Охота на лисицу

      В комнате у Белкина всё было так же, как и в прошлый раз. Пахло гвоздикой и старым деревянным домом. Ворчливо поскуливая, поднялся со своей лежанки Джек, и при взгляде на него сжалось сердце, с новой силой захотелось, чтобы все собственные домыслы оказались ошибкой. Собак никогда особенно не любил, но серьёзная бородатая мордочка Джека и его умные тёмные глаза не могли не вызвать симпатии. И всё же то, что Белкин, опровергая собственные же недавние слова, провернул в замке ключ, от Евгения не укрылось.       — Вы не пойдёте с ним гулять? — спросил Евгений. — Я мог бы пройтись с вами.       — Позже, — Белкин подошёл к окну и задёрнул занавеску. — Вы присаживайтесь.       Не представляя до конца, чего теперь ожидать, Евгений опустился на ближайший стул у круглого стола, застеленного перестиранной белой скатертью. Белкин остался стоять, смотрел внимательно. Казалось, он чем-то озабочен.       — Вы хотели мне что-то сообщить по делу?       — Нет. У меня к вам личный разговор.       — Какой же? — спросил Евгений, сцепив пальцы в замок и внутренне замирая.       Белкин наконец опустил взгляд.       — То, что я вам скажу, может показаться вам странным, неприятным, может быть, даже оскорбительным. В таком случае я прошу вас просто забыть об этом. Я не имею цели вас оскорбить.       — Ближе к делу, — нахмурился Евгений.       — Вы мне понравились, — веско сказал Белкин, внушительно глядя в глаза. — Понравились как мужчина. Ещё в первый раз, когда я вас увидел. Я не в том возрасте, чтобы ходить вокруг да около. И я хочу знать, могу ли я на что-то рассчитывать. Понимаете, о чём я?       Суженные зрачки его темнели жёстко, гипнотически, и в то же время почти отчаянно. И снова лицо его не было похоже на обычное, добродушное и расслабленное, но всё же не так нечеловечески-пугающе, как в прошлый раз. К подобному повороту, по крайней мере, столь скоро, Евгений оказался не готов, и нервный смешок даже не пришлось изображать. Вот бы им с Генрихом в своё время такую решительность. Хотя нет, нет… Внезапно оказалось, что как себя теперь вести, Евгений совершенно не представляет. Если бы он напал, было бы куда проще.       — Почему вы решили, что можете на что-то рассчитывать со мной? — медленно проговорил он наконец. — Вы знаете, что это статья, и я могу вас арестовать?       — Не можете, — хмыкнул Белкин. — Я же ничего с вами не сделал, а спросить я могу что угодно. Состава преступления нет. Так что не пугайте меня. И пока что я ни на что не рассчитываю, а спрашиваю у вас.       Совершенно некстати заколотилось сердце, и мысли спутались. Планы, которые строил совсем недавно, вылетели из головы.       — Но, уверен, вы не к любому подошли бы с подобными предложениями.       — Но и вы не с любым проходящим по делу лицом пошли бы гулять после службы. И зачем согласились подняться ко мне, если я вам нисколько не интересен?       — Интерес может быть не только подобного рода, — пробормотал Евгений, натурально изображая недоумение. — Я, право, не знаю, что вам и сказать. Всё это слишком неожиданно и странно.       Он лениво вытянул ноги и опустил взгляд, рассматривая слегка запылённые мыски собственных сапог. Слишком давить на Белкина теперь не следовало.       — Ваша реакция говорит сама за себя, — усмехнулся Белкин и подошёл. — В противном случае вы бы давно послали меня к чёрту и ушли. А то и впрямь арестовали бы.       — Но вы заперли дверь, — Евгений откинулся на спинку стула и насмешливо прищурился.       — Ключ в замке, — вздохнул Белкин. — Можете уйти. Я просто не хотел, чтобы кто-нибудь зашёл во время разговора.       