Маленькая победа Джозефа Чандлера

POV Чандлера.       Я чертовски устал и дело, в кои-то веки, было не в работе. Вот уже четвертые сутки я мотался между домом, участком и больницей. Проблем подкинул молодой Кент, так глупо пострадавший от рухнувшего куска потолка. Все бы обошлось, но металлический светильник угодил в височную область, и Эмерсон впал в кому. Фатальных повреждений мозга не было, но состояние пациента не менялось, до недавнего времени.       В то утро, когда я нашел его, испугался за парня неимоверно, крови было много, она залила ему все лицо, растеклась лужей на полу. Вызвав скорую, я склонился над Кентом и понял, что тот в сознании. Вытер ему лицо, кажется, что-то говорил, просил или приказывал, не помню. А он мне улыбнулся, так ласково, словно уже видел перед собой не меня, а ангелов небесных. Тогда я испугался еще сильнее.       Вспоминаю свои ощущения и не могу объяснить своей реакции. Вместо того чтобы трезво оценить ситуацию, быть хладнокровным и попытаться помочь коллеге, повел себя глупо и запаниковал. Даже забыл вдруг о своих фобиях, перемазался в крови с ног до головы.       Торчу в больнице, зачем не понимаю. У Кента здесь родители, сестра. А я не могу спать, закрываю глаза и вижу эту его улыбку. Не знаю почему, но заставить себя не приходить сил нет.       Вчера напросился подежурить ночью у его постели, задремал, видел его во сне. Там Кент был вполне здоров и счастлив, улыбался кому-то другому, скрывавшемуся в тени. Я хотел его окликнуть, но почему-то промолчал. Из сна меня вырвал слабый стон, я подскочил — Эмерсон пришел в себя, смотрел на меня, пытался что-то сказать. Я позвал сестру, парню сделали укол седативного, а к утру, он снова впал в кому.       Ребята в отделе забеспокоились, дела я совсем забросил. Майлз рвет и мечет, ругает Кента, говорит, малец сам виноват, нечего подставлять голову под падающий потолок. Его можно понять, беспокоится и обо мне, и об Эмерсоне, поэтому ворчит. А особо проклинает дьявольскую старушку-саботажницу. Чтоб ее!       Сегодня на четвертые сутки я решился. Позвонил тому экстрасенсу, назначил встречу. Оправдываю себя тем, что просто не могу потерять кого-то еще, тем более из команды. А Эмерсон — исполнительный, верный, еще совсем молодой парнишка. У него вся жизнь впереди, и если есть хоть маленький шанс, что экстрасенс сможет помочь, что ж, я смирюсь и попрошу помощи. Главное не опоздать.       На сеансе мне сказали, что я могу задать лишь один конкретный вопрос. Я задал, конкретнее некуда: «Что я могу сделать?». Ответ был так же краток: «Позови, и он вернется к тебе». Позвать? Так просто? Вопросов стало только больше, но задавать их было бесполезно. Экстрасенс будто прочла все сомнения на моем лице, ободряюще сжала руку. И вдруг начала говорить. Про ад и рай, которые являются лишь параллельными вселенными, тесно соприкасающимися с нашим миром. Про астральные тела, настолько тонкие, что могут переносить души в любой из миров и возвращаться. Про сущности, что охотятся за такими телами. Про силу веры и бесконечные возможности воли. Я не особо понял, к чему была столь пространная лекция. Но она все крутилась и крутилась в голове весь оставшийся день. Я твердо решил сделать, как сказал экстрасенс. Не простил бы себя, если бы не попробовал. В больницу смог попасть только к вечеру, пришлось наведаться в отдел, разобраться с неотложными делами. Хорошо хоть наступило относительное затишье, что было и странно, и как-то очень вовремя. Неужели Уайтчепел наконец становится приятным местечком? Ах, если бы!       