Охота на лисицу

      — Расскажите ещё раз обстоятельства вашего знакомства с Келлером. Постарайтесь, пожалуйста, подробнее.       — Я пришла в библиотеку в конце апреля. Тогда я его не запомнила, познакомилась, как и со всеми. Потом он стал всё чаще заходить, что-то спрашивать, иногда мог что-то подсказать. Я ни с кем ещё не успела близко сойтись, и мне это было приятно. Не так одиноко.       — Ага… — Евгений, слегка нахмурившись, сделал несколько пометок. — Как вы думаете, кому могла быть выгодна его смерть?       Волошина подобрала ноги под стул и снова сложила ладони лодочкой. В глаза не смотрела. Это Евгению не нравилось, и сердце отчего-то колотилось так, будто подозревают его самого.       — Никому, — тихо, как-то неуверенно сказала Волошина. — Имущества у него особенно не было, брать нечего. Конфликтов не устраивал, не враждовал ни с кем. Никому он не мог мешать.       — Как развивался ваш роман? — быстро и резко спросил Евгений. — Насколько быстро?       Только тут она посмотрела в глаза. Как показалось — удивлённо. Глаза были приметные, цвета морской волны, синие. Прежде видеть такие не приходилось. И вновь что-то резануло. Выражение ли, или что-то глубже, на дне…       — Довольно быстро. Мы понравились друг другу. Он пригласил меня гулять, мы много говорили. Потом стали гулять каждый вечер. Почти.       — Вы были близки? — спросил Евгений и, встретив недоумённый взгляд, жёстко добавил: — Я имею право задавать такие вопросы. И ещё не такие, если того потребуют интересы дела. Так что будьте добры отвечать.       — Да, были. Надеюсь, вас удовлетворит этот ответ.       — Вполне, — сказал Евгений, внутренне сгорая со стыда, вот штука, сколько лет работал, а так и не привык, — Как складывались ваши отношения с мужчинами до Келлера?       — Что именно вас интересует? — теперь, убрав первоначальную растерянность, она говорила жёстко.       — Достаточно рассказа в общих чертах.       — Обычно складывались, — она как-то странно усмехнулась. — Неудачный роман в школе, и два — в институте. Никаких трагедий и драм. Вы что хотели услышать?       — Примерно это и хотел. Простите за ещё один нескромный вопрос, но как долго до него у вас не было ни с кем отношений или попыток их завести? Под отношениями я имею в виду любую их форму, даже просто одно невинное свидание.       — Долго. Около года, — коротко и жёстко сказала Волошина.       Апрельский был совсем недавно. Впрочем, она вполне могла врать. И даже скорее всего врала бы, будь это дело её рук…       — Вы любили Келлера?       Она задумалась, прежде чем ответить, и снова отвела взгляд.       — Не знаю, мы слишком недолго были знакомы. Он мне нравился.       Её светлые пушистые волосы неаккуратно растрепались, и сквозь них просвечивало солнце. Сегодня она была в тёмно-синей юбке и простой светлой кофточке, будто специально хотела выглядеть невзрачнее. Евгений глубоко вздохнул и налил воды из графина.       — Выпейте.       — Благодарю, не хочу, — ответила Волошина, сердце уже успело разочарованно ухнуть куда-то вниз, но она машинально взяла стакан и всё же пригубила воды.       — Как думаете, был кто-то, кто мог не желать ваших отношений? Скажем, ревность… У Келлера были бывшие возлюбленные? Он встречался с кем-то до вас?       — Чего не знаю, того не знаю. Он не рассказывал. Но он не был похож на того, кто будет обманывать или изменять.       — И вас не настораживало, что он не зовёт вас к себе домой? Вдруг там была жена? Или любовница?       Расширенный, удивлённый взгляд. Кажется, искренне.       — Нет… Но у нас были общие знакомые, друзья. Они что, тоже стали бы врать? Да и не было у него никого. Иначе вы бы уже сказали мне.       — Но вы не допускали такой мысли?       — Нет. Я верила ему. А почему — не знаю. Просто верила. Даже не задумывалась. В нём не было лжи. Разве что…       — Что? — вскинулся Евгений.       — Бывало какое-то волнение. Будто что-то занимает его. Что-то, о чём он не говорит. Но я списывала это на влюблённость.       — Нет предположений, с чем оно связано?       — Нет.       Евгений вынул из папки фотокарточку Келлера с неизвестной и положил перед Волошиной.       — Не знаете, кто это?       — Нет… Первый раз вижу её. Да и он здесь как будто немного не похож на себя…       — Вы знали, с кем он общается кроме ваших общих знакомых?       — Он не рассказывал. Но знаю, что были какие-то знакомые в Университете.       — Что вас привлекло в нём в первую очередь, когда вы только узнали его? — быстро спросил Евгений.       — Вы задаёте очень странные вопросы. Я не понимаю, как они относятся к убийству.       — Почему вы считаете, что это относится к убийству? — прищурился Евгений. — Мне нужно составить его портрет. Итак?       — Я не помню. Говорю же, что сначала плохо запомнила его. Хотя внешне он был красив, но я как-то не выделила его среди остальных. Привлёк… Пожалуй, взгляд. Манера говорить. У него был красивый, слегка, как это сказать… обволакивающий голос, — впервые за оба разговора голос Волошиной дрогнул. — И ещё нравилась в нём некоторая рассеянность. Он был как будто слегка не из этого мира. Вы не подумайте, не сумасшедший, просто романтик.       — Понятно, — задумчиво сказал Евгений, постукивая пальцами по столу. — А в тот последний вечер вы не назначали ему больше встреч? Скажем, позже. Вы расстались до следующего дня?       — Нет. Никаких встреч я ему не назначала. К тому же, он говорил, что вечером будет занят.       — Чем?       — Этого он не сказал.       — Вы поразительно нелюбопытны. И в других обстоятельствах это было бы даже приятно, но не теперь, — снова вздохнул Евгений. — Что ж, вопросов у меня пока больше нет, можете идти.       