Отведи меня на расстрел

«В гостях у Лусы» было одним из заведений, в которые Олеся обычно не заходила с семьёй. Оно пряталось в тех же кварталах, что и гимназия, где-то между её домом и театром. Узнать его можно было по маленькой летней террасе и расписанной мелом грифельной доске у входа. В отдельном зале, за зашторенной аркой, официанты сдвинули несколько столов вместе, чтобы поместились все гости. Одни театралы сели ближе к окнам, на стулья, а другие заняли диваны. Борис Георгиевич пригласил коллектив в полном составе, но кого-то из младших побоялись отпускать родители, а кто-то просто не смог.  Разумеется, Белкин своим присутствием театралов порадовал. — Я буду молочный коктейль, картошку фри… — принялся он перечислять, едва их официантка показалась в зоне видимости. — Здравствуйте! У нас бронь: пятнадцать пицц, — перебил Борис Георгиевич Кирилла, — и содовые в кувшинах. Всё. Белкин проглотил слюну. Что же, пицца — тоже неплохо. А по рассказам Вадима, здесь пицца — это очень даже неплохо. Жар от печки отдавал аппетитным запахом теста, сыра и томатов, только подтверждая все его слова. Не так давно одна кавказская диаспора превратила это помещение с низкими потолками в семейный бизнес. Украсив залы зеленью, коврами и тёплым светом, они сделали ресторан местом, из которого не хотелось уходить.  После того, как официантка Александра приняла заказ, Борис Георгиевич поднялся, чтобы поблагодарить театралов. Его было плохо слышно: вместе с младшеклассниками и Ириной Сергеевной он сидел у самой стенки. Но Олеся уловила: «Прилично выступили, хоть и плавали в начале». Преподавательница по мастерству речи не без гордости добавила, что их институтские коллеги просили передать ребятам пару добрых слов.  — Кто видел, как бабка в третьем ряду смеялась до слёз на Дурслях? — Какая? В синем пальто? Олесин стол почти сразу переключился на обсуждение личных болей. — Я там налажал, что дай боже… — Ярик поскрёб вилкой по пустой тарелке.  Ну вот, начались эти обмусоливания и разборы полётов… Олеся скинула босоножки и подвернула под себя ноги, чтобы откинуться на диван и закрыться листьями растущего из-за его изголовья папоротника. Она и так знала, где и что конкретно сделала не так. Услышать немного критики от других было бы полезно, если бы она не воспринимала её слишком болезненно. Но ничего странного: она едва прикоснулась к этому делу, знала пока совсем немного, зато сильно увлеклась. Так что не стоило никого провоцировать. А то в её случае все разговоры в конце концов свелись бы к одному конкретному эпизоду. Борисом Георгиевичем в сценарии не обозначенному.  — Ярус, ты молодчик был! — оборвал Вадим самобичевания Жигулина, заводя ему руку за плечо. — Вы вообще все молодцы! Вадим сидел уже за другим столом, но всё ещё достаточно близко, чтобы его можно было слышать. Находясь между компаниями опытных и новеньких театралов, он успевал повернуться к одним, посмеяться с другими и ещё пять раз поблагодарить Александру за то, что та вынесла и выставила стаканы. А Олесю он успевал ещё и раздражать. — Олеська, — поймав её испуганный взгляд, Вадим оттопырил большой палец. — Во! И этого жеста вполне было достаточно, но он зачем-то продолжил.  — Только ты, кажется, забыла Максимку обнять. Запуталась, да? Но, знаешь, я даже поверил, что так и должно быть. Как это у тебя так убедительно получилось?  Как у неё это получилось? Так она и рассказала бы всему залу, как у неё это получилось… Как она всё сначала забыла, потом вспомнила, потом вообще передумала что-то делать. И всё из-за одного человека, который сегодня и не шелохнулся даже, чтобы как-то объяснить своё поведение. Сидел сейчас через стол от них, прямо по диагонали от Олеси, закрытый Дамиром и Вероникой, и только иногда его профиль выглядывал из-за друзей. Со стороны — вполне себе обычный мальчик с весёлыми глазами, увлечённый телефоном и своими разговорами. Запутаться у Олеси получилось с той же лёгкостью, с какой Максим после выступления избегал любого пересечения с ней. Или, может, даже не избегал намеренно — просто обсуждать было нечего.  — Давайте не будем делать из неё богиню, — встряла Цымба. А давайте. Любой другой решил бы, что Карина просто позавидовала. Но Олеся восприняла эту попытку отвести от неё внимание как любезную услугу. Она пришла на прослушивание за признанием, но сейчас её гордости что-то мешало. Оказалось, за себя порадоваться — это тяжело. А на практике выяснилось, что это чувство очень быстро способно забываться, потому что похвалы Олеся не слышала давно. Вот и получать её было слишком непривычно. — Она и так после поклона не дышит. Подружка у меня засняла один моментик, — Цымба покосилась на Олесю. — Ну, снимала она всё, а я потом кое-что заметила. Собственно, а чем плохи разговоры про богиню? Можно было и остановиться. К Олесиному счастью, театралы отвлеклись: Александра стала выносить угощения. Пока Борис Георгиевич и Вадим помогали ей не опрокинуть шатающийся поднос, Олеся обдумывала все риски этой ситуации.  Итак, как минимум, у Карины было подтверждение того, что это случилось. И да, это действительно случилось, а не привиделось Олесе. Тогда вопрос вот в чём: если Цымба уже начала распространять данный, абсолютно незаконный контент или если кто-то другой тоже записал их выход на поклон, то успеют ли Федя и Миша поссориться ещё хоть раз, прежде чем Даша посмотрит запись с выступления? О, ну, в любом случае, всё это ещё ничего не значило! Олеся ведь сама Максиму в начале их общения сказала едва ли не: «Спасибо за совет, и не будь мне как старший брат». Вот они и установили такие границы. И он, как заботливый старший брат, поддержал её как следует — непорочным поцелуем. Но никакие мальчики до этого не целовали её в лоб. Не целовали её. Точка. И зачем ему было это делать, если с того дня он ни слова ей не сказал? — Сашенька, будьте добры, — по-отечески обратился к официантке Борис Георгиевич. — Салфеточки нам ещё принесите. Салфеточки были лишними: голодные школьники без церемоний устроили жадные делёжки. — Та-ак, рейдерский захват, — Слава по-партизански пробрался к крайнему столу и стащил пепперони из общей тарелки. Там же на месте он оторвал зубами кусище, зажмурившись — пицца была невозможно горячей, но непередаваемо вкусной. — М-м, итальяно перфекто! Где-то за соседним столом кто-то тихо рассмеялся. — Эй! Ты сам выбрал там сидеть, иди, ешь свою ананасовую, — прогоняла воришку Аля.  Олеся уже понадеялась, что после такой заминки предмет обсуждения сам собой потеряется, но она и не думала, что дружила с натуральной предательницей.  — Так а что за моментик? — поинтересовалась Мурченко.  Олеся никому не говорила об этом. А зачем? И какими словами это сопроводить? Её мама уже замучила, её Родион своей кислой миной замучил. Арина молчала, но как будто весь тот вечер тоже чего-то от неё ждала. — Да, что за моментик? — она выставила локти на разрисованный стол, следы от фломастеров на котором явно пытались не раз оттереть, и переглянулась с подругой, якобы она тоже не в курсе.  — Ну, когда вы с Максимом в конце… Она метнула взгляд в сторону соседнего стола, чтобы проскользить глазами по мелированной чёлке и убедиться, что слова Цымбы не долетели до её хозяина. Затем Олеся потянулась к одному из кувшинов, страдальчески скривилась в попытках его приподнять, и только тогда Федя, наконец, додумался, что ей надо помочь сменить тему разговора, и вскочил, плеснув лимонада в её стакан.  — Не помню ничего особенного… — протянула Олеся, трубочкой гоняя в воде пузырики. Насколько хорошо она отыграла? Борис Георгиевич, оценили? — Блин, а вот… Маш, передай водичку, пожалуйста… ага, спасибо… вот вам за сценой было слышно Кира с его «лохоморой»? — обратился ко всем Ярик.  — О, боже, да… — Олеся театрально прикрыла ладонью лицо и опустилась к столу, изображая, что наслаждалась воспоминаниями. — Это в сцене с дверью? Вот же попугай мелкий! — Кирюха вообще легенда! — снова вмешался в разговор Вадим.  Отлично, теперь внимание больше не было сконцентрировано на ней. Так держать, Олеся. Пятьдесят очков за основы сценического искусства Гриффиндору. — Я сейчас такое расскажу! Короче. Дело было на посвяте. Аля, сидевшая с краю, прижалась к Олесе, зажимая её между собой и Машей. Федя небрежно закинул руку на спинку Богданова стула. Ярик увлечённо ковырялся во рту зубочисткой. Максим… Так. Во-первых, у неё была проблема: ей было сложно думать о чём-то другом, и Олесе это не нравилось. — В зале только мы сидели и преподы, ну и по мелочи, кого уже вызвали. Так вот. Подходит он к Борис Георгичу, — расставляя акценты, рассказывал Вадим. — Ему говорят, выбирай отдел, то-сё. Кирилл постоял, подумал и тыкнул, не куда-нибудь, а в призму! Световую призму! Над столом пронёсся смешок. Ну какой Кириллу световой отдел? Точнее, на кой Кирилл световому отделу? Он еле как у декораторов свою энергию успевал тратить. — Но, что вы думаете, Борис Георгич не растерялся! Он ему так намекнул ещё: «Ой, Кирюшка, подумай! Подумай хорошенько, подумай ещё раз». Тут уже все новенькие не выдержали и прыснули так, что привлекли внимание соседей с «опытного» островка. Олеся на секунду встретилась взглядом с Максимом и быстро перевела его на крышечку кувшина в центре стола. Она посмеивалась с остальными, но коллективный хохот вызывал в её животе новую порцию щекотки и нарастающего напряжения. Во-вторых: всё-таки он её видел. — Я там чуть не заржал, — давясь визгом и краснея, Вадим жадно спешил закончить историю. — А потом — внимание, внимание! А потом он заявляет: режиссёрский! Спустя время, когда от первой партии пиццы остались только обглоданные корочки, довольные школьники подуспокоились и разделились. Стол новеньких наполовину опустел: некоторые ребята отсели к окнам, чтобы пошептаться о личном. Благодаря этому до Олеси стали долетать разговоры преподавателей. Последние полчаса она сидела с ровной спиной, убрав волосы за уши так, что завитки на кончиках красиво, как ей хотелось верить, ложились на её ключицы. Иногда поглаживала тонкую мягкую кожу там, где на шее сидела впадинка. Крутила между пальцами подвеску с серебряным ангелочком, потому что руки не находили, чем ещё себя занять.  Вообще-то это был настоящий труд! В школе Олеся сидела совсем по-другому. Справедливости ради, причина, из-за которой она так старалась, с ней и не училась.  — Ну вот, Ирина Сергеевна, а вы не хотели с нами идти! — поглаживал свой вздувшийся живот Борис Георгиевич. Ирина Сергеевна, как будто находясь в неуютной для себя обстановке, стиснулась между подушками и все пила свой флэт уайт из большой кружки.  — Ирина Сергеевна, ну, что вы как, в самом деле, как неродная? Ну разве не хорошо здесь? — Хорошо, но ребята-то отсели. Смотрите, им с нами уже неинтересно, — как-то озабоченно отвечала она Борису Георгиевичу. — И правильно! Пусть молодёжь веселится, живёт свою жизнь молодую.  И хоть Аля вышла из-за стола, Олеся осталась сидеть. У неё были свои причины. Например, она могла поговорить с директором театра. — Борис Георгиевич! — крикнула она через весь стол, хотя её услышали бы и так, скажи она это спокойным голосом.  — Ась? Всю пиццу уже слопали? — А какие планы у нас на следующий год? — Да отстаньте вы от меня! Планируют они… у вас лето, бездельники! Олеся улыбнулась в ответ, стараясь не косить взгляд в сторону. В конце концов, ей пришлось утопить его в своём стакане.  