В больнице тихо, призрачно и даже жутковато. В палате Кента никого, в кои-то веки. Остановившись у кровати, зачем-то погладил его по щеке, сам ощущая себя словно во сне. Из глаз Эмерсона вдруг потекли слезы, и это страшно, когда вот так, не издавая всхлипов, плачет человек. Мне было больно видеть, как чуть кривился уголок рта, лицо будто приобретает обиженное выражение, а слез так много, что они уже пропитали тощую больничную подушку. Стало стыдно, так, словно причиной этих слез оказался я. Гладил Эмерсона по голове, шептал какие-то глупости на ухо, постепенно он успокоился, дорожки влаги на щеках высохли.       Я уселся в изголовье кровати, битый час никак не мог решиться. Навалилась такая апатия, что стало абсолютно все равно. В конце концов, причем тут я? И тут прошло такое, что смело с меня паутину безразличия и та исчезла бесследно. Из уголка губы Кента и из носа начала сочиться густая вязкая кровь, вся правая сторона лица побагровела, на скуле налилась внушительная фиолетово-сизая гематома. Что за черт?! Испугался так, что непроизвольно сжал руки Эмерсона чересчур крепко, позвал, сначала шепотом, затем закричал. На мои вопли начал сбегаться персонал. Я так влип, но даже не понял этого. Я оказался один в палате с коматозником, на котором ярко расцвели все признаки избиения. Отметил это лишь краем сознания, но мне все равно, главное, чтобы парень услышал мой зов, чтобы не было слишком поздно.       Меня все-таки оттащили от него, на помощь призвали охрану больницы. Мне сделали укол, уплывая в забытье, я не успел заметить, как Кент открывает глаза. POV Кента.       Ужасно болела голова. Вокруг шумели, меня звал кто-то голосом Чандлера. Но этого не могло быть, ведь Джо был сердит на меня, очень. Он не стал бы звать меня с таким отчаяньем, после того как накричал и ударил. Голос такой громкий и настойчивый, что я никак не мог провалиться обратно в такую желанную тьму, в которую затягивало, как в воронку. Руки оказались в плену горячих рук, я почувствовал крепкую хватку пальцев на запястьях. Меня не хотели отпускать. И я потянулся за этим голосом и за этим теплом, преодолевая боль и тьму. Когда открыл глаза, понял, что спятил. Я оказался в больничной палате, клубок докторов повалил на пол орущего Джозефа Чандлера, и ему сделали укол. Инспектор затих, охранники унесли его безвольное тело. И все внимание докторов досталось мне. Меня спрашивали про состояние, я что-то лепетал в ответ, сам не понимал что. Меня интересовало только одно.       - Ему же ничего не будет? Он не хотел меня бить, просто все не так понял. Его же отпустят? Правда? — Доктор как-то грустно смотрел на меня, просил успокоиться. Мне сделали укол, и я заснул. Во сне Чандлер кричал на меня, злился, бушевал, называл предателем и много еще кем. Его глаза светились красным, было страшно. Но как он не пытался, приблизиться ко мне больше не мог и ударить тоже.       Очнувшись накануне в больнице, я думал, что спятил. Но утром все оказалось намного страшнее: спятили все вокруг. Мне объяснили, что я пострадал от упавшего на меня светильника и куска потолка, и четверо суток провалялся в коме, пока некий истеричный объект не сошел с ума, и не побил меня прямо в палате. Я полюбовался на синяки на запястьях, разбитый нос, заплывший глаз и фиолетовую скулу. Все болело, в голове был сплошной кавардак, но родители и сестра, пришедшие на смену врачам, все подтвердили.       Когда я окончательно убедился, что все, что связало нас с Джо, было наваждением, сном больного разума, мне стало плохо. Захотелось обратно, туда, где пусть жестокий и деспотичный, но был Чандлер, который любил меня. Я не понимал сам себя, во сне я боялся его, хотел убежать, даже разлюбил. А сейчас не хочу быть в мире, в котором инспектор не скажет мне: «Я люблю тебя». Этого не было и не будет.       Когда врачи убедились, что умирать я не собираюсь и впадать обратно в кому тоже, меня, наконец, оставили в покое. Чандлера отпустили, это я узнал от врачей в первую очередь. Все списали на стресс и переутомление. Я лежал в прохладной тишине больничной палаты и думал, что никогда еще не любил и не хотел своего инспектора так, как сейчас.