Внутри расплывалось неприятное, вязкое ощущение бессмысленности собственных действий вперемешку с не менее неприятными подозрениями. Отчего-то не хотелось, чтобы это оказалась Волошина, хотя сейчас, безусловно, она была самым подозрительным лицом. Одним из самых…       — По-моему, вы надо мной издеваетесь, — сдержанно говорила Скворцова, сидя напротив. — Вы будете вызывать меня каждый день, пока я не подпишу признательных показаний?       — В чём именно желаете признаться? — внимательно прищурился Евгений.       — Вы используете дурные методы, мне не в чем признаваться.       — А я полагаю, что вы неискренни со мной, — внутренне презирая себя, невозмутимо сказал Евгений. — Как минимум есть основания заподозрить вас в занятии проституцией.       Повисла пауза. Скворцова открыла ярко-алые напомаженные губы, но так и не произнесла ни звука. Больше всего на свете захотелось оказаться как можно дальше отсюда, но Евгений продолжил, не дав ей прийти в себя.       — Вы зачем-то соврали мне про спектакль, это подозрительно, поскольку, казалось бы, это сущая мелочь, врать о которой нет нужды. Это как минимум. Вы каждый вечер где-то пропадаете и явно скрываете, где именно. Далее…       Закрыв лицо ладонью, Скворцова вдруг тихо заплакала. Вздрагивали кремовые крепдешиновые плечи, колыхались рыжие локоны. Кажется, слёзы были натуральными. Такого эффекта Евгений всё же не ожидал, но на всякий случай выждал пару минут, а затем, стараясь дышать ровно и мысленно называя себя сволочью, налил воды и пододвинул к Скворцовой. Не поднимая головы, она вынула из сумочки ситцевый носовой платок в мелкую незабудку, неаккуратно утёрла слёзы, размазав по щекам тушь, глотнула воды и только после этого посмотрела в глаза.       — Я не знаю, почему вы прицепились именно ко мне, — усталым заплаканным голосом сказала она. — Чёрт меня дёрнул тогда подойти к этому покойнику. Но это всё равно не даёт вам права копаться в моей личной жизни и оскорблять меня. Да, я встречаюсь с женатым человеком. Почему — не ваше дело, и не надо читать мне мораль.       — Произошло убийство, так что это моё дело, и я имею право копаться в чём угодно, — спокойно сказал Евгений. — Удовольствия от этого я не получаю. Скажите мне имя и адрес этого человека, и я вас отпущу. Разглашать ничего не буду, обещаю вам. Читать мораль — тем более. Но я обязан проверить, правду ли вы говорите на сей раз.       Скворцова глянула с ненавистью. Можно было вообразить, что она сказала бы при иных обстоятельствах. Глаза потёках туши казались огромными, ни дать ни взять — как в дурацких немых фильмах десятых годов. Неестественно частое, будто предобморочное дыхание, от которого ходуном ходила грудь, только придавало сходства.       — Почему я должна давать вам его имя и адрес? В чём вы меня подозреваете? В убийстве? Ради чего вы всё это устраиваете?       — Мне просто нужно проверить, — пожал плечами Евгений. — Где вы были, и не обманываете ли меня опять. Ничего устраивать не буду, и осуждать вас я не собираюсь. Вот, можете написать имя и адрес на листочке.       — Я чувствовала, что это кончится чем-то подобным, — устало сказала Скворцова, но, взяв перо, что-то нацарапала на листке бумаги. — Держите, проверяйте. Но мне на вашем месте было бы стыдно.       — Последний вопрос: где именно вы были вечером-ночью с седьмого на восьмое июня? Желательно по часам.       — В «Москве». С одиннадцати вечера до семи утра. Номер не помню, — процедила Скворцова и будто бы хотела что-то добавить, но промолчала.       Удалось уделить пару-тройку часов другим делам, допросить двух свидетелей ограбления кассы продовольственного магазина и одного подозреваемого в бытовом убийстве. Отвлёкся. Потом по делу ненадолго заходил к Анатолию, а когда возвращался, ещё издали увидел у своего кабинета незнакомую девушку. Подошёл — и узнал лицо с фотографии. В голове успели пронестись несколько бессвязных мыслей и предположений, но всё оказалось просто до элементарного: в Москву приехала сестра Келлера, Татьяна.       С ней разговор вышел коротким: о предстоящих похоронах, о детстве, о знакомых, о матери, что от новости этой слегла, не смогла приехать и осталась в Пензе. Уехал Келлер из Пензы несколько лет назад, но исправно писал, приезжал навестить, и сама Татьяна к нему год назад приезжала, даже познакомилась с некоторыми его знакомыми — приятными, по её словам, ребятами. Учился увлечённо, был погружён в работу. Занимался какими-то итальянцами. Ничего, как будто, подозрительного. Ни-че-го. Из пензенских приятелей Келлера случившимся все были, мягко говоря, потрясены. Ничто не предвещало. Ничем, кроме случайного стечения обстоятельств, смерть его не объясняли. Татьяна волновалась, плохо сдерживала слёзы, Евгений, как мог, утешал, даже позволил себе подойти и мягко обнять её, когда она в полубессознательном порыве метнулась к окну, да так и замерла, нервно потирая худые по-птичьи руки.       К обещанной пятичасовой встрече с Белкиным Евгений снова чувствовал себя выжатым, как лимон, едва хватило сил сделать себе чаю. Ничего прорывного не позволял себе предвкушать, и всё же был заинтригован. Что Белкин мог такого вспомнить? И насколько это может быть значимым для дела? В любом случае, выслушать его стоило. Пока ждал, думал и привычно рисовал на листе бумаги квадраты и спирали, в которые изредка вкрадывались кошачьи морды. Белкин явился точно в семнадцать ноль-ноль, привычно зашёл в кабинет, испросил разрешения закурить. Он выглядел взволнованным.       — Что вы хотели мне рассказать?       — Сейчас, соберусь с мыслями… Кажется, это было в конце мая. Числа, может быть, двадцать пятого. Точно не в выходной: я как раз вернулся с работы и успел погулять с Джеком. Около восьми часов я услышал, как вернулся Виктор. Впрочем, я даже и не узнал бы его: обычно он приходил тихо, а тут хлопнул дверью и прошёл, почти пробежал к себе, даже не разуваясь. Я заглянул к нему, спросил, всё ли в порядке. Он рылся у себя в платяном шкафу. Сказал, что ничего не случилось. Я предложил зайти ко мне, но он сказал, что ему срочно нужно уходить. Я не стал расспрашивать его, вернулся к себе. И действительно, я слышал, как минут через пять он ушёл, снова хлопнув дверью. Во сколько вернулся — не знаю, я в тот день рано лёг спать, неважно себя чувствовал.       — Что же в этом подозрительного? — пожал плечами Евгений, машинально выводя на бумаге вопросительные знаки. — Может быть, он торопился на свидание.       — Может быть. Но мне показалось, что он выглядел скорее обескураженным, чем счастливым.       — Ну хорошо. Это всё? Почему же вы не хотели сообщить мне этого по телефону?       Евгений чувствовал разочарование на грани с досадой. Ясно, что скорее всего, сведения эти совершенно не важны. Келлер наверняка собирался к Волошиной. А домой заходил… Ну, скажем, переодеться. И зачем нужно было вызывать Белкина к себе? Чего он боялся? Только время зря тратить. Евгений глотнул чаю, и снова углубился в мысли, даже не сразу заметил, что Белкин продолжает.       — Это не всё. Было и кое-что ещё. Только теперь я вижу, что это может быть связано, а тогда почти не обратил внимания.       — Вы о чём?       — Вы знаете, он стал запирать дверь в свою комнату. Я иногда заходил к нему прежде — поговорить, взять книгу или что-нибудь принести. Не ночью, конечно — вечером. И он, бывало, заходил ко мне. Иногда и в моё отсутствие мог зайти, а я — к нему. У нас не было принято запирать дверь. А примерно тогда же, в мае, я в его отсутствие хотел вернуть ему Плутарха. У него было заперто. Я вернул книгу, когда он пришёл домой, и забыл об этом. Второй раз я заходил к нему вечером, через пару дней, просто было скучно, и я хотел поболтать. Дверь опять была заперта. На стук он открыл, впустил меня, и ничего подозрительного я не заметил. Но зачем запирается — не сказал. Только когда мы сидели у него, он всё выглядывал в окно, не открывая занавески. Будто опасался кого-то.       Белкин говорил плавно, неторопливо. Евгений механически конспектировал и чувствовал, что сообщаемая Белкиным информация важна, но сосредоточиться на ней не мог, и только сопоставлял в уме сказанное. Сопоставляться оно не желало, и рассыпалось, как детские кубики. Голос Белкина неожиданно убаюкивал, и всё казалось, будто нечто самое важное Евгений упускает. Только вот что?       — Что-то ещё было странного?       — Да, вы знаете, было. Раньше письма из почтового ящика вынимали кто как придётся, и Виктор относился к этому совершенно спокойно. Но недавно он стал спешить вынуть всю корреспонденцию первым. Если же не успевал, то крайне встревоженно узнавал у меня, нет ли чего-нибудь для него.       — Вам не кажется, что он вёл себя как типичный влюблённый? — фыркнул Евгений, не поднимая глаз от протокола.       — Вы полагаете, я настолько глуп? — веско спросил Белкин. — Вы правы, в сухом остатке это похоже на поведение влюблённого. Только вот выражение крайнего облегчения, даже, я бы сказал, радости на его лице, когда я говорил, что для него писем нет, в эту версию не укладывается. Я тогда полагал, что он просто ждёт письма от кого-либо, кто ему неприятен. Теперь же, после всего случившегося, склоняюсь к мысли, что это мог быть шантаж. Или ему угрожали.       — Почему думаете, что это связано с библиотекой? — спросил Евгений, решив пока оставить за скобками апрельское убийство и выслушать Белкина беспристрастно. — Вы ранее выдвигали такое предположение.       — Я не думаю, и не мог такого говорить. Просто мне показалось, что в какой-то момент ходить на работу он стал как бы с неохотой. А приходить оттуда уставшим и озабоченным. Может быть, просто какие-то неприятности, я ничего не утверждаю. Со мной он не делился.       Евгений некоторое время молча писал протокол. Вполне возможно, какое-то рациональное зерно в словах Белкина было. Конечно, он явно преувеличивал, вероятно, желая быть хоть в чём-то полезным и ничего не упустить, но…       — Он называл вам какие-нибудь… — Евгений поднял голову от бумаги и запнулся. — Какие-нибудь имена…       Всего на долю секунды он встретился со взглядом Белкина, но секунды этой хватило. По спине пробежал холодок. В следующее мгновение Белкин принял своё обычное выражение: спокойное, добродушное и несколько печальное. В глазах зажёгся тёплый внимательный огонёк, появилась мягкая, немного снисходительная улыбка, которая отчего-то появлялась у него при виде Евгения. Перед глазами так и осталось другое: ледяной и совершенно пустой взгляд, который сложно было назвать человеческим, полный необъяснимой, но совершенно отчётливой ненависти. А ещё — желания. Смутно знакомый, — давнее, давнее, почти забытое, хотя забыть такое до конца невозможно, — но гораздо более страшный.       — Может быть, он называл чьё-то имя вам или кому-то другому? Мельком, — мягко спросил Евгений, судорожно соображая и стараясь не выдать волнения. — Вы видели конверты, которые приходили ему? От кого они были?       — Нет, он не называл никаких имён, либо я не обратил на это внимания, а теперь и не вспомню. И конверты я не рассматривал, смотрел только адресата, — печально вздохнул Белкин.       Евгений убрал протокол в папку, взял стакан с чаем и отошёл к окну. Несмотря на жару, слегка познабливало.       — Вы сообщили очень важную информацию, Николай Дмитриевич. Она в целом соответствует одной из имеющихся у меня версий. Благодарю вас. Я обязательно проверю её.       Соображалось плохо. Единственная задача, которую необходимо было выполнить теперь же, и на которую хватало сил — не дать Белкину понять, что он что-то заметил. А дальше… Дальше думать. То, что приходило в голову, казалось невозможным, абсурдным и диким, но чем дальше, тем сильнее Евгений уверялся в этом. Доказательств никаких. Только интуиция. И тот обрывок взгляда, который не занесёшь в протокол. Огромная вероятность, что лишь показалось. Но была железная и необъяснимая уверенность в обратном.       — А какая у вас уже есть версия? — Белкин поднял на Евгения ясный взгляд.       — Полагаю, это кто-то из знакомых. Возможно, не очень близких, но тех, с кем он виделся регулярно. Мотив — вероятно, месть или ревность, — Евгений нёс всё, что приходило в голову. — Предполагаю покинутую возлюбленную, с которой Келлер, вероятно, вынужден был продолжать видеться в общих кругах знакомых. Сейчас я проверяю эту версию. Есть несколько очень подозрительных дамочек.       Кравцов бы голову отвернул, если бы услышал. Да и сам никогда не стал бы столь грубо нарушать все правила и выкладывать… Ещё вчера отказался. Но Белкин, дай Бог, этого не заметит. Он уже, кажется, намекал на неопытность и некомпетентность Евгения, что ж — пусть и дальше так считает.       — …Вторая же версия, — продолжил Евгений, — заключается в том, что это была абсолютно не знакомая Келлеру дама. Раньше он её не встречал, и просто оказался в неподходящем месте в неподходящее время. Иными словами — психопатка.       — Мне тоже казалось так, — сказал Белкин встал и подошёл поближе. — Я бы очень хотел вам помочь. Может, всё-таки буду полезен?       — Полагаю, что да, — вздохнул Евгений и прикрыл глаза, сел на подоконник, так, что Белкин оказался сверху. — Думаю, что ещё обращусь к вам. Вы наблюдательны, хорошо знали Келлера, да и опыт работы в уголовном розыске есть.       Господи, только бы никто не узнал и не донёс. Не отмажешься потом… Что делать, Евгений пока не понимал. Сердце бешено колотилось. Проваливался в трясину, неумолимо, да что там проваливался — сам смело шагал, до конца ещё не зная, зачем. Пока впрочем, ходил ещё по бережку, по моховым кочкам с клюквой. Ещё можно было повернуть назад.       — Благодарю за доверие, — усмехнулся Белкин. — Я очень привязался к Виктору. Он был мне почти как сын.       Чтобы успокоиться, Евгений глотнул чаю. Белкин, нависающий сверху, почти физически выдавливал, вытеснял — впору в окно выйти. В иное время расставил бы всё на свои места, но теперь было нельзя.       — Разумеется, я не вправе привлекать вас к расследованию. Но побеседовать с вами, полагаю, придётся ещё не раз.       — В любое время я к вашим услугам. Я одинок, как вы знаете, и когда не на работе — всё время свободен, — рука Белкина легла рядом, на стену. — Вы один живёте?       — Да, я холост, — пробормотал Евгений, и по загривку снова пробежал холодок. — Я обращусь к вам, когда будет необходимость. Ещё раз благодарю за содействие.       Выпроводив Белкина, мерил шагами кабинет, почти метался, как зверь по клетке. Способность трезво соображать вернулась только через час, да и то — относительная. Итак, имелось: собственное подозрение, ничем, кроме надрывающейся, как сирена ПВО, интуиции, не подтверждённое. «Уверенность» — поправил себя Евгений. Ничем не подтверждённая уверенность. Такая уверенность, что по спине мурашки бежали. Масштаб ещё предстояло осознать. Ну хорошо… Предположим, Белкин убил Келлера. И, совершенно очевидно — на почве мании. Вспомнился, будто только ждал подходящего момента, ганноверский маньяк. И поцелуй в шею — не своеобразный ли «hommage»? Так что не такое уж дикое предположение, не такое уж неправдоподобное. И взгляд однозначно говорил в пользу этой версии. Но пока — только лишь взгляд. И что-то надо было с этим делать. Что-то надо было… Искать доказательства? Несомненно. Пока же их нет. И нельзя, чтобы он заподозрил…       Но было и ещё одно. Отчётливо сквозящее во взгляде желание, в природе которого Евгений не сомневался. Значит… Значит, Белкин предпочитал мужчин. Мужчин, с определённой внешностью. Но это не столь важно. Не столь важно было даже то, была ли между ним и Келлером связь. Важен сам факт. Тема эта, столь щекотливая, за последние четыре года успела поистрепать нервы и самому. Если и раньше особенно не афишировал, не имел желания, то теперь приходилось в разы больше скрываться, врать, опасаться случайных жестов и взглядов при всех. О прогулках под руку больше не было и речи, да что там прогулки… И вот теперь самому поднимать эту тему, да ещё в таком контексте? Цели правосудия требовали именно этого. Здравый смысл предсказывал общественный резонанс, а затем… Очередное ужесточение, вероятно. Такой удобный повод... И как бы оно не ударило по самому. По Генриху. И по другим, кто тихо-мирно жил, в мыслях не имея никого душить по кустам. Так что собрать доказательства, конечно, можно. Если Белкин, имея понятие о процессе расследования и собирания доказательств, вообще оставил хоть одно. Только вот была вероятность, во-первых, его спугнуть, а во-вторых…       Впрочем, расследовать было необходимо. Не муссируя эту тему хотя бы, по возможности, пока. Мучило другое. Раз за разом прокручивая в голове увиденное, не в силах отделаться от этого пронизывающего, волчьего взгляда, устремлённого аккурат на собственное горло, Евгений ловил себя на чувстве непозволительном. Поймать