Кубики льда плавали в голубой воде вместе с листочками мяты и треугольником лимона. Они барахтались на поверхности, сталкивались и расходились в разные стороны, чтобы удариться о гранёные стенки и соприкоснуться снова.  «Так, ну всё, это уже не смешно», — подумала Олеся и присосалась к трубочке с намерением высушить стакан и растопить ледышки. — А у кого как прослушивание вообще проходило? Вновь проголодавшиеся школьники (растущий организм, как никак) вернулись, когда Александра стала выносить вторую партию пиццы. Тему поступления никто особо и не затрагивал до этого, даже Аля с Олесей как-то ничего не обсуждали, было и было. Так послушать — у каждого конкурс сопровождался какой-то стыдливой историей и неуверенностью в себе.  Мимо них тем временем прошли старшие. Они вышли на улицу и встали у окон, о чём-то разговаривая. А Ярик уже делился своими первыми впечатлениями от Бориса Георгиевича: — Я там худо-бедно что-то показал, и первое, о чём меня спросил БэГэ, было: «Друзья есть? Мяч гонять любишь?». Спрашивал меня про ЕГЭ, про учёбу, а потом сказал: «Иди гуляй, нечего тебе по сцене скакать». А вечером позвонил. Олеся смотрела прямо на Ярика и на его широкий рот в крошках. Не на улицу в окнах.  — А меня он сразу взял, хотя я тоже в следующем году выпускаюсь, — удивилась Маша. — Видимо, он к девочкам проще относится.  Не смотрела она в окна! Она и так знала о том, чем Максим занимался: смахнув чёлку со лба, пялился в телефон и беседовал с Дамиром об экзаменах. — Дискриминация…  Теперь Максим достал подик из кармана и закурил. Странно — она не знала, что он покуривал. Или знала? Или он только начал? Федино влияние. — Забавный он дядька, — вдруг из своего угла вклинился Богдан. — Богдан, а ты, кстати, нам почему не рассказываешь, зачем ты сюда пришёл? Ты же даже в массовке не играл. У меня вообще нет ощущения, что тебе здесь сильно интересно. — Богдан, чё ты, распакуйся! Федя, передразнивая друга голосом Ирины Сергеевны, оторвал большой кусок пиццы, и мягкий сыр тонкой ниточкой потянулся из общей тарелки прямо ему в рот. Богдан же невнятно улыбнулся и спрятался в тень, так и не ответив Маше. Когда в зал пробралось оранжевое свечение, ребята стали подниматься и под пристальным вниманием преподавателей даже выходить на улицу, чтобы сфотографировать, как закат ложился на город. Огоньки машин и вывесок за стеклом смешивались с силуэтами театралов. К этому времени Олеся придумала честную альтернативу: пялиться на сидевшего к улице спиной Максима через отражение. Его затылок расплывался в разводах на окне. Его руки беспокойно искали неровности в деревянном массиве стола. Его спина напрягалась под белой футболкой, когда он двигался. А лопатки сводились вместе, когда Максим вставал и решительно шёл прямо к… За какое-то жалкое мгновение Олеся успела нырнуть рукой в сумку и закинуть в рот жвачку, прежде чем он оказался у её стола, схватил пустой стул, развернул его спинкой вперёд и сел, обхватив ногами.  — Помнишь, ты меня спрашивала о моём посвящении? — Э-э… — это всё, что она смогла ответить. Молодец, Олеся! Не зря готовилась весь день! — Ну, по пути в зал, когда вы отделы выбирали. Я ещё спросил у тебя, боишься ли ты. Максиму не нужно было уточнять. Она и так сразу поняла, о чём он говорил, просто не сообразила, как среагировать. Они тогда ещё в коридоре шли за руку, а до этого у Олеси и Влады состоялся тот дурацкий разговор. Ну да, вот тогда-то всё и началось. Да что началось-то?! Ничего не начиналось! — А, я спрашивала что-то? — почти зевая, поинтересовалась она, прижимая коленки к дивану, чтобы они не выдавали её своими дерганьями.  Максим замешкался.  Большего о его поведении она не могла знать, потому что избегала поднимать глаза и показывать, что ей даже как-то приятно, что ли, что он вспомнил ещё тот их маленький и незначительный контакт. — Ну, вроде, припоминаю что-то такое. Олеся не дождалась его ответа и продолжила, побоявшись, что могла всё разрушить ещё в самом начале и не узнать, почему Максим на поклоне сделал то, что сделал.  — И, в общем…  Его энтузиазм заметно подсдулся. Он шёл к ней с каким-то стержнем, но после Олесиного представления откинулся назад и неуверенно почесал плечо. — Я же пришёл в двадцатом году, — начал он, как будто рассказывал эту историю не впервые. — Тогда же тайминги ковидные были, и нас каждый час выгоняли из зала. Типа, перерыв на проветривание, кварцевание, санитарная безопасность, этсёчра. Мы ходили сразу в двух масках, одна на лице, плюс повязка на глаза. Вайбы выпускного по «Зуму».  — Ого, спартанские условия прям… Но, мне кажется, что вам было весело. Разговор принял какое-то неожиданное направление, и Олеся позабыла всё, о чём думала до этого. Она подобрала на столе салфетку, на которой кто-то нарисовал смешного человечка, и сложила её пополам, а потом ещё и ещё. Да уж, очень весело, что люди болели и умирали. Гениально. — Мне лично было весело, когда я узнал, какое театральное имя у Симы, — Максим опять воодушевился. — Ей же дали новое в режиссёрском, она в том году поменяла отдел. Вот ты никогда не задумывалась, что ей подходит? — Даже не знаю… Сим… Фима… Сера?.. Максим зыркнул в сторону старших и, закрывшись ладонью, наклонился к Олесиному уху: — Режиссима. Олеся вцепилась в стол, когда тёплый шёпот добрался до её кожи.  — Она неделю с Борисом Георгиевичем не разговаривала, — медленно, с подчёркнутой разборчивостью рассказывал Максим. Наверное, хотел, чтобы Олеся точно всё услышала. — Лучше тебе не показывать, что ты про это знаешь. Это секрет так-то. Серафима ненавидит это имя. Максим отодвинулся, и Олесе стало холодно.  — Я бы тоже его ненавидела, — придумала она, что ответить. — А какое имя у тебя?  А у Даши какое имя? — Театрон. Ну, норм. Олеся кивнула, соглашаясь. «Театрон» звучало даже величественно. А ещё начиналось на букву «Т». Прямо как у неё. Максим дёрнул плечами, отвернулся и достал телефон. А через пару минут поднялся и сел к себе обратно. Олеся даже и не пыталась у него ничего спрашивать.  Нет, она всё ещё ничего не понимала. Она запутывалась только больше и больше, но в итоге смирилась с однозначным выводом: в их общении было «что-то между» — непонятное, неуловимое и странное. Нет, не что-то «между», а что-то «не так». Это гораздо более правильная формулировка. Потому что у Максима была Даша, а у Олеси была цель попасть на большие экраны России. И если Максим выбрал вести себя так, как будто ничего не случилось, тогда и Олеся решила ему подыгрывать. Это они уже умели.  В конце вечера, когда Борис Георгиевич закрывал счёт, Олеся ждала своих друзей у детской комнаты в застеклённом кубе. Малыши играли там в надувном бассейне, зарываясь в разноцветные шарики, которые выпрыгивали на пол, стоило какому-то ребёнку запрыгнуть внутрь, и катились прямо по мягкому ковру с рисунком дороги.  — Олесь, ты чего? Рядом нарисовалась Аля и потянула её к выходу. За подругами раздались смешки и разговоры приближающейся компании. — Эти комнаты… тысячу раз в них была. Олеся пробралась в чужой рукав пальцами и нащупала руку с расчёсанной кожей, продолжив наблюдать за детскими играми. — Да ты богачка! — удивился подоспевший Слава.  — Да нет, просто… — Она богатая. Она, — Мурченко ткнула пальцем в грудь подруги без всякой зависти и грубости, — реально богатая. Свыкнитесь с этим.  На улице, стоя у входа рядом с преподавателями, Олеся следила за исчезающими в родительских машинах театралами. Когда ветер тронул край её сарафана, она вдруг почувствовала, как быстро пролетели эти три часа в «Лусе» и эти два месяца в театре.