Худший&Лучший

      Сижу в библиотеке и изучаю генное структурирование. Идея Дарли Прогрессора о том, чтобы при помощи синдрома тестикулярной феминизации вывести новую сильную женскую особь кажется мне немного ёбнутой, но когда нужно будет удержать хер в штанах, то размышления на эту тему будут то что нужно. Если девчонки перестанут кровоточить и научатся разъёбывать парням яйца, в мире настанет второй апокалипсис и будет в разы страшнее Фриза. После каталепсии выжило по крайней мере десять процентов населения, но если следовать идее этого еблана, то человечество просто вымрет. Хотя это не так уж и плохо.       Поверх страниц поглядываю на то, как Мари рыщет на полках в поисках закладок, я там уже побывал, поэтому она ничего не находит. Стоит с разъярённым лицом и таращится на пустой тайник, но потом находит меня глазами и начинает наяривать мне жестами, что ей нужна покупка.       Она выходит в коридор и скрывается в туалете, я захожу за ней следом. Меня бесит её привычка запираться в женских кабинках вместе со мной. Но если начну выёбываться, она может пойти к Ларку, хоть он и сутулый чмошник, но у него ещё есть. Поэтому я стою рядом и терпеливо наблюдаю за тем, как она марафетится прямо при мне. Пока она шумно шмыгает припудренным носом и ловит приход, слышу, как две дуры со второго курса по ту сторону дверцы рассказывают интересные вещи про то, как Ирэн оттрахал весь её квартет, и теперь её пизда не кровоточит в срок. Это мне ещё пригодится.       Мари выходит первой, потому что не хочет, чтобы нас видели вместе, но когда я выхожу в коридор, Лори стоит, подпирая угол, и смотрит на меня осуждающим взглядом.       - сколько ты ей продал?       - на одни раз, и она его уже снюхала.       - не пизди, Дэррек, я знаю, что она закупается про запас.       - я больше не продаю с запасом. У меня осталась последняя партия, и я не знаю, получится ли раздобыть новую.       Легальный мир меня просто разъёбывает. Может, я и смогу продержаться на плаву до выпуска, но работа в НеоТехе не принесёт того же дохода, что и пудра, потому что я не собираюсь рвать жопу во благо человечества. Хотя с другими дела могут обстоять иначе. Ловлю себя на мысли, что ни черта ни о ком не знаю.       - чем займетесь с Мари после выпуска?       - пойдём работать в НеоТех.       - и кем вы там будете?       - лабораторными крысами.       В её голосе не звучит никаких эмоций. Она давно с этим смирилась.       - что насчёт тебя, чем займёшься после выпуска, Дэррек?       - пойду работать в НеоТех.       - и кем ты там будешь?       - драгдилером.       Перспективы за пределами этих стен выглядят удручающе.       Меня отправили сюда, потому что не нашли места снаружи, но у меня хотя бы есть свой выбор. Я могу послать всё на хуй и найти работу на улице, у этих сестричек такой возможности нет. В детстве у них были высокие показатели, поэтому НеоТех не отправил их на лабораторный стол. Но сейчас они обычные снюханные девчонки с интоксикацией мозга. Они принимают слишком много, как-то они взяли у меня пять граммов и устроили марафон, сдолбив на двоих почти за сутки. У Лори уже начала развиваться кардиомиопатия, а у Мари крошится гиппокамп. Если в лабах от них не будет толку, то их пустят на эксперименты. Их не будут шинковать на предметные стёкла или ещё что-то, просто заебут тестированиями, из-за которых личной жизни у них больше не будет, но если они не слезут, то всё равно не проживут долго.       Со дня Фриза пошло семьдесят лет, за это время по всему миру родилось всего пять пар близнецов. На данный момент сестры Луже последние, и это не нравится генным инженерам, они боятся, что если яйцеклетка утратит способность к монозиготному дроблению, то её будет невозможно делить искусственно, потому что эта сфера до конца не изучена. Не знаю, нахуй им это сдалось. Хотя близнецы прикольные, но я бы не хотел брата-уёбка вроде себя самого. Для этого мне хватает собственной рожи в зеркале. Думаю, остальные тоже были бы не восторге.       Стоим молча, погружённые в свои перспективы. Из-за угла выходит Черри и притормаживает, когда наши взгляды пересекаются. Не похоже, что сейчас он нуждается в пудре, но теперь, когда мы встретились, он решает, почему бы и нет. Он больше не угнетён и не напуган, и в его глазах проскальзывает лёгкая ревность. После произошедшего ему кажется, что теперь между нами что-то особенное.       - Дэррек, угости меня пудрой.       