Евгений встал и прошёлся до окна, постепенно возвращая мыслям ясность. Отодвинул рыженькую занавесочку, выглянул и увидел свою задумчивую физиономию на фоне кромешной темноты, и Белкина, внимательно глядящего в спину. По большому счёту, всё шло по плану. Разве что никаких бесед от Белкина не ждал и полагал, что тот сразу проявит себя действием.       — Неужто я ещё могу кого-то привлечь? — фыркнул Евгений.       — Безусловно. И я бы не дал вам больше сорока. Так вам нравятся мужчины?       — Вы были женаты, — заметил Евгений.       — Что с того? — пожал плечами Белкин. — У вас тоже, если я правильно помню, кто-то был.       — Да. Но я и не приставал к вам. И не давал вам повода подозревать меня в…       — Педерастические типажи меня и не привлекают. В вас есть что-то неуловимое. Мужественное. И нежное. Царственное.       — Вот уж спасибо, — нервно засмеялся Евгений.       Белкин в отражении приблизился. Внутри всё приготовилось к броску. Но ничего не произошло. Белкин лишь мягко забрал из руки краешек занавески и снова задёрнул её, а потом будто невзначай положил руку на плечо.       — Так каков ваш ответ? — печально спросил он.       — Мне нужно подумать.       — Что ж, он уже не отрицательный. Хотя я не понимаю, о чём тут можно думать.       — Действительно, сущая ерунда. Вы понимаете, чем вам, да и мне грозят все эти игры?       — Вполне.       Евгений вернулся за стол. На сей раз Белкин сел рядом и подался всем корпусом навстречу, будто ожидая вот-вот услышать определённый ответ. В кромешной тишине тикали часы и ворочался, укладываясь, Джек.       — Кто были ваши родители? — спросил Евгений.       — О, я почти не помню того времени. Слишком многое отделяет от него.       — Вы были влюблены в Келлера? — быстро поднял взгляд Евгений, и заметил на лице Белкина секундное удивление.       Повисла недолгая пауза.       — Я? Да, вы угадали, — тихо сказал наконец Белкин. — Но что я мог себе позволить? Он был молод, вся жизнь впереди. Я испытывал к нему нежность вроде отеческой. А всё остальное считал правильным держать в себе.       — А со мной, значит, можно не держать? — усмехнулся Евгений.       — Если всё время молчать, можно многое упустить, — вздохнул Белкин и без спросу взял Евгения за руку, потёр большим пальцем, и от этого прикосновения в груди больно сдавило. — Я одинок, как вы знаете. И мне нечего терять. Хотите чаю?       — Нет, благодарю вас, — Евгений поднялся. — Мне, собственно, уже пора. Завтра действительно на службу.       — Вы сообщите мне о своём решении? Я могу надеяться на положительный ответ?       Евгений остановился у двери, не отвечая, но и не торопясь уходить, задумчиво опустил голову. За спиной проскрипели доски. Рука ненавязчиво скользнула вниз, к карману с финкой, впрочем, маловероятно, что он станет здесь и сейчас, при соседях… Почти не верилось, а потому от прикосновения вздрогнул. Хватило ума и выдержки не хвататься за оружие, не бить. Белкин, зайдя со спины, осторожно положил руку на грудь и погладил. Почти не верилось, что сработало так быстро и безотказно, и открытие было бы не из приятных, если б не нужно было для дела.       — Что именно вам от меня нужно?       — Вы действительно не понимаете, — тихо усмехнулся Белкин где-то совсем рядом с ухом, — или хотите соблюсти приличия? Я один. Вы тоже. Мне бы хотелось иметь близкого человека рядом. Может быть, я слишком форсирую? Но мне показалось, что вы не против.       — Мне нужно подумать. Вы очень наглый. Я должен понять, готов ли так рисковать ради вас, — Евгений снял с груди его руку, почти невесомо приложил к губам и решительно отпер дверь.       