what was I made for?

иногда кристофер выпутывался из кошмаров, чтобы подышать свежим вечерним смогом, витающим по городу-муравейнику. после резкого пробуждения он сидел на краю кровати и пытался прочесать непослушные кудри пальцами, собирая осколки тёмных сновидений. слегка помятая кровать так и оставались не заправленной, сохраняя тепло разгорячённого одеялом и душным воздухом тела. вставая и потирая глаза, он украдкой смотрел в зеркало, где на него смотрел молодой мужчина с крупным носом и опухшими ото сна губами. под маленькими глазами по обыкновению располагались тёмные круги, где-то на щеке красовался след от подушки. кристофер открывал настежь деревянные окна, а сам выходил на балкон. августовский ветер влетал в спальню лёгкой прохладой и кружил по небольшому коридору, прокрадываясь ещё и на кухню. остатки тревожных снов постепенно стирались из головы, размывались акварельными каплями и едва раскрашивали белое небо слабыми оттенками заката. крис слушал звуки проезжающих туда-сюда машин, вникал в неразборчивые человеческие разговоры и в конечном итоге терялся в бело-коричневых высотках напротив. так он и проводил остаток позднего вечера, который перетекал в раннюю ночь. иногда крису казалось, что он не создан быть счастливым. может, ещё будучи ребёнком, у него ещё были шансы вырасти в жизнерадостного взрослого. маленький мальчишка с копной шоколадных кудрей улыбался во весь рот, сверкая ямочками, и нёсся к маме, чтобы рассказать о новой песне, которую он выучил с преподавателем по фортепиано. несколько раз в неделю он рассекал ярко-голубую воду в бассейне отрывистыми и уверенными движениями, именно теми, каким его учил отец, чувствовал, что ноги превращаются в плавники, а лёгкие — в жабры. по выходным он гулял в центральном парке, держа за крохотную ладошку совсем крохотную ханну и пачкая её нос-кнопку ванильным мороженым. на заднем дворе дома маленький кристофер заливисто хохотал и разваливался на изумрудной траве, когда кудрявая шёрстка берри разлеталась на ветру, а сама собачка вставала на задние лапы, чтобы получить угощение или схватить игрушку. у кристофера был шанс стать счастливым взрослым. но сейчас нет, не тогда, когда он раздался в плечах и покрылся бронёй из тоски и вязкой печали. всё слишком быстро поменялось во вселенной кристофера бана, всё потеряло былые цвета и вкусы. — ты можешь простыть на таком сквозняке, — возле уха раздался заспанный голос, а на животе очутились тонкие длинные руки. хёнджин любил прижиматься со спины, чувствовать как чужая грудная клетка размеренно вздымается и опускается. в этом было что-то большее, чем тактильный голод. просто было спокойно и безопасно — знать, что кристофер дышит, что его сердце бьётся, кожа горячая, не смотря на холодную ночь, и очень мягкая. хлопковая свободная футболка слегка развевается из-за порыва ветра, словно белый флаг. спутанные волосы пахнут ненавязчивым травяным кондиционером и щекочут нос, а хёнджин только сильнее зарывается в океан тёмных завитков. — со мной ничего не случится, а вот ты легко можешь простыть, — проворчал кристофер, но всё же накрыл хёнджиновы ладони своими. приходя с работы хёнджин снимал свои излюбленные массивные кольца, укладывая их в шкатулку. она особенно выделялась среди остального склада из кремов, лосьонов, тоников и других всевозможных средств, расположенных на туалетном столике. хван садился перед зеркалом, собирая светлые волосы в хвост, шуршал упаковкой ватных дисков, смачивал один содержимым синего бутылька и проходился лёгкими движениями по лицу. он всегда казался таким расслабленным и мягким, с расстёгнутыми на чёрной рубашке пуговицами, в окружении их небольшой комнаты. он брал светлую баночку со сладко пахнущим кремом и наносил его мелкими точечками по всему лицу, затем улыбался смотрящему в зеркало крису и продолжал втирать крем в медовую кожу. кристоферу никогда не надоедало наблюдать за этими маленькими уходовыми ритуалами. а ещё ему нравилось вдыхать миндальный и пудровый аромат, когда хёнджин направлялся прямо к старшему, чтобы обнять, или лежал рядом. — тогда нам стоит вернуться в кровать или накинуть что-нибудь потеплее, чтобы ещё постоять на балконе, — предложил хёнджин, одаривая брюнета едва заметным поцелуем в загривок — как думаешь? кристофер немного повернул голову, чтобы посмотреть в лицо хёнджина. и тогда хван заметил, что тёмные глаза светились тысячью маленьких светлячков. ему подумалось, что если аккуратно провести пальцами по синеве под ними, можно дотронуться до тёмного неба и зачерпнуть ладонями бледнолицую луну. и если убаюкать её в нежных объятьях мягких рук, пахнущих цедрой и вербеной, во снах можно увидеть дождь из серебряных вкраплений. — побудем здесь ещё совсем чуть-чуть и пойдём, хорошо? — тихо спросил крис, поглаживая чужие длинные пальцы. хёнджин кивнул ему и прижался поплотнее, будто мог спасти от ночной прохлады и чего-то похуже. например, от тоски и вязкой печали, от одиночества, липких кошмаров и неритмично бьющегося после них загнанного зверька-сердца. и кристоферу казалось, что да, хёнджин способен на это. кристофер не знал, для чего он был создан. и, возможно, никогда так и не узнает. может, не для счастья, но для хрупкой любви? может, для того, чтобы целовать тонкие запястья, родинку под глазом и полные малиновые губы? может, чтобы стоять на балконе в обнимку с одним очень нежным человеком под августовское пение ночи и звенящих звёзд? — я люблю тебя, — выдохнул кристофер в смуглую шею, поправляя одеяло так, чтобы укрыть хёнджина по самые плечи. — и я тебя, безумно, — улыбнулся хёнджин, крепче стискивая старшего. кристофер не знал, для чего был создан. но однажды обязательно станет тем, кем должен. пока ему бесконечно грустно, но не говорите об этом хёнджину. ведь он не был создан для этого. хёнджин был создан для того, чтобы ему дарили в ответ заботу и ласку. чтобы он засыпал под тихое пение или размеренное дыхание в плену тёплых рук. чтобы он однажды показал одному скоплению звёзд, какого это, снова быть счастливым.