и обезвредить убийцу, безусловно, хотелось. Только в первую очередь не во имя правосудия. Не из сочувствия и жалости к сестре и к матери Келлера. Не для того, чтобы вывести из-под подозрения Волошину, у которой Кравцов ультимативно требовал провести обыск. Не для того, чтобы исключить следующие убийства. Безусловно, всё это волновало и требовало действия. Но хотелось, до дрожи в руках хотелось действовать из-за того лишь, что охотничий азарт просыпался внутри и вливал адреналину в кровь, что гордость ядовито нашёптывала в уши: «в тебе увидели жертву», и память, жестокая, подливала масла в огонь. Голова кружилась. Вызов брошен был личный. Теперь уже личный. Война была объявлена Евгению персонально, и ни в какие процессуальные рамки она не укладывалась. Хотя кому скажешь — глупость. «Показалось». Как бы самого за сумасшедшего не приняли.       Всё же выпив рюмку водки из неприкосновенного запаса — для успокоения нервов и прояснения мыслей, — приходил к выводу, что путь один: подыграть. Попробовать спровоцировать. Раз уж так «повезло» подходить по внешности и привлечь его внимание. Если это вообще он. И путь этот манит, пугает, и до отвратительного нехорош перед Генрихом. И не пойти по этому пути нет никакой возможности. По всем причинам. Ради Келлера, ради Татьяны с матерью, ради Волошиной и тех, кто ещё может пострадать от этого новоявленного Хаармана. Ради себя. А уж потом, если получится — как-то всё это обтяпать. Упирать на психическое расстройство, а не на склонность к мужчинам, чтоб её. Фарфоровый лев на столе был царственно спокоен и, кажется, поддерживал. Чем всё это предприятие кончится, да и получится ли вообще — думать пока не хотелось. Погибая от чувства вины, набрал Генриха и позвал его, радостного и ни о чём решительно не подозревающего, гулять. Отвлечься было жизненно необходимо, да и что там будет впереди — неясно.       Когда издали увидел Генриха в светлом костюме, в ожидании расхаживающего у квадратной будки метрополитена, почти готов был отказаться от своей затеи. Уволиться к чёрту, и всё, только намекнув перед уходом, что искать следует среди не столь очевидного… От осознания, что никогда так не сделает, в груди тоскливо заныло. Пока шёл к Генриху, постарался придать себе беззаботно-непринуждённый и изящный вид того, что Генрих называл «блестящим офицером». Лихо звякали воображаемые шпоры. Генрих услышал издали, перестал разглядывать афишную тумбу, обернулся, будто кто-то тронул его за плечо, за секунду отыскал взглядом среди спешащей публики, одарил счастливой улыбкой. Пока нёс себя к нему последние двадцать шагов почти и сам забыл обо всём.       — Блеск, шик, иммер элеган, — Генрих сиял так, будто не виделись по меньшей мере неделю. — Куда пойдём?       — Просто побродить, — Женя сцепил руки за спиной, чтобы побороть желание взять Генриха под руку, и направился в сторону Покровки. — Или куда ты захочешь.       Пока Генрих рядом шуршал песком бульварной дорожки и комментировал колористическое решение высаженных на клумбах цветов, в голову начали подло возвращаться раздумья, и в такой клубок сплелись, что распутать их не представлялось никакой возможности.       — Скажи, я привлекателен? — невпопад спросил Женя, когда переходили Покровку. — Объективно. Если смотреть со стороны. Для тебя я знаю, что да.       — Бог ты мой, ну конечно. А почему ты спрашиваешь?       — Так, подумалось, — уклончиво ответил Женя.       — Если бы я не знал тебя, я бы, несомненно, влюбился в тебя снова, — заявил Генрих, но в голосе его чувствовалась настороженность, и в растерянности он чуть не налетел на фонарный столб.       — В тебе я не сомневаюсь. Но вот иногда интересно знать, как я выгляжу в глазах других. Сам я кажусь себе привлекательным, но всё же…       — Но ведь до меня в тебя тоже кто-то влюблялся. Ну, дамы…       — Это было давно… И потом, не повально. В меня вообще мало влюблялись дамы. Младше меня — совсем редко, хотя и сильно. Отчего-то всё больше старшие, — засмеялся Женя. — Иногда даже много старше меня.       — А ты что же? Отвечал на их влюблённость? — хитро спросил Генрих.       — Да так… — игриво и легкомысленно сказал Женя. — Поддался пару раз.       — Иногда мне кажется, что я совсем ничего о тебе не знаю, — посерьёзнев, вздохнул Генрих и тоже заложил руки за спину.       Навстречу шли и шли люди. В спину дышала какая-то парочка. Усмотрев свободную скамейку, Женя свернул к ней и сел. Над головой шумели липы, и чужие голоса сливались с этим шелестом.       — «Совсем ничего» — вряд ли, но, полагаю, есть то, чего не знаешь, — продолжил он, когда Генрих осторожно опустился рядом, смахнув с лавки невидимый сор и откинув полы пиджака. Бог знает, отчего вдруг понесло в эту степь. — Я вообще, как правило, всегда только отвечал. Может быть потому, что сам влюбляться не умел, и нужен был кто-то, кто разжёг бы это за двоих. Детские симпатии я не беру в расчёт. Но даже с Ольгой… Она сразу мне понравилась, но не заговори она со мной таким образом — я бы через неделю уже и забыл, наверное. Я медленно разгораюсь, так медленно, что человек, в которого я мог бы влюбиться, успевает пройти мимо. Ну, ты по своему опыту знаешь, как долго я могу собираться с мыслями.       — Стоп-стоп, почему это ты про возможность влюбиться говоришь в настоящем времени? — будто бы шутя нахмурился Генрих, но в тёмных, как уголь, зрачках теперь уже не на шутку плясала тревога. — То есть, теоретически ты мог бы привязаться к кому-то ещё? Ты ушёл бы от меня? С чего вообще такие мысли?       