечестно. Он потерял единственную вещь, что делала его счастливым впервые за всю его жизнь, и он хочет лишь иметь возможность обнять его и поплакать, уткнувшись в него, но он даже не может найти в себе силы на слёзы.       Он чувствует себя до безумия несчастным и считает дни так, будто знает, когда кончается предыдущий и начинается следующий. Он не ощущает времени, его бросили здесь, чтобы гнить. Его желудок громко урчит, за чем следует острая боль из-за того, что он начинает поедать сам себя. Дыхание Джерарда замирает, он надеется, что в следующий раз врач появится с едой.       Джерард снова вздыхает, неровно и слабо. Что он сделал, чтобы прожить настолько несчастную жизнь? Он просто хотел быть счастливым. Он был ебучим ребёнком, когда у него украли его же жизнь, у него не было и шанса на его спасение, это просто нечестно. Потом у него появилась возможность спасти свою жизнь, когда он и Фрэнк решили сбежать, но теперь он заперт здесь без него.       Без единственного света в своей жизни, единственной вещи, которая заставляла его разорванное в клочья сердце вновь становится целым. Джерард понятия не имеет, что делать, и его мозг не теряет возможности напомнить ему, что он ничего и не может сделать.       Он жалобно всхлипывает и падает на бок, оказываясь на полу. Ему кажется, будто его сердце может в любой момент остановиться, и вся кровь в его теле вытечет из него, испачкав мягкий белый пол. Ему хотелось бы хотя бы иметь возможность двигать руками, чтобы представить вскрытые вены на своих запястьях, из которых рекой льётся кровь, но он не может этого сделать.       Его руки всё ещё привязаны к рубашке, он не может двигать ногами, не испытав при этом дискомфорта, но его тело в любом случае кажется слишком слабым. Джерард чувствует, как мир вокруг начинает кружиться, когда он видит, как по полу растекается красная жидкость. Он знает, что это просто галлюцинации, но всё-таки есть что-то успокаивающее в том, чтобы видеть собственную кровь, пусть и не настоящую, в подобном месте.                                   Джерард открывает глаза и сразу же чувствует, как пульсирующая боль отдаётся в голове, а тело кажется ещё более слабым, чем было до этого. С каждым движением его глаз всё вокруг расплывается, словно он пьян. Ему кажется, будто он выпил собственную кровь, намешанную с алкоголем. Он чувствует этот вкус у себя на языке, но в то же время понимает, что это не причина его состояния.       Джерард не может двигаться, он понимает, что до сих пор лежит на боку, и осознаёт, что заваливаться на пол было ужасной ошибкой. Он умирает с голоду, всё его тело болит, и он крайне обезвожен. Джерард переворачивается на спину и пялится на идеально белый потолок. Он выглядит так же, как и вся остальная комната, может, чуть чище. Стены и пол ужасно затхлые, Джерард уверен, что если бы он внимательно осмотрел помещение, то увидел бы пятна крови.       А ещё он уверен в том, что здесь с ним явно не будут хорошо обращаться, он просто надеется, что будет примерно себя вести, чтобы его кровь не добавилась к старым пятнам на стенах. Однако, когда он думает над этим чуть подольше, то понимает, что это было бы не так уж и плохо. Текстура бы приятно изменилась, и ему бы понравилось ощущение крови, хлещущей из его пульсирующего носа после удара за неподобающее поведение.       Или, может, это говорят его мрачные мысли или скука, или та его часть, что любит фильмы ужасов. Он не совсем уверен, что именно, потому что при дальнейших размышлениях ему кажется, что это будет болезненно. Красиво, но болезненно. Он что, только что подумал, что это будет выглядеть красиво? Может, это место и правда сводит его с ума.       Впрочем, это не первый раз, когда он считает кровь красивой, но он пытается закопать эти мысли как можно глубже в сознании, потому что они вызывают ещё более мрачные мысли, которые просачиваются сквозь извилины, через уши выползая наружу.       