Весь ближайший квартал шёл нарочито неспешно, сунув обе руки в карманы. Здесь, на освещаемых лишь приглушённым оконным светом улицах, среди бараков и хозяйственных пристроек место для нападения было неплохое. Но Николай Дмитриевич, похоже, не торопился украсить свою мантию очередной горностаевой шкуркой. Убедившись в этом, Евгений ускорил шаг и до трамвайной остановки почти бегом бежал. Сердце продолжало выскакивать из груди. Мучительно хотелось забраться в тёплую ванну часа на два. Решив про себя, что обдумает всё несколько позже, дома, сосредоточился на дыхании, считая про себя до десяти. Нет, что всё это было? Ведь не ошибся, чёрт возьми, не ошибся… На душе было пакостно. Мог, конечно, остаться. Довести всё до логического завершения, каким бы оно ни было. Так даже было бы легче. Но было бы это совсем неправдоподобно. И моральных сил сейчас, что уж себе врать, было маловато.       А ночь была какая-то особенно бархатная, звенящая, зябко-ультрамариновая, как в конце августа. Всего двенадцатый час, трамваи ещё ходили, да всё не те. Проплывали мимо тусклые трамвайные фонари — синий с серебристым, жёлтый с голубым, синий с зелёным, красный с голубым, красный с жёлтым. В конце концов приполз девятнадцатый, и Евгений, незаметно ещё раз оглянувшись на всякий случай и никого не увидев, запрыгнул на подножку и, отыскав свободное место у окна, наконец-то закрыл глаза и вздохнул спокойно.       — Я нашёл дачу, — сообщил Генрих, пока Женя орудовал штопором над вынутой из заначки бутылкой Кахетинского. — В «Вечёрке». Недалеко: Плющево, Шереметьево бывшее. Кусково совсем рядом. Я уже позвонил, договорился. Поеду завтра взгляну. Доверяешь мне?       — Угу, — Женя выдернул пробку и не удержался, сделал пару крупных глотков из горла.       — Manieren, — фыркнул Генрих, — У вас всё хорошо, ваше благородие?       — Да. Я просто устал. Река там есть?       — Пруды есть. В парке. Но если уж тебе нужна река… Я узнаю.       — Неважно. Река — это неважно. Главное, чтобы место тебе понравилось.       Генрих выглядел безмятежным и довольным, и даже позднее явление Жени его не огорчало на сей раз. Стало жаль его с новой силой, и стыдно перед ним. От вина в груди несколько потеплело, но начать разговор Женя всё не решался. Генрих сидел на кухонной табуретке и крутил в пальцах бокал.       — Что бы ты стал делать, если бы вдруг началось землетрясение? Сильное, по разрушительности сравнимое с извержением Везувия? — вдруг спросил он.       — Что, снова где-то трясёт?       — Нет. Я просто так спрашиваю.       — Ну как что… Вырубил бы электричество, взял бы тебя, документы, минимальный запас необходимых вещей, заехал бы за родителями, — вздохнул Женя, садясь напротив. — Увёз бы вас всех, если не за город, то хотя бы туда, где нет высоких зданий и деревьев. А ты?       — После твоего ответа мне даже как-то стыдно это озвучивать.       — Да ты романтик, — засмеялся Женя. — Тебе и в остальное время ничто не препятствует.       — Мне было интересно услышать, что ты скажешь, — смутился Генрих.       Сказать ему в тот вечер так и не решился.       Неделя прошла относительно спокойно. Случалось, в суете и делах даже забывал о разговоре с Белкиным, и только какая-нибудь мимолётная ассоциация вновь напоминала о нём. Первым ему решил не звонить. Хоть и продолжал исподволь обдумывать произошедшее, работать это не мешало, удалось даже раскрыть пару давно висящих дел. Объяснение же с Генрихом оттягивал до последнего: после молчания в первый вечер чем дальше, тем сложнее оказывалось начать разговор, и Генрих этому немало способствовал сам. На следующий же день он действительно ездил смотреть дачу и, вернувшись, только и говорил, что о прекрасных видах, берёзовой роще, ухоженном саду и небольшом, но чистом и красивом доме. Разумеется, сразу же начал строить планы: что посадить, что купить, как и на чём удобнее будет ездить. Перебивать его цветущего настроения не хотелось. Генрих ещё раз съездил туда и обо всём договорился, но один — Жене было недосуг, а усталость и заботы почти заглушили всякое любопытство. Потом одно, другое, третье — времени было мало, сил по вечерам едва оставалось лишь на то, чтобы дойти до дома, но уж точно не затевать заведомо тяжкую для обоих беседу. Фоновое напряжение росло что от молчания Белкина, что от собственного подлого молчания. Неопределённость угнетала всё сильнее.       А открыл всё почти неожиданно даже для себя. Вечером накануне выходного лежал на диване, головой у Генриха на коленях. От усталости не хотелось ни ужинать, ни даже идти до кровати, а хотелось так и заснуть, уткнувшись в Генриховы серые брюки. Одной рукой Генрих держал газету, второй рассеяно гладил по голове, уютно шуршал страницами, чему-то вздыхал.       — Хочешь завтра съездим вместе? — спросил вдруг он. — Посмотришь хоть.       — Нет. Устал.       Устал, и правда, но сильнее, чем усталость, было мерзкое чувство, что ни по каким дачам он с Генрихом ездить не имеет права. И вообще, не до того сейчас. Крутить шашни с подозреваемым — дело важное, ответственное. Нет, право, дурацкая ситуация. И шагов никаких не делал, и с Генрихом не имел сил никуда пойти…       — А чего хочешь? Какое у тебя настроение? Может, на пляж поедем?       — Холодно.       — А просто погулять?       — Ничего не хочу. Хочу быть твоим домашним котом, — Женя потянулся и сонно зарылся поглубже в складки брюк, отгоняя неприятные мысли.       — Но если бы ты был котом, милый мой, мы бы столкнулись с рядом сложностей технического свойства…       — Пошляк, — довольно засмеялся Женя.       — …например, мы бы не смогли с тобой разговаривать. По крайней мере, так, как теперь.       — Ну тогда и ты тоже становись котом.       — А кто будет следить за квартирой? — резонно заметил Генрих. — Кого-то третьего я здесь не потерплю.       Да уж. Третьего Генрих точно не потерпит. Да и самому, можно подумать, очень нужно… Генриху и в голову подобное не придёт. Уж насколько ревнив, а на сей раз, как назло, в одно ухо влетело, в другое вылетело. Даже не спрашивал с тех пор ни о чём. Или только делал вид?       — Генрих, помнишь я тебе говорил, что, возможно, в интересах дела буду вынужден… сойтись с одним из подозреваемых?       Выпалил. Даже голос не дрогнул. Только спустя мгновение пробежал, пробежал откатом противный холодок по спине, заворочался тоскливый комок в груди.       — Помню, — голос Генриха был убийственно спокоен, совсем не так, как минуту назад. — И что же?       — Так надо. Не предупредить тебя я не могу. Несколько дней назад он со мной объяснился, и я сказал, что мне нужно это обдумать.       Лежать на коленях вдруг стало жёстко и неудобно. Да и усталость, странное дело, как рукой сняло. Женя сел и пригладил волосы, подавив в себе желание скрестить на груди руки. Генрих так и сидел, не поворачивая головы, смотрел куда-то в окно. Вечерело, с бульвара привычно доносились голоса, писк ласточек и шум листвы, и гостиная, а может быть вообще лишь маленький световой круг от торшера казались островком в океане — не слишком враждебном, но и не слишком приветливом.       