Спорить и доказывать что-то, даже в шутку, не хотелось, сердиться — тоже. Оглядевшись, Женя незаметно коснулся его коленом, тут же колено убрал. Всё же ответил:       — Я никогда не смог бы ни к кому привязаться даже вполовину так же сильно, как к тебе. И не хочу этого. В настоящем времени говорю лишь потому, что это непреходящее свойство моего характера. А отчего такие мысли… Я занимаюсь сейчас одним очень необычным дело, только и всего.       Задумался, стоит ли говорить сейчас Генриху. Нет… Не стоит. И так взбаламутил его, обеспокоил. Неизвестно ещё, как карта ляжет. Задумавшись, Женя остановил взгляд на двухэтажном особнячке напротив. Мимо проплывали трамваи.       — Что за дело? — тихо спросил Генрих.       — А? — откликнулся Женя из своих мыслей. — Да так. Потом расскажу, может быть. Всё хорошо.       — Тебе кто-то оказывает знаки внимания? — Генрих говорил быстро и тихо, как всегда, когда он сердился.       — Скорее нет, чем да. В любом случае, моего сердца это не коснётся.       — Ну и тему ты нашёл для годовщины нашего знакомства, — вздохнул Генрих. — Ты невыносим. Я пожалуюсь на тебя Петру Алексеичу и Глафире Андревне. Я вот ни о ком даже и не думаю кроме тебя, Женька. Так что брось эти мысли, пошли лучше шашлык есть.       По привычке устроились на отшибе, за крайним столиком, где посвободнее, вдали от чужих ушей. Генрих, похоже, всё ещё переживал про себя, думал над услышанным, но виду старался не подавать.       — Может быть, хочешь пива? — вздыхал он. — Или вина?       — Вина. Красного сухого, — Женя прищурился и подался к Генриху. — О чём ты думаешь?       Генрих посмотрел в глаза, и вид у него был горестным. Кажется, успел-таки надумать себе Бог знает чего, пока шли. Женя, впрочем, сам хорош, ведь знал же…       — Я не надоел тебе? — спросил Генрих почти беззвучно, угадалось в движении губ.       Пока Женя соображал, что на это ответить, Генрих придвинулся ближе и зашептал:       — Может быть, тебя перестала устраивать физическая сторона наших отношений? Я стараюсь, чтобы в нашей близости не было будничного. Но ты никогда ничего не говоришь. Может, что-то тебе не нравится?       Шёпот его казался оглушительным. Внутри всё сжималось от мысли, что кто-то может услышать. Стараясь выглядеть как можно спокойнее и ругая себя за ненужные разговоры, Женя выпрямился и, не поднимая глаз на Генриха, процедил:       — Ты понимаешь всё совершенно неправильно. Даже вчерашний вечер, если бы ты подумал, доказал бы тебе обратное. Я тебя не обманываю, и от будничности всё это далеко. А не говорю ничего потому, что мне хорошо, а слов я не люблю. Но ты выбрал крайне неподходящее время для подобных разговоров.       — Это ты его выбрал, — буркнул Генрих и углубился в разглядывание воробьёв.       Воробьи копошились в пыли, совершенно по-московски говорили «чив!» и были чем-то похожи на нахохлившегося Генриха. Шумели липы. Одуряюще пахло шашлыком.       — Хорошо, я расскажу тебе, — передумал Женя. — Для дела, которое мне поручили, мне, возможно, придётся сыграть заинтересованность, чтобы вывести подозреваемого на чистую воду. Знаю, это ужасно и некрасиво. Мне и самому это противно. Но другого выхода, может быть, не будет.       — Не представляю, что это может быть за дело, — помолчав, тихо проговорил Генрих, и поднял взгляд. — Соглашусь, это ужасно, но верю, что необходимо. Как же далеко ты намерен зайти?       — Не могу сейчас сказать.       — Я не переживу твоей связи с кем-то ещё, — отрезал Генрих.       — Обещаю до этого не доводить, — Женя поёжился, а самому впервые подумалось, что ведь и правда, до этого действительно может дойти, но даже вообразить не получалось. — Это настолько рабочий момент, что здесь нет почвы для ревности, клянусь тебе.       — Это женщина? — спросил Генрих одними губами, и Женя отрицательно покачал головой.       Генрих поднёс ладонь к лицу и долго его тёр. Подумалось вновь — не зря ли сказал? Но не сказать казалось ещё более ужасным. Тем более, неизвестно, с какими проявлениями столкнётся Генрих и как это расценит. Нет. Правильно. Если и ошибся, то вообще во всём. И в выборе средства — но какое прикажете искать другое? Или в самой версии. Ведь могло же показаться, в конце концов. И Белкин — добропорядочный гражданин, а, скажем, Волошина психически нездорова и зачем-то кокнула своего любовника. Или действительно, маньяк был Келлеру вообще не знаком, как Женя и полагал сразу. Всё могло быть. И тогда перед Белкиным, если Женя ввяжется, будет очень стыдно, стыдно — не то слово. Лучше сквозь землю провалиться. Но нет. Смазанное прошедшими часами, воспоминание об увиденном и обдуманном всё же не стёрлось, и взгляд, такой, каких прежде встречать не приходилось, пусть и увиденный на одну тысячную секунды, так и стоял перед глазами. Тогда складывалось всё одно к одному. И сегодняшний визит Белкина был нужен, чтобы разведать, что Жене уже известно, а также найти крючки к нему самому. И всё, сказанное им, вполне могло быть правдой, только вот в таком свете оно приобретало совершенно иной смысл.       — Ты представляешь, чем это может кончиться? — спросил Генрих.       Более чем. Много хуже, чем представлял сам Генрих. Только это ему знать уж точно незачем.       — Я буду очень осторожен. Обещаю тебе.       — Я так хочу, чтобы ты снова расцвёл, — после продолжительной паузы сказал Генрих.       — А сейчас я разве не цвету? — фыркнул Женя.       — Расцвёл сильнее. Жил бы настоящим, был бы счастлив, и не лез бы ни в какие авантюры. Не рисковал бы. Просто жил. Со мной.       — Что поделать, если теперешняя жизнь сама из луча превратилась в отрезок. А знаешь, когда за свою жизнь я чувствовал себя особенно живым? Ну, кроме моментов, проведённых с тобой, конечно, — неожиданно для себя самого спросил Женя, и Генрих вопросительно поднял бровь. — Не поверишь. Когда приходилось проезжать или пробегать простреливаемые участки. Ну, или спасать кого-то. Знаешь, когда тебя что-то словно толкает навстречу, даже подумать не успеваешь.       — Бессовестный авантюрист, — Генрих снова тёр лицо ладонью.       — Не сказал бы. Но познакомились мы с тобой именно так. Давай что ли выпьем хоть за это, раз уж действительно это было сегодня.       — Тогда цвела сирень, — заметил Генрих, взяв бокал. — А теперь она уже вся коричневая.       — Весна в тот год была поздняя, — пожал плечами Женя, а у самого защемило сердце. — Зато сейчас цветёт много чего ещё. Сам же только что говорил. И липа скоро зацветёт.       — Давай лучше выпьем за то, чтобы у тебя всё было хорошо. И у меня. У нас, — сказал Генрих.       Скоро он смог отвлечься от услышанной новости и уже снова болтал что-то о дачах. С одной стороны было завидно его умению забывать и отвлекаться, хотя и грызло подозрение, что он не забыл, а лишь умело изображает из лучших побуждений. С другой — говорить ему, что «выведение на чистую воду» будет в том случае, если подозреваемый попытается Женю придушить, не хотелось, и умолчание это угнетало и внушало неизменное чувство вины.       Дабы отвлечь окончательно, потащил его в парфюмерный. Среди стеллажей и стоек с переливающимися флакончиками Генрих был готов ходить бесконечно.       — Знаешь, какой запах ассоциируется у меня с тобой? — тихо спросил Женя.       — Какой же? — Генрих хитро блеснул сорочьим глазом и подошёл поближе.       — Гелиотроп. Только живой, — Женя открыл пробный хрустальный флакончик с лиловой ленточкой. — Этот немного ещё пахнет миндалём. А настоящий — только ванильным мороженым. Хотя такой тоже пошёл бы тебе.       — Мне нравится такой запах, — Генрих принял флакончик из рук, понюхал. — Разве что густоват.       — Настоящий легче. А ещё знаешь, какой?       — Какой? — смеялся Генрих.       — А ещё «Фетиш». Помнишь? — зашептал Женя. — Ещё пузырёк был забавный. Только тут его нет. Я ещё помню тот запах. Такой тонкий, лёгкий, прозрачный, с ноткой корицы, а может быть ладана. Для меня он священен, даже если никогда больше не придётся…       — У меня он есть, — заявил Генрих. — Я всё помню. Я храню остатки.       — Где? — сердце щемило уже немилосердно. — Я не знал.       — В комоде, где же ещё, — пожал плечами Генрих. — Просто ты там не роешься. А вот такие у меня есть. Но заканчиваются.       Он держал в руках флакон «Среди лип» от ТэЖэ, точно такой же, какой красовался у него перед зеркалом. Запах и впрямь шёл ему. Может быть, будь Генрих деревом, он бы даже был липой.       — А вот цветочный, — Генрих взял флакончик. — Помнишь, у тебя был, от «Брокара»? Простенький, недорогой, а ведь тот запах я из тысячи узнаю. На тебе он смотрелся неподражаемо. Не слишком сладкий, тонкий. Ты придавал ему благородства. Наверное, он для меня то же, что для тебя — «Фетиш». Твой запах. Но этот — совсем не то.       — На наше жалованье тогда не разгуляться было, — усмехнулся Женя. — Но Брокар и мне нравился. Всяко лучше туберозы и прочего.       — А что тубероза? — Генрих рассеянно нюхал «Магнолию».       — Провинциальность, — фыркнул Женя. — Кладбищенский запах. Их отчего-то любила Ольга. Хотя сомневаюсь, что любила искренне. Ей больше шло что-нибудь свежее, лёгкое. Скорее — просто красивое слово и претенциозный пошлый аромат. Душный. Здесь его даже и нет.       Подумалось — была бы она, стоило бы её взять. Для травящей душу ностальгии, быть может, а ещё — для того, чтобы набрызгаться ею перед следующей встречей с Белкиным. Иногда нет лучше средства привлечения внимания, как самое дешёвое. А иных пока в голову и не приходило. Как создать нужный образ? Да и какой он — нужный? Генрих влюбился в то, что было. Но здесь действовать было нужно наверняка. Женя задумчиво крутил в руках сладковатые и плотные «Мои грёзы». Может быть, стоит?.. Всё же «Шипр» и даже цветочный одеколон давали слишком уж широкое поле для трактовок, а эта сладость должна была броситься в глаза сразу. Не спугнёт ли? Ну не глаза же подводить. А как дать ему понять, что заглотил наживку и чувствует ответный интерес — вопрос. Разве что плыть по течению и позволять загонять себя в капкан. Только бы не слишком надолго это растянулось, ежели это действительно оно.       — Забудь, — строго сказал Генрих. — Давай возьмём гелиотроп, липу, для тебя — сирень и «Грёзы», и пойдём.       — А ещё я помню земляничное мыло, — говорил Женя, пока стояли в очереди. — У тебя пахли им руки, когда ты выхаживал меня двадцать лет назад. И потом, после…       — А вот это я точно могу, — усмехнулся Генрих, и попросил продавщицу в по-врачебному белом халатике: — Будьте добры ещё три куска земляничного мыла. И косметического вазелину две баночки.       — Поганец, — неслышно прошипел Женя. — Я подожду тебя снаружи, здесь слишком душно.        Вышел, почти вылетел ожидать Генриха за дверьми, чтобы никто не видел полыхающих кончиков ушей.       — Отчего же я поганец? — невинно спрашивал Генрих, пока шли с ним по Кузнецкому. — У меня сохнут руки. После каждого пациента, знаешь ли, приходится их мыть, это плохо влияет на кожу.       — Так и купи крем для рук, — фыркнул Женя. — А то устраиваешь при мне это непотребство, а потом меня же и упрекаешь в авантюризме. А знал бы ты, какая песенка привязалась ко мне…       — Какая? — у Генриха глаза сияли весёлым любопытством, сверкал аккуратный свёрток от ТэЖэ, и выглядел Генрих совершенно счастливым.       — Püppchen, du bist mein Augenstern, Püppchen, hab' dich zum Fressen gern, Püppchen, mein süßes Püppchen… — тихонько, на слух, напел Женя, стараясь не смеяться. — Представь себе, весь день этим страдаю. Крайне неуместно. А всё ты. Хотя уж и не вспомню, когда ты её слушал в последний раз. Спасибо, что не на русском хотя бы. Дальше я слов не знаю.       — У тебя великолепный акцент, — прыснул Генрих. — Не хочешь ли возобновить изучение немецкого? У тебя хорошо получается, я не шучу.       — Нет, спасибо. А вообще удивительно то, что по прошествии стольких лет даже это мне по-своему мило, хотя в своё время вызывало только раздражение. Странная всё-таки штука — время.       — Зануда ты, Женька. Забавная песенка, по-моему.       — Ну да, ну да, — довольно прищурился Женя, — Так и кажется, что сейчас откуда-нибудь с Лубянки вынырнет пролётка, пройдёт толпа гимназистов, а может быть и курсисток… А на углу непременно стоит городовой. И в «Эрмитаже» вечером дают «Пупсика».       — С Лубянки может вынырнуть таксомотор или, скажем, пятнадцатый автобус, — невозмутимо сказал Генрих. — На площади стоит милиционер в дурацкой белой каске, это я тебе гарантирую. Школьники вон идут, галдят не хуже гимназистов с курсистками. «Пупсика» в «Эрмитаже» не дают, но дома я могу устроить для тебя кое-что получше. Не так уж и плохо. Разве что обнять меня ты не можешь.       — Да всё ты прекрасно понимаешь, — вздохнул Женя. — Однако пошли-ка лучше скорее домой.       Дома косые закатные лучи уже золотили стены. Генрих, едва отложив свёрток на стол в гостиной, поспешил исполнять обещанное, прижался к Жене, выглядывающему на бульвар, щекотно скользнул кончиками пальцев под подбородком.       — Любишь так? — хитро, вкрадчиво спросил, прекрасно зная ответ.       — Люблю, — глухо мурлыкнул Женя, следуя за пальцами, чтобы не разрывать прикосновения.       — А так? — рука скользнула под ворот, но, не задержавшись там, пошла ниже по плечу, Генрих горячо дышал в загривок.       — Люблю, — мурашки бежали уже второй раз за день, но о том, первом, вспоминать не хотелось, только не теперь, — La petite mort. Пойдём.       В спальне сходу завалился на кровать, сонно расстёгивая пуговицы. Снова, стоило только лечь, тяжёлым свинцом заползла на плечи усталость, но не обижать же Генриха. Да и легче потом будет. Прикрыл глаза и слышал, как Генрих всё возится, выдвигает какие-то ящики, чем-то шуршит. И впрямь переживает из-за «будничности», что ли, и опять что-то придумал? А пришёл, заскрипел пружинами, навалился сверху тёплым и шёлковым — всё разом вылетело из головы, оглушил, растревожил запах, которого не чувствовал уже много лет. Но вспомнился, оживил всё так, будто только вчера, только что… Как ни одна вещь, ни одна фотокарточка не оживили бы.       Не открывая глаз, сжал худую спину, прильнул Генриху под ухо, туда, где запах был сильнее всего. Хотелось вдыхать и вдыхать, а дыхания уже не хватало. Генрих тихо смеялся, купая руку в волосах.       — Какой же ты, херцхен…       — Не жалко его тратить? — выдохнул наконец Женя. — Переведёшь ведь.       — Не каждый же день у нас дата знакомства. Авось не переведу. И потом — нет, не жалко. В крайнем случае, будем нюхать флакон… So schlag doch ein, sag nicht nein und werde mein!       — Сегодня мы не ляжем спать, — засмеялся Женя, провёл большим пальцем по коротеньким волосам у Генриха на затылке. — Не спросим мы, который час, мы будем ночь всю…       — …Целовать, пока достанет сил у нас, — мурлыкал Генрих. — Wir machen heut schockschwerebrett ganz kreuzfidel'ne Extra-tour. Подвинься-ка.       Перекатился, давая место Генриху, и тут же подмял его под себя, закогтил, коснулся языком шеи, там, где царил «Фетиш». Пьянило, вело, и на глазах выступали слёзы от тающей в груди нежности. Ожили шелест простыней, боль в боку, тепло Генриха, морозец протопленной, но уже начавшей остывать квартиры, запах дров и керосина, горячие руки, что гладят по голове, по плечам — в первый раз, и часы в темноте — «тик-так, тик-так», ровно так же, как и теперь, те же… Позади — мглистый туман, впереди — стужа лютая. И спали с ним в обнимку, просто спали, но почти и не нужно было ничего более.       Давил Генриха немилосердно, не обнимал даже — вжимался отчаянно, до боли в груди, целовал, задыхаясь, тонкую кожу под ухом, еле сдерживаясь, чтобы не укусить.       — Ты такой чуткий, такой ласковый, — сдавленно шептал Генрих, горячо и плотно гладил по спине. — Я люблю тебя.       Потом он привычно вывернулся, бесхитростно оттесняя вниз, к подушкам, на ходу освобождая от обёртки, выцеловал прохладную дорожку от подбородка к груди, развернул, утопил в перине. Прикосновения его горячих ладоней сплелись в одно. Левую руку по привычке дал на откуп: кусать, целовать — что хочешь. Второй околдовывал и мучил. Потом упал сверху, обжёг, подтянул к себе.       — Ни с кем тебя не хочу делить, даже понарошку, понял? — прошептал отчаянно, будто при смерти.       Пронзило этой мыслью, вмиг сковало расслабившиеся было мышцы. Верно ведь. Мог бы представить себя с кем-то другим? Мог бы сыграть? Нет. Даже для дела. А если нет — то как? Что делать? Во что ввязывался? Генрих, почувствовав, одной рукой стал безуспешно разминать плечо, да поздно.       — Прости, я не должен был сейчас, — торопливо, сбивчиво зашептал прямо в ухо. — Это всё глупости. Я люблю тебя. Ангел мой. Мой офицер.       Захотелось зло перевернуться и укусить его, но сил уже не было. Генрих колдовал, плёл паутину слов и прикосновений, разливался внутри томным огнём, сбивал с толку «Фетишем», просил прощения уже между строк. Забылось. Слилось. Руку, поданную Генрихом, получалось только целовать.