Джерард даже не замечает, что его глаза закрыты, пока они не открываются из-за громкого щелчка. Этот звук такой знакомый, но Джерард всё равно не может найти в себе силы порадоваться ему. Он знает, что за ним не последует ничего хорошего, скорее всего, очередной допрос.       Но дверь открывает не тот, кого Джерард ожидает увидеть. Это оказывается женщина, которую Джерард видел в первый свой день здесь. Его глаза широко открывается из-за внезапно нахлынувшего воспоминания о том, как он с Фрэнком помогали ей накрывать на столы. Он только-только познакомился с Фрэнком, который сделал ему экскурсию по всему зданию. На его глаза чуть не нахлынули слёзы из-за мыслей об этом.       Она, похоже, держит в руках тарелку и кружку. Джерард не видит содержимое тарелки из-за своего положения, пока работница не подходит ближе и не ставит её на пол рядом с собой. Она садится на колени и помогает Джерарду принять сидячее положение. На ней надета маска, но её взгляда хватает, чтобы Джерард узнал её.       Даже когда он садится ровно, это странное опьянение не проходит, ему кажется, что его может вырвать, что странно, потому что в его желудке даже нет еды, которую можно выблевать. Её взгляд всё такой же грустный и отстранённый, как и раньше, и из-за этого он скучает по Фрэнку куда сильнее.       Как только Джерард садится, она поднимает кружку и подносит её к его губам. Это слегка странно, но Джерард маленькими глотками пьёт воду, пока кружка почти не опустеет, и ему сразу же становится куда лучше. Опьянение начинает сходить на нет, и это точно самая вкусная вода в его жизни.       На тарелке лежит то, что Джерард обычно видел во время завтрака. Во все дни, когда он сидел рядом с Фрэнки, и Фрэнк украдкой бросал на него взгляды и совершал едва уловимые движения, и Джерард знал, что они были именно для него. Он так скучает по Фрэнку.       Она подносит кусочек хлеба ко рту Джерарда, который он послушно открывает. Так странно, когда тебя кормят с рук, но он рад, что он хотя бы не остался голодным. Он откусывает чёрствый хлеб, быстрее жует его и глотает, лишь бы побыстрее закончить с этим.       Как только он съедает хлеб, женщина берёт с подноса две таблетки. Джерард качает головой, он не будет принимать никаких лекарств, просто, блядь, ни за что. Она взглядом умоляет его выпить таблетку, но Джерард продолжает качать головой. Она вздыхает, ставит тарелку и кружку на поднос и поднимается на ноги.       — Подождите, — Джерард зовёт её, когда она отворачивается, и она мгновенно поворачивается лицом к нему, — Можете, пожалуйста, сказать, в порядке ли Фрэнки?       Её взгляд становится грустнее, в нём больше болезненной печали. Её брови печально изгибаются, а она сама выглядит ужасно виноватой. Дыхание Джерарда замирает, кажется, будто он понимает ответ по одному лишь её взгляду, после чего она отворачивается и выходит из комнаты.       Нет, нет, это ничего не подтверждает, это просто значит, что ему нехорошо. Он всё ещё может быть жив и здоров и просто горевать по Джерарду, находящемуся в одиночной камере. Всё хорошо, всё хорошо, никакой, блядь, паники.       Перед глазами Джерарда вспышкой появляется картинка того, как он сам с силой впечатывает Фрэнка в дверь, пока в его ореховых глазах всё ещё клубится любовь. Голова Джерарда начинает кружиться, когда видение исчезает, не успев закончиться. Нет, это тоже ничего не значит! Это ни на что не указывает. Фрэнк в порядке, он просто обязан быть в порядке!       Джерард тихо всхлипывает, этот всхлип превращается в болезненный стон. Его голова резко разделяется надвое, его разрезают одним движением с помощью разделочного ножа. Острая сталь разделяет его мозг напополам, он чувствует, как металлическое лезвие проходит сквозь его мозг. Голова Джерарда пульсирует, каждая клетка его мозга вспыхивает и начинает гнить перед тем, как у него снова темнеет в глазах.                                   Всё ощущается, словно в тумане, он слышит, как говорят два голоса: один из них похож на его собственный, а второй он не узнаёт. В его голове стоит пронзительный звон, заглушающий большую часть слов, из-за чего их невозможно разобрать, но вскоре звон начинает затихать.       — Ты помни….о-нибудь о….бытии? — звон то затихает, то снова накрывает с головой, но Джерард слышит, как большую часть предложения говорит незнакомый голос.       — Я не.…его лицо, но…олкнул меня за……плечи, и…. мою одежду… — голос, похожий на его собственный, отвечает, и Джерард замирает, — Потом он… он ударил.… заставить меня молчать…       — Мне очень жаль, что тебе пришлось через это пройти, — это первое предложение, которое Джерарду удаётся разобрать целиком. Вокруг него всё ещё непроглядная тьма, лишь кое-где вспыхивают и гаснут искорки, но по большей части его окружает кромешная тьма, и ему становится страшно. — Были ли другие подобные случаи?       — Надо мной издев…в детстве, и…голоса помогли мне….ыжить.       — Как?       — Мне не приходилось……через боль самому.       — Звучит… весьма логично.       Мир вокруг начинает медленно проявляться, но голоса не прекращают говорить, становясь громче.       — Сколько раз ты подвергался сексуальному насилию? — голос спрашивает, и перед его глазами сразу же появляется лицо его обладателя. Оно ослепительно-белое — как и вся остальная комната, как и его униформа.       — Слишком много, — его собственный голос отвечает. Так это и правда он. Он чувствует, как во время речи двигаются его губы и вибрируют голосовые связки, но он знает, что отвечает на вопрос не именно он.       — Поэтому ты попытался убить себя? — лицо становится всё более чётким, и теперь Джерард узнаёт этого человека.       — Я не мог вытерпеть грязь, которую чувствовал на себе каждый день, — говорит голос Джерарда, — Независимо от того, с какой силой я скрёб свою кожу, я никогда не мог избавиться от неё.       — Неужели? — доктор Монтгомери спрашивает, и Джерард чувствует, как кивает, — Ты страдаешь тем, что хочешь, чтобы всё вокруг тебя было чистым?       — Обычно только чтобы чистым был именно я, но иногда я переживаю и насчёт окружающих меня вещей, — он отвечает, только это, конечно, всё ещё не он, ещё не совсем.       — Понял. Страдаешь ли ты навязчивым поведением? Например, какой-нибудь голос постоянно говорит тебе, что ты умрёшь, если ты не сделаешь что-нибудь конкретное?       — Иногда, но нечасто, — Джерард чувствует, что его границы нарушены, он рассказывает слишком много о себе, но он не может заставить свои губы сомкнуться. — В основном мои тёмные мысли кричат мне, чтобы я совершил ужасные, отвратительные вещи, и твердят, что я такой же, как и те, кто причинили мне боль, но я никогда не сделаю ничего из того, что они говорят.       — Хм, — врач отзывается, — Ну, я очень благодарен тебе за эту информацию. Как ты относишься к тому, чтобы наконец начать ежедневно принимать лекарства? — он спрашивает, но не получает ответа, потому что тело и разум Джерарда наконец синхронизируются, и его сознание полностью проясняется.       Джерард жадно хватает ртом воздух после мгновения тишины и выпадает из реальности. Он пару раз моргает, его сердце бешено колотится, и уже ставшая привычной пульсирующая боль в голове никуда не исчезает. Он быстро осматривает комнату, напоминая себе, где находится.       — Ох? Джи вернулся? — врач улыбается, и Джерард сразу же вспоминает Фрэнка из-за того, как он произносит это. Фрэнк всегда спрашивал, он всегда всё замечал.       — Фрэнки, — Джерард шепчет, и выражение полного разочарования на лице врача проникает в вены Джерарда. — Пожалуйста, я ужасно по нему скучаю.       — И надо же, только я начал вытягивать из тебя ценную информацию, — доктор Монтгомери качает головой, и сердце Джерарда замирает. — Сегодня я узнал, что расстройство множественной личности, похоже, возникает из-за тяжёлой психологической травмы. Твой мозг расщепляется на несколько личностей, поскольку ты пережил психотравму до того, как твоя собственная личность успела сформироваться. Это защитный механизм, чтобы уберечь тебя и не дать твоему сознанию просто взорваться.       — Что… — Джерард ошеломлён, его мозг слишком болит, чтобы прямо сейчас обработать всю эту информацию.       — Ты подвергался насилию всё твоё детство, а ещё тебя изнасиловали в шесть лет, — врач сообщает обыденным тоном, — Из-за этого твой мозг расщепился на несколько личностей.       Голова Джерарда идёт кругом, сейчас он не может переварить эту информацию. Он задерживает дыхание, не осознавая этого, пока смотрит в никуда. Он просто не может справится с этой информацией, он просто хочет, чтобы этот мужчина заткнулся, если он не собирается рассказывать ему, где Фрэнки.       — Затем, на протяжении твоих подростковых годов, тебя изнасиловало ещё несколько человек, — доктор Монтгомери продолжает, — Из-за чего в твоей голове появлялось всё больше и больше людей, и они часто берут управление на себя, когда тебе тяжело, чтобы тебе не пришлось самому справляться с этим. Я прав?       — Хватит, — Джерард тихо бубнит, устремившись взглядом в землю, — Пожалуйста, просто замолчите.       — Это не тот тон, которым следует говорить с вышестоящими, — врач дважды цокает языком и вздыхает, — Да благословит Бог твою больную душу и научит тебя хорошим манерам. Может, я слишком много прошу от грешника.       Он встаёт, отворачивается и выходит за дверь. Джерард тяжело дышит и всё ещё не может справиться с этой информацией.       Его изнасиловали, он рассказал кому-то о том, что его изнасиловали. Он подтвердил, что это случилось, и это причина, по которой он стал таким, как сейчас. Его, блядь, изнасиловали множество раз, а он даже не знал этого из-за людей в своей голове. Он не должен этого знать, он не хочет этого знать.       Его тошнит, он хочет умереть. Над его телом надругались, и именно поэтому он постоянно чувствует, как руки касаются его там, именно поэтому голоса кричат и просят его совершить отвратительные вещи, это всё потому, что его изнасиловали, когда он был ребёнком, а затем продолжали делать это на протяжении всей его жизни.       Джерард горбится, желая иметь возможность закрыть рот рукой, и блюёт на пол перед собой, а часть рвоты при этом попадает на его штаны. Его снова рвёт, он чувствует, как обжигающие внутренности, пропитанные желудочным соком куски чёрствого хлеба поднимается по его пищеводу. Он давится и испытывает рвотные позывы, вкус рвоты обжигает его рот, а запах проникает ему в нос.       Все его чувства обостряются в десять раз, и впервые в его жизни всё вокруг кажется реальным. Слишком, блядь, реальным. Его изнасиловали, его изнасиловал мужчина, и именно поэтому он боится любить мужчину.       Он позволил другому мужчине касаться себя так же, как его касались эти омерзительные педофилы, и при этом ему это понравилось. Ох, он ужасно, блядь, грязный. Он в отчаянии, он никогда не сможет очиститься от всей этой грязи.       Джерард снова давится и блюёт, в этот раз рвота сильнее обжигает его горло, а желудок болит ещё больше, чем до этого. Выглядит так, будто содержимое его желудка раскрашивает пол перед ним, и это ужасно воняет.       С его глаз падают слёзы, а из носа текут сопли. Он не хочет жить так, он не хочет быть в этом теле. Как он мог позволить другому мужчине сделать с ним то же самое после многих лет надругательств? Почему ему понравилось, когда с ним делал это мужчина? Почему? Ему так мерзко, ему хочется, чтобы Фрэнк был девушкой, пусть подобные касания всё ещё были бы отвратительны, они были бы правильнее с моральной точки зрения, и его бы из-за них не убили.       О, Боже. Фрэнка убили из-за Джерарда, правда же? Это слишком, это просто невыносимо. Его мозгу нужно сейчас же заткнуться, но он, разумеется, этого не сделает. Джерард снова начинает давиться, но ничего не выходит. Он уже успел выблевать всё, что было в его желудке, если только в следующий раз он не сможет извергнуть из себя собственные кишки.       — Б…Боже, пожалуйста, — Джерард умоляет, плача, пока по его подбородку стекают сопли, рвота и слюни, — Пожалуйста, Всевышний, спаси меня. Пожалуйста, Господь мой, прости мне мои грехи, избавь меня от этой жизни, спаси меня от этой жизни. Сделай меня снова чистым, — Джерард не молился с самого детства, он знает, что делает это неправильно, он не может сложить руки вместе, но ему просто, блядь, нет до этого никакого дела.       — Ох, Отец, мне так стыдно за то, что я такой грязный, стыдно за все разы, что я посмел проявить к Тебе неуважение, — Джерард захлёбывается слезами, — Мне так стыдно за то, что я педик, я тоже не хочу им быть. Пожалуйста, избавь меня от этих чувств, избавь меня от моей грязи. Окрась меня в Свои в любимые цвета, в самые светлые оттенки белого, сделай меня чистым!       Джерард кричит, а затем его слух обрывает резкий, пронзительный звон, и он чувствует, как его тело подкашивается, а глаза сами собой захлопываются, но он не видит темноту, перед его глазами лишь ослепительно чистый белый свет.                                   Конечно же он, как и всегда, просыпается. Он всегда просыпается. Это никогда не помогает, за светом, который он видел, снова ничего не последовало. Он думал, что в этот раз наконец станет чистым и снова юным, но, разумеется, нет. Он просыпается, у него быстро бьётся сердце, и он вынужден терпеть следующий день так, будто ничего не произошло.       Как и всегда. Каждый ёбаный раз. Его снова заставляют пройти через то же дерьмо, что и в прошлый раз. Дни тянутся, каждая встреча с врачом заставляет чувствовать себя ещё более больным, чем прошлая, и он чувствует, как его сознание начинает раскалываться на куски.       Он больше не выдержит, просто, блядь, не выдержит. Ни нехватки общения — всё его общение заканчивается на бестактных расспросах — ни одной и то же еды, которой его кормят раз в неделю, чтобы убедиться, что он не умрёт. Это так ужасно, он терпеть это не может.       Джерард сходит с ума и знает это. Он чувствует каждую умирающую клетку мозга, каждую вспыхивающую клетку мозга. Он чувствует, как гниёт. Он знает, что он бледный и от него остались одни кости, а ещё он даже думать не хочет о мешках под своими глазами. Он чувствует, как щёки на его обычно круглом лице стали меньше, обнажая кости челюсти. Он чувствует, как теряет вес. Каждый раз, когда ему удаётся поесть, он в итоге всё равно всё выблёвывает.       Он умирает, и ему страшно. Он не хочет, нахуй, умирать. Он просто не может. Он не хочет, чтобы его смерть была настолько медленной.       В следующий раз, когда в комнату входит доктор Монтгомери, Джерарду кажется, что он уже мёртв, но это, конечно, не так. Почему он просто не может умереть? С чего бы миру даровать ему смерть, чтобы облегчить его ношу? Разумеется, он заставит Джерарда страдать, пока ему наконец не посчастливится умереть. Он страдал всю свою жизнь, так почему же его смерть должна быть иной?       — О, Боже, кажется, ты не в лучшем состоянии, — голос доктора Монтгомери добавляет ещё одну трещину в мозг Джерарда. Он вот-вот взорвётся, он вот-вот разорвётся на ёбаные кусочки. Он уверен в этом.       Джерард не отвечает. Джерард не двигается. Джерард вообще едва дышит. Он просто сидит на месте, опираясь лбом на притянутые к груди колени.       — Ты ещё жив? — доктор Монтгомери в шутку спрашивает, садясь на колени перед Джерардом. — Ну же, покажи мне своё личико.       — Пожалуйста, — Джерард едва слышно шепчет хриплым и ослабевшим голосом, — Пожалуйста, просто убейте меня.       — Это на тебя не похоже, — врач говорит, и Джерарду хочется расплакаться. — Ты правда хочешь этого?       — Да, — Джерард говорит, ощущая на себе обжигающий кожу взгляд. Эмоции, которые он чувствует от этого жара, смешанные. Вина, но в то же время кажется, что для него это не неожиданность, но при этом он не испытывает совершенно никаких чувств. Создаётся ощущение, что врач подавляет чувство вины.       — Я узнал от тебя практически всё, что нужно, после этого ты сможешь отдыхать, — голос доктора Монтгомери слишком успокаивающий и заботливый, — У тебя есть какие-то последние желания, которые ты хотел бы исполнить перед смертью?       — Я… — Джерард знает, что это ни к чему не приведёт, он знает, что не получит ответа, но он всё равно не может сдержаться и не спросить, — Я хочу спросить… Фрэнки жив?       Тишина оглушает, а взгляд врача чуть ли не прожигает дыры в его рубашке. Джерард мысленно отсчитывает секунды в голове, это молчание слишком неожиданное для него. А ещё он считает каждый вдох и у себя, и у врача. Он вдыхает, и доктор Монтгомери тоже делает вдох где-то на середине вдоха Джерарда, но выдыхает раньше, чем он. Джерард дышит медленнее, чтобы сохранить спокойствие, пока доктор Монтгомери дышит так же, как и всегда.       Вскоре тишина прерывается вздохом.       — Наверное, теперь я могу рассказать тебе, — врач тихо проговаривает, и Джерард поднимает голову, чтобы встретиться с ним взглядом, — Джи.       Джерард угукает в ответ, прося его продолжить.                     — Ты убил его.                     Дыхание Джерарда останавливается, как и вся кровь, приливающая к его сердцу. Всё его тело замирает и немеет, пока его глаза широко открывается. Он впадает в ступор, и кажется, будто всё происходит в замедленной съёмке, когда врач встаёт, разворачивается и выходит за дверь, будто ничего и не говорил.       Дверь закрывается, а Джерард всё ещё застыл на месте. Его глаза распахнуты настолько широко, насколько только возможно, его взгляд полностью расфокусирован: он не смотрит ни на что конкретное.       Мёртв.       Мёртв.       Убил.       Он убил Фрэнка.       Нет, это не может быть правдой, как это вообще может быть правдой? Джерард никогда бы такого не сделал! Фрэнк — его парень, единственный, кого он когда-либо любил, как он вообще мог убить его? Нет!       — Фрэнки, — Джерард скулит, и слёзы начинают ручьём литься из его глаз. — Ты не мёртв, не мёртв! — он полностью разбит. Он даже не уверен, что этот голос принадлежит именно ему, когда он начинает сдавленно всхлипывать. — Ты не мог умереть! Он врёт!       Джерард начинает рыдать громче, и его завывания эхом отражаются от белоснежных стен. Ему было бы стыдно, если бы он мог думать, но в его мозгу всплывают бесконечные мысли и воспоминания, пока он плачет навзрыд. Он не может дышать, он совсем ничего не видит, всё так болит, и, ох, как бы ему хотелось иметь возможность двигать руками.       — Ты проснулся! Прости, не хотел тебя пугать, — в его голове разносится голос Фрэнки, когда он вспоминает первый раз, когда он увидел его лицо. — Я Фрэнки, приятно познакомиться, Джи, — это первый раз, когда он назвал его этим прозвищем. Это было до того, как Джерард хотя бы узнал, что это вообще за место, до того, как он узнал насколько оно ужасно, до того, как он мог подумать, что Фрэнк станет его другом, а уж тем более парнем.       Он никогда не должен был влюбляться, он не планировал этого делать. Это больно, пожалуйста, просто изгоните эти чувства из его сердца. Это больно, это невыносимо больно. Почему Джерард любит его? Он скучает по его улыбке, он скучает по его хихиканью, всем его шутливым замечаниям и тому, как менялось его лицо с каждой эмоцией. Джерард задыхается, пару секунд он не может издать даже всхлипа, пока дыхание не восстанавливается.       — Добро пожаловать в Сумасшедший Дом на Модлин-стрит! Нет шансов выбраться отсюда живым!       Почему он должен был оказаться прав? Почему! Это нечестно, Джерард был убеждён, что они выберутся, что случилось? Почему у них не получилось? Почему Джерард — проклятие для этого мира? Он чувствует, как сердце разбивается в груди, а рёбра, ограждающие его, начинают крошится следом за ним. Он распадается на кусочки, и он чувствует каждую частичку своего разбитого тела, пока его разум не прекращает пытать его.       — Он неплохо выглядит, — после этих слов взгляд Фрэнка впервые обжёг кожу Джерарда. Взгляд, полный восхищения, полный зарождающейся любви. Может, ещё не любви, но явно как минимум влюблённости.       — Ты ведь не сделаешь мне больно? — на этот раз раздаётся полный боли голос самого Джерарда, — Не сделаю, — и Фрэнк сохранил своё слово и правда ни разу не причинил Джерарду боли, однако Джерард причинил её Фрэнки. Джерарду хочется иметь возможность увидеть свои руки, чтобы увидеть всю грязь, из-за которой его кожа гниёт. Ему хочется отгрызть их заживо после того, что он сделал.       — Это работа друзей! — коронная фраза Фрэнка, та, по которой Джерард иногда скучает, но он более чем рад, что он и Фрэнк зашли дальше дружбы.       — Ты очень красивый, — эти слова вызвали в Джерарде чувство, которое он никогда до этого не испытывал. Джерард не уверен, тогда ли зародились его чувства, но в этом было что-то. Что-то тёплое и уютное, что-то, что отличалось от холода, который он ощущает сейчас, в контрасте с обжигающими щёки слезами.       — Я не вижу грязи, ты чистый, — тогда Фрэнк впервые смог прикоснуться к нему. Джерард начинает завывать громче, его мысли путаются, а воспоминания расплываются и накладываются друг на друга.       Первый раз Фрэнк обнял его, когда он болел, Фрэнк плакал, уткнувшись в него, и признался ему в том, что никогда никому не доверял. Они обнимались в кровати, и их чуть не поймали. Потом они продолжили нежиться, их тела были прижаты друг к другу, в этом было так много тепла и уюта. Желание поцеловать Фрэнка, начало новых чувств к нему. Он никогда не ожидал, что это перерастёт в любовь. Любовь… Любовь… он любит его.       Их ссора, когда Фрэнк не отпустил плечи Джерарда. Он не хотел этого делать. Лицо Фрэнка, полное сожаления, до сих пор преследует Джерарда в кошмарах, это было единственным касанием Фрэнка, которое принесло боль, и единственной причиной для этого было то, что его руки легли именно на ту часть тела, за которую его когда-то вдавливали в кровать… Блядь, нет, нет, пожалуйста, только не надо думать об этом сейчас.       — Ты мне, нахуй, нравишься, чёрт подери!       — Я думаю, что люблю тебя.       — Жизнью клянусь, мы выберемся отсюда.       Почему. Почему это не оказалось правдой? Конечно, это, блядь, никогда не было правдой. Почему! Он говорил это искренне, но не смог выполнить обещанное. Он обещал ему! Он, блядь, обещал ему. Он клялся собственной жизнью, однако вместо этого забрал жизнь Фрэнка. Джерард начинает с силой биться головой о колени и стонет от боли.       — О, Господи, — Джерард выдавливает из себя, кладя пульсирующий от боли лоб на колени, — Он просто не может быть мёртв, Ты бы меня так не проклял, правда же?       Он не мог убить его. Нет! Джерард предпочёл бы смерть Фрэнка из-за неудавшегося эксперимента смерти от его же собственных рук. Как Джерард вообще мог такое совершить? Он ужасен, он болен, он настоящий монстр. Это не может быть правдой, это не может быть правдой, это, блядь, не может быть правдой.       — Я… Люблю тебя… — перед его глазами появляется лицо Фрэнка: воспоминание о том, рука Джерарда сжимала горло его же парня, пока Джерард прижимал его к двери прямо перед тем, как они должны были вот-вот сбежать.       Любовь, переполняющая глаза Фрэнка, полностью отключает сознание Джерарда. Всё, что от него остаётся — вопль чистой агонии, разрывающий комнату, за которым следует безумный смех.       Этот смех эхом раздаётся в комнате, пусть он больше её и не видит. Всё погружается во тьму, и он может лишь смеяться.                                   Джерард просыпается в совершенно другой комнате. Он больше не находится в мягкой белой комнате, теперь он пристёгнут к стулу, пока вокруг него кружат врачи. Его голова кажется ватной, а всё тело — онемевшим, но недостаточно онемевшим для того, что вот-вот произойдёт.       Веки слипаются, пока он пытается разглядеть лица в каждом расплывчатом пятне, которое видит. Его дыхание короткое и неровное, а сознание всё ещё абсолютно пустое. Джерард ничего не помнит, ничего кроме того, что он убил своего парня. Он и сам чувствует себя мёртвым и надеется, что раз уж он здесь, то жить ему осталось недолго.       