what was I made for?

Взмах — ресниц или крыла птицы, кисточки художника с розовой каплей акварели на кончике, руки танцовщицы, когда она плавно кружит в танце, или когда соседский мальчик в далёком детстве приветствует тебя, завидев на игровой площадке. Движения и звуки сливаются в гармонию. Она расплывается цветастыми пятнами по чернеющему небосводу, когда Чан пытается в тысячный раз пересчитать все звёзды. Рядом мелькает белокурая копна волос, собирающая ночные цветы. — Хёнджин, ты слышишь музыку? — спрашивает старший, так и не сумев оторваться от своего занятия. Если представить, что звёзды живые, то можно придумать как они невзначай цепляются руками или тянутся друг к другу. Блондин разгибается с небольшим полевым букетом, его руки липкие и пахнут сладковато-горько. Сегодняшний день на вкус как соль мажор. — Слава богу, нет, — он смеряет Чана сердитым взглядом, — ты наконец перестал петь ту дурацкую песню, поэтому мои уши испытали облегчение. Кажется, одна звезда подмигнула другой. Может, она придумала какую-то шалость и подговаривает свою небесную подругу? А день и правда соль мажор, один диез при ключе фа-диез. Бан делает мысленную пометку в нотной тетради и заканчивает свой подсчёт, сбившись на двадцатой звезде. Когда он смотрит на Хвана, тот снова шастает в высокой траве, одна макушка торчит. — Ну вот, одуванчики закрылись, — грустно вздыхает Хёнджин, — дождь будет. — Значит, завтра будем весь день лежать в кровати, — улыбается Чан, присаживаюсь на землю поближе к блондину. От почвы исходит приятный холодок и запах влаги. Хёнджиновы пальцы местами жёлто-зелёные, потому что он срывает стебли голыми руками, не жалея себя и тонких стеблей. Потом будет долго отмывать следы в ванной и ворчать, что заодно испачкал свои любимые джинсовые шорты. Меж его густых бровей появится глубокая морщинка, и кончик розового языка будет лежать в уголке губ — так усердно младший будет пенить мыло. — И всё-таки, — тихо начинает Чан, беря чужие руки в свои, — ты слышишь музыку, Хёнджин? Звуки движутся сине-фиолетовыми волнами и расплёскиваются по холсту. Он ловит взгляд напротив, ясный и сияющий. Пухлые губы расплываются в улыбке. Мягким касанием он исследует каждую мимическую морщинку, трепещущие прикрытые веки, родинку под глазом и едва заметную на щеке, которая появилась совсем недавно. Хван хихикает и скользит липкими пальцами по голым плечам. — Не думаю, что могу, — мягко отвечает Хёнджин, так и не открыв глаз. Ночь сегодня звучит как влажная кисть по акварельной бумаге, когда младший сосредоточенно рисует под светом настолько лампы. По стене иногда скачут тени перелётных птиц и силуэты танцоров из балетного класса. Хёнджин кусает палец и долго разглядывает прозрачную вазу с неряшливым букетом. — Ты дописал ту песню? — спрашивает он между прорисовкой тёмно-зелёных листьев. Чан задумчиво мычит и качает головой, будто Хёнджин его видит. Блондин бесконечно длинный, но спина и плечи у него узкие, тонкие, трогательные что ли. Старший разглядывает их почти гипнотически. Хван чувствует этот пристальный взгляд и знает, что Чан ещё не дописал песню. — А стоило бы, она великолепная, — он промывает кисть в стакане и кладёт её на стол, — даже не думай откладывать её в дальний ящик. Бан смеётся и бормочет: «Хорошо, слушаюсь, господин Хван». Тот только фыркает и встаёт со стула, лениво двигаясь к кровати. Его осветлённые волосы чуть жёсткие и пахнут хлопковым шампунем. Их приятно пропускать через пальцы и смотреть на светло-медовые переливы в тусклом тёплом свете. — Знаешь, — Хёнджин говорит куда-то в чанову грудь, — ты всегда спрашиваешь меня об этом… Он кладёт большую ладонь на солнечное сплетение и слушает ритмичные удары. Кровь проносится тысячью клеток по венам и артериям, пульсирует и циркулирует, Чан слегка сопит и шумно моргает, и это создаёт самый любимый, самый родной, самый вечный мотив для младшего. — Я слышу её, — шепчет Хван, — слышу музыку, когда я с тобой. Чан целует соломенную макушку и прижимает всего Хёнджина ближе к себе. Вселенная играет сегодня самую чувственную и откровенную песню, которую только можно было написать. Звёзды звенят нотами, пока их руки и ноги сплетены под одеялом.