Генрих не отвечал. Такое бывало с ним редко, и Женя, внутренне уже почти готовый к его возмущению, спорам и уговорам, растерялся.       — Я понимаю, что тебе тяжело и неприятно это слышать, — сказал осторожно, будто ребёнку. — Мне жаль, что приходится прибегать к этой крайности. Но это, к сожалению, единственный способ.       — Забраться в постель к подозреваемому — единственный способ раскрыть преступление? — Генрих только теперь взглянул в глаза. — Прекрасные у вас методы.       — Почему сразу в постель?       — А что вы собираетесь с ним делать? Читать друг другу стихи и держаться за руки?       — Ну… Я не собираюсь доводить до постели, — смешавшись ещё сильнее, Женя не выдержал и встал, заходил по комнате. — Я уверен, он выдаст себя раньше.       — Ты понимаешь, что и кому ты говоришь? — голос у Генриха стал язвительным, если не сказать — ядовитым, и, как всегда, когда Генрих сильно нервничал или злился, явственнее проступил акцент. Иногда это казалось трогательным, но теперь сердце больно сжималось.       — Понимаю и сожалею, — буркнул Женя. — Но в данном случае для меня важнее его поймать. Цена провала слишком велика.       — В чём же таком вы его подозреваете? — прищурился Генрих. — В шпионаже, быть может? Отчего тогда им занимаешься ты? Или ты какую-нибудь трамвайную кражу таким образом хочешь раскрыть?       Резануло осознание, что делом-то этим он как раз больше и не занимается. И никто не может его заставить пойти на то, на что шёл. Никто не знает. И так просто сделать вид, или — что показалось, или — что не заметил. И с Белкиным всё свести к недоразумению, извиниться и выкрутиться, пока ещё это легко сделать. Ради себя и ради Генриховых счастливых глаз. Теперь они потемнели, как асфальт под дождём, и смотрели отчаянно и зло. И как ему прикажете сказать, в чём подозревается Белкин? Врать же — ещё противнее. И, в сущности, из-за кражи или мошенничества, да даже из-за ограбления действительно странно было бы вот так…       — Я подозреваю его в убийстве, — просто ответил Женя.       Генрих поднялся и подошёл к распахнутому окну. Мелькнула шальная мысль, что он сейчас либо выпрыгнет, либо станет этим шантажировать — совершенно не в духе Генриха, а всё же чуть было не метнулся глупо к нему. Генрих заложил руки за спину и с нечитаемым выражением прищурился, глядя куда-то за крыши домов.       — Собираетесь ли вы на выборы, Евгений Петрович? — осведомился он наконец и искоса, выжидающе глянул, по-галочьи склонив голову набок.       — Как тебя понимать?       — Буквально! Как же ещё?       — И к чему ты это сейчас?       — Веду светскую беседу. А что? Ты ведь, наверное, хочешь, чтобы я так реагировал? Ты меня поставил перед фактом, это в твоих привычках. Изменить я ничего не смогу, ты всё решил, так? И хочешь, чтобы я не переживал и жил как раньше. Ну и вот.       Женя закрыл глаза и глубоко вздохнул.       — Генрих…       — Что «Генрих»?       — Прости.       Генрих открыл уже было рот, чтобы сказать что-то гневное, но осёкся и с грохотом захлопнул окно. Разрывало привычное желание чем-то искупить вину перед ним, но чем?       — Нет, ты мне скажи! — гневно зашипел Генрих. — Это тебе начальник приказал? Или ты сам додумался?       — Конечно, я.       — А начальство знает?       — Нет. Никто не знает.       — Вроде бы тебе не пятнадцать лет, — устало сказал Генрих. — Ты поражаешь меня. Увы, иногда в плохом смысле. С чего ты взял, что это поможет раскрыть преступление? Думаешь, он захочет покаяться тебе?       — Нет. Он должен себя выдать. Он — если преступник действительно он — не оставил ни одного вещественного доказательства. Мотив отсутствует. Нам не за что ухватиться.       — С чего ты тогда вообще взял, что это он?       — Есть причины, — туманно ответил Женя.       — Откровение тебе было, что ли?       — Почти. Он первый обратил на меня внимание.       — И ты не мог устоять? — издевательски спросил Генрих.       — Мог. И сейчас могу. Только в таком случае следующий труп будет уже на моей совести.       Генрих схватился за голову.       — Какая связь? Какой следующий труп? Прости, но логика во всём, что ты говоришь, отсутствует напрочь. Совершенно бредовые идеи. Ты всякое соображение потерял со своей службой. Или снова многое недоговариваешь мне, что вероятнее.       Цедить информацию маленькими порциями и швырять, как куски мяса тигру, в надежде, что на очередной Генрих успокоится, кажется, на сей раз было бесполезно.       — Я не имею права разглашать эти сведения.       — Ты знаешь, что я никому не расскажу.       — Нет. Не расскажешь. Но я не стану тебя ни во что посвящать.       — Тогда я умру, — печально и серьёзно заявил Генрих. — Ты не первый раз поступаешь подобным образом, и каждый раз совершенно меня не жалеешь. Ты хоть немного думаешь обо мне? Ты ведь прекрасно понимаешь, что мне больно. Неужели тебе всё равно?       Женя подошёл и сел на подоконник рядом с душистой геранью, потёр пахнущий лимоном листик. Помнится, сам их развёл когда-то, так всегда было дома, в детстве — окна, сплошь заросшие цветами: душистой геранью, пеперомией, декабристами, алоэ и ещё бог знает чем. Да и сейчас там так. Даже в комнате его за столько-то лет ничего почти не поменяли, будто только вышел и вот-вот вернётся. Второе место на свете, кроме их с Генрихом квартиры, которое не менялось с течением времени, так, что мнилось — времени и нет вовсе. Оттого, когда что-то внешнее и чужое врывалось в эту тихую обитель, было ещё больнее и страшнее, будто рушился мир.       — Нет, мне не всё равно. Хорошо. Я всё расскажу тебе. Поставь только чайник. И поверь, что сейчас у меня действительно нет выхода и я совершенно не получаю от происходящего удовольствия. Никаких доказательств у меня нет, но я почти знаю, что он хочет меня убить, как убивал людей до меня. И поймать его я могу, только предоставив ему такую возможность. У меня пока никаких доказательств, которые я мог бы представить начальству. А если я начну говорить о неоднозначных взглядах, совпадениях и интуиции, вопросы возникнут уже ко мне. А может быть, и к тебе. Так или иначе, арестовать его я не могу. До тех пор, пока…       — Это серийный убийца? — спросил Генрих севшим голосом.       — Да. Поставь, пожалуйста, чайник. И поговорим. Может быть, я даже не отказался бы от твоего совета. Хотя вряд ли это поможет.       — Есть будешь?       — Нет.       — Ты совсем похудел. Наверняка и не обедал сегодня.       — Не страшно.       Генрих чуть не уронил чайник с водой и целую вечность разжигал примус. Потом сел на табуретку и надолго замолчал. На фоне стены, выкрашенной в цвет морской волны, он казался особенно бледным. Продолжать разговор теперь не хотелось. На кухне окно было нараспашку, в него тянуло сыростью, свежестью и прохладным вечерним ветром. Откуда-то со двора, из чьего-то неведомого, так же распахнутого окна долетали почти ежевечерние звуки гамм на пианино, будто кто-то, спотыкаясь, брал разбег по лестнице, а затем возвращался назад. Снова вспомнилось неуместное, далёкое. Женя глянул на ссутулившегося Генриха через разделяющий их стол.       — Когда я был совсем маленьким, сын соседей сверху учился играть на трубе. Особенно по вечерам. Невыносимо тоскливые звуки, честно