Джерард закрывает глаза всего на секунду, не ожидая боли, которая сразу же заставляет их распахнуться. Что? Что за хуйня происходит? Его взгляд не может сфокусироваться, чтобы он смог понять, что происходит. В его левую глазницу тыкают иглой — или чем-то в этом роде — и по всему его телу разливается пульсирующая боль.       Что происходит? Джерард даже не может говорить, его горло болит, он чувствует одну лишь боль. Ещё одна вспышка боли, за которой следует ещё одна, и к тому времени, как его мозг осознаёт, что происходит, у него появляется желание, чтобы к нему вообще никогда не приходило это осознание.       Ледоруб царапает его лоб, а потом его вбивают в череп Джерарда молотком. Каждый удар молотка приносит самую мучительную боль в жизни Джерарда. Он хочет закричать, но даже не может открыть рот. Он хочет начать извиваться, вырваться, но его тело слишком слабое, а он сам слишком одурманен какими бы то ни было препаратами, которые ему вкололи.       Он хочет просто заснуть. Ох, почему он должен бодрствовать именно сейчас? Очередной сильный удар о его кожу, и он начинает чувствовать, как по его лицу стекает кровь. Ещё один и ещё один, после которого он чувствует, как громкий хруст мгновенно разносится по телу, сопровождаясь новой волной невыносимой боли.       Губы Джерарда дёргаются и вместо того, чтобы раскрыться в крике агонии, они расползаются в стороны, складываясь в улыбку. Он больной, он отвратительный, он сумасшедший, он впадает в безумие.       Он всегда, нахуй, был безумен, просто никогда этого не показывал.       Очередной сильный удар, и он снова слышит хруст. Дыхание Джерарда учащается, он дышит через рот, который теперь приоткрыт, чтобы выпустить воздух. Его дыхание превращается в тихое хихикание. Ему больно, ему страшно, он паникует, но в то же время он, блядь, смеётся. Что с ним вообще не так?       Как Фрэнк мог любить его настолько сильно, чтобы умереть от его рук?       При этой мысли его накрывает самая чудовищная боль. Ледоруб вонзается прямо в лобную долю его мозга. И тогда Джерард с болью выдыхает, но всё ещё не кричит. Всё вокруг пульсирует раскалённым белым светом, растекаясь от головы до пят.       Это ужасно, пожалуйста, прекратите, пожалуйста, продолжайте. Он не может решить. Его мозг разрывает так, как никогда раньше. Джерард думал, что уже привык к этому, но это ощущается совершенно по-другому. Ледоруб вонзается всё глубже, и Джерард понятия не имеет, как он вообще до сих в сознании, не то что уж жив.       Даже тот глаз, которого ещё не коснулись, зажмуривается, когда оба глаза пронзает жгучая боль. Всё вокруг и без этого было размытым и кружилось, так что это не то чтобы и проблема. Затем он чувствует, как в мозг вливается какая-то жидкость, и всё тело содрогается единой волной, пока сознание снова не гаснет.       Он больной, он сумасшедший, он безумен.       Он мёртв.       Последней мыслью, за которую он смог ухватиться перед тем, как отключиться, поклявшись себе, что это конец, был смех Фрэнки, эхом отдающийся в его уничтоженном мозгу, вместе с расплывчатым образом его улыбки, той самой, в которую Джерард влюбился.                                   Его веки открываются, из-за чего ресницы дрожат, он чувствует себя пьянее, чем когда-либо за всю жизнь, а его левый глаз не открывается. Он замечает, что теперь комната пуста, а он не помнит, кто он. Он ничего не знает. Он даже не знает, как двигаться. Он точно умер, он умер и покидает своё тело, быть не может, что он пережил это.       Он мёртв, вот и всё. Вот так ощущается смерть? Что вообще значит — быть мёртвым? Его голова совсем не работает, кажется, будто в ней плещется горящая жидкость. Он медленно вдыхает и выдыхает. Он что, дышит? Из его носа выходит воздух? Да что вообще теперь имеет смысл.       Как только он вот-вот собирается в последний раз закрыть глаза и наконец позволить себе отдохнуть, дверь в комнату открывается, впуская в неё тусклый свет из коридора. Вошедший человек кажется слишком знакомым, но он больше не может распознать то чувство, что вызывает в нём бегущий к нему мужчина.