Он не предлагает ни отсосать, ни трахнуть его. Помнит, что оставил два грамма, которые отработал, и что теперь я ему должен. Лори цыкает и, раздражённо вильнув своими белоснежными волосами, уходит прочь. Похоже, ей не нравится, когда хорошие мальчики пудрят носик.       - идём.       Мотнув головой, делаю шаг и беру направление. Теперь он идёт не следом, а рядом со мной и больше не опускает голову, пытаясь разгадать, куда я веду его в этот раз. Когда мы поднимаемся на четвёртый этаж, он начинает догадываться, что мы направляемся в будуар. Так мы называем складскую комнату, прилегающую к директорскому кабинету. Здесь тоже прикольно, много всякого антикварного хлама. Наш достопочтенный папаша коллекционирует пережитки прошлого мира, хоть это и запрещено. Но на него никто не стучит, потому что всем здесь нравится. На первом курсе я сделал дубликат его ключа, все знают, что он висит на задней стороне портьер, которыми оформлен вход в его кабинет, этот хмырь любит помпезность.       На стене, смежной с его кабинетом, висит много всякой херни, типа фресок, гобеленов и стрёмной бутафории, но одна картина мне особенно нравится. Это интимный камерный портрет молодой вдовы, выполненный мягкими мазками. Она очень красивая, потому что её лицо облачено в тень тоскущей боли и страданья, а пальцы сцеплены в замок и сведены судорогой. Её прямой взгляд устремлён на зрителя. Мне кажется, что она живая. На ней бордовое платье с высоким воротником-стойкой и длинными манжетами, а за спиной тёмный проём двери. Вся композиция выполнена в приглушённой цветовой гамме. Иногда она мягкая и нежная, а иногда выглядит немного зловеще. Я пытался сопоставить эти перемены со временем суток, положением солнца и погодой за окном, но атмосфера картины от них не зависит. Кажется, у этой бабы настроение скачет без причины. С женщинами такое бывает.       Её пытались писать многие художники старого мира, но эта работа выполнена самым талантливым, Сирджу Вирмиком, одним из сиамских братьев-близнецов. Не исключено, что он использовал особую технику, при которой с разных углов изображение может выглядеть по-другому. Я накопал про него много материала в библиотеке, но подтверждения этому не нашёл, поэтому мне нравится думать, что она всё видит, это заводит. Сейчас она сидит, сложив руки на коленях, и смотрит прямо на нас пристальным суровым взглядом. Я бы хотел показать ей класс с Черри, уверен, ей будет, на что посмотреть, но сегодня у меня другие планы.       Эту комнату мы начали называть будуаром с тех пор, как папаша притащил сюда антикварный туалетный столик. Здесь он занимает почётное место, у него три складных зеркала и широкая низкая столешница. На нём кайфово раскладывать и трахаться. Если настроить зеркала правильно, то можно смотреть на то, как твой хер многократно ебёт чью-то дырку в бесконечном тоннеле.       Черри проходит к этому столику и осторожно усаживается на низкий табурет с тремя вензельными резными ножками и мягким круглым сиденьем. Он устраивается в пол-оборота от зеркал и смотрит на меня. Ему любопытно, на какой части своего тела я разложу ему теперь. После дорожки, снюханной с члена, его сложно чем-то удивить, но у меня это получается. Просто протягиваю ему пакетик с его нетронутыми остатками, и он берёт его в нерешительности. Только что он чувствовал себя спокойно, но теперь пытается понять, в чём подвох. Продолжает скромно сидеть на стуле, теребя в руках кончики пакета, и не очень торопится к нему прикладываться. Вертит головой, рассматривая интерьер, но в его глазах нет заинтересованности. Всё это он уже видел.       - был здесь когда-нибудь?       Пожимает плечами, говоря этим, что вроде как был, но вроде как ничего плохого не делал. Интересно, чем он тут занимался. Если эта дамочка его и видела, то ничего мне не расскажет.       После этого он разворачивается к столу и, раскрыв пакет, начинает готовить себе взлёт. Его движения выглядят так, будто он уже не раз это проворачивал. Наверное, свои первые вдохи он делал именно здесь. Тогда его должно было коротить от мыслей, что он занимается чем-то стрёмным, но теперь он делает всё не задумываясь. Плохое быстро становится обыденным.       Ссыпает на полированную столешницу небольшую дозу, ровняет кончиком мизинца, взбивая дорожку, склоняется над ней, чуть накренив голову вбок, и шумно проезжается по ней ноздрёй, прижимая другую пальцем. Встряхнув головой, содрогается всем телом, прогоняя через нервы свежесть, но уловив что-то в отражении боковым зрением, поворачивает голову и залипает на рекурсии слева. Снова поворачивает голову и сосредоточенно всматривается в тоннель справа. Потом переводит взгляд на центральное зеркало, видит своё лицо, и его окончательно коротит.       Он сидит у будуара прихорошенный, смотрит на себя, вытирает пудру с носа, шумно шмыгает, потом снова трёт кончик носа большим и указательным пальцем, снова шмыгает и снова смотрит. А потом снова вытирает нос и начинает всё по новой. Он продолжает эти действия, замкнувшись в бесконечном цикле, и не может найти выхода.       Я понимаю, от чего он словил компульсию. Я бы от такого тоже охуел. Он переводит растерянный взгляд на моё отражение за его спиной и спрашивает глазами: как так вышло? То, что он увидел в зеркале, его шокировало. Если не смотреть на себя со стороны, то всё просто, но этот парень только сейчас начал понимать, что подсажен на наркоту.       Теперь он смотрит на пакетик с пудрой так, будто перед ним лежит змея. Но именно она перед ним и лежит. Он аккуратно, кончиками пальцев берёт её за хвост, встаёт и, подойдя ко мне, протягивает её, возвращая обратно. Больше он её не хочет.       Это только порыв. Когда волна спадёт, он вернётся к старому, но сейчас ему кажется, что этого больше не произойдет. Безразлично засовываю пудру в карман, этого в мои планы не входило, но теперь будет ещё интереснее.       Теперь он стоит передо мной и, залипнув, смотрит на меня, не мигая. Тут по нему въёбывает новое открытие. Обычно после марафета я начинаю тыкать в него своим членом и чего-то требовать, а в этот раз просто стою, засунув руки в карманы, и ничего не делаю. Но теперь его это не устраивает. Он чувствует нервозность, потому что я уже вбил в него рефлекс. Он ему подчиняется, даже если я больше ни к чему его не принуждаю.       Опускается передо мной на колени, не сводя с меня вопрошающих глаз, и его ладони скользят по моим ногам вверх, продвигаясь к поясу. Он расстёгивает кнопку и зажимает меж пальцев собачку. Смотрю на него сверху с наигранным безразличием, но мои ноги подкашиваются, когда ширинка едет вниз.       Хочу, чтобы он достал мой хер и потёрся о него лицом, хочу, чтобы его кроткие глаза смотрели на меня, пока он сосёт.       Но я решил, по какому сценарию мы играем сегодня, и в первый акт это не входит. Меня это обламывает, но я не могу позволить ему пойти дальше.       - что ты делаешь, Черри?       - хочу с тобой расплатиться.       Его руки приспускают мои трусы, чтобы достать из них член, а его взгляд даже сейчас невинный и кроткий.       Хочу надрочить ему на лицо и дать ему обсосать свою головку. Хочу, чтобы он смотрел мне в глаза и с открытым ртом облизывал мне хуй, играя языком, пока моя сперма течёт по его щекам.       - ты за всё расплатился в прошлый раз.       Замирает в нерешительности, но его руки продолжают оттягивать резинку трусов вниз. Мой член от этого набухает, но он не должен этого заметить.       - Черри, ты помнишь, как звучала твоя новая сделка? Помнишь, что ты сказал? Повтори.       - «Дэррек, угости меня пудрой…», - тут его язык спотыкается, он вспоминает, что продолжения этой фразе не было, и убирает руки. Я застегиваю молнию пред его носом, давая понять, что ни хрена у нас сегодня не будет. Он разочарован, но я ещё не закончил, я собираюсь его добить.       - а теперь вспомни все свои сделки, это ты мне их предлагал.       Опускает глаза, таращится в пол взглядом-воспоминанием, копошась в пластах снюханной памяти.       Дэррек, возьми у меня в рот, а я возьму у тебя три грамма пудры. Дэррек, угости меня пудрой, а я тебе отсосу, - он прокручивает свои слова в голове и понимает, что всё это время опускался по собственной инициативе, а я требовал от него только то, что мне было обещано им же. Теперь я не кажусь ему мудаком, зато сам себе он кажется полным ебланом.       Вскидывает ко мне лицо, полное смятения, растерянно встаёт и не знает, что делать дальше. Ему вроде как хочется со мной потереться, но вроде как больше нет для этого повода, мы в расчёте. Он уже привык после дозы получать меня, и теперь, даже освежившись, не чувствует удовлетворения. От порошка его больше не тащит, потому что под пудрой я был лучшей частью его приходов.       Ему понравилось со мной сосаться, но этот этап идёт после хуя во рту, а мы не можем нарушить последовательность, поэтому он и здесь остаётся ни с чем. Я не проявляю к нему никакого интереса, и он не может понять, что не так.       Он уже принял, поэтому у него больше нет повода здесь оставаться. Он идёт к выходу, чуть сникнув, и я выхожу следом. Мы вместе спускаемся до третьего этажа, а потом расходимся в стороны. Он идёт в боковое крыло, а я продолжаю спускаться вниз. Но я знаю, что мы увидимся довольно скоро.       На первом этаже возвращаюсь в библиотеку и забираю книгу, которую начал читать, она так и лежит на столе открытой. Потом выхожу из главного здания, огибаю его и через задний двор и иду в спальный корпус. На ступенях сидит Кёрко Рума и смотрит перед собой застывшим взглядом. Она в лёгкой кататонии, поэтому, если не отвести её в комнату, она просидит здесь до утра. После того, как её кинул Иван Ласски, с ней происходит это всё чаще.       - пойдём, Кёрко, провожу тебя к себе.       Она встаёт на мой голос, но не отдаёт себе отчёта в происходящем, ей нужна коррекция психоинженера, но всем похуй. Когда прохожу в комнату вместе с ней, вижу на одной из кроватей брошенный блейзер с гербом и отличительной нашивкой. Такую униформу носит только наш лучший ученик. Другой не обратил бы на это внимания, но сквозь женский аромат Кёрко я чувствую лёгкий запах Черри. Это меня будоражит.       Пока она стоит, свесив руки вдоль тела, и смотрит на меня пустыми глазами, я снимаю с неё одежду: стаскиваю с неё сначала блейзер, затем, расстегнув пуговицы, снимаю блузку с её плеч и расстёгиваю замок на юбке. У неё большие классные сиськи, поэтому я снимаю с неё лифчик, хочу на них посмотреть. Она остаётся в одних трусах и белых высоких гольфах, сейчас они чёрные от земли. Не знаю, кто одевал её утром, но на неё забыли натянуть обувь, поэтому она весь день проходила босиком. Присаживаюсь перед ней и стягиваю грязные гольфы с её ног, а потом укладываю её в кровать.       Когда она предлагала потрахаться, я её отшил, а теперь, когда она в таком состоянии, это было бы прикольно, но я знаю, что ночью мне предстоит охуенный заезд, и просто укрываю её одеялом. Может она и не уснёт так рано, но по крайней мере не будет сидеть полутрупом и таращиться перед собой, когда станет темно. Её бы не помешало сводить в душ, сегодня мне не хочется с этим возиться, и я, развернувшись, иду к выходу, но меня останавливает её голос.       - Дэррек, почитай мне.       Не то чтобы у меня были какие-то дела, поэтому я решаю, почему бы и нет, и заваливаюсь на кровать Черри, сминая под собой его выглаженный блейзер. Раскрывая книгу, думаю от том, как он придёт и увидит, что я мну его кровать, пока его самого в комнате нет. Но я знаю, что этого не произойдет, он каждый день посещает дополнительные занятия, а потом до ночи торчит в библиотеке. Не удивительно, что наш старательный мальчик за пять лет истощился и подсел на стимулятор.       Я остановился на статье про мухоловок, поэтому просто продолжаю читать с этого места. У Кёрко отсутствующий вид, но я знаю, что она внимательно слушает. У неё хорошая память, она может с лёгкостью запоминать объёмный текст и воспроизводить любые химические формулы, вроде майтотоксина и прочей дряни, для этого ей даже не нужно их понимать. Но сейчас от этого толку с хер.       Я читаю ей около часа, потом встаю с кровати и иду к выходу, за моей спиной на смятой постели остаётся лежать заёрзанный блейзер Черри, прогретый моим телом.  Хочу сделать то же самое с ним самим. Когда он ко мне придёт, завалю его и буду прессовать его хрупкое тело, пока он подо мной не сломается. С одной стороны, мне хочется грубо ему вставить и рвать его жопу, трахая насильно, с другой, будет охуенно, если он сам мне даст.       Пока думаю об этом, поднимаюсь к себе, моя комната находится на три этажа выше и выходит на другою сторону. Здесь жарко, но на соседней улице продолжаются работы по сносу. Из-за шума окно приходится держать закрытым.       Вечером ложусь в кровать, но не пытаюсь уснуть, продолжаю читать сборник трудов по высокой биологии. Не то чтобы мне особо интересен метод вивисекции Кэстил Ваны или размножение микроорганизмов при помощи техники Крачкова, но книга толстая, а мне нужно как-то убить время. Когда добираюсь до последней страницы, уже наступает второй час ночи, выключаю свет и ложусь спать, возможно, я немного прогадал. В следующий раз возьму психоинженерию Янчека, он классный.       Риску в темноте начинает ёрзать на своей кровати, недовольно мыча во сне, и стягивает с себя комбинашку, а следом трусы, ей слишком жарко. За окном продолжают рычать самосвалы, за ночь им нужно вывезти весь строительный мусор. Когда раздаётся стук, я сначала не понимаю, что стучат в дверь.       Он пришёл позже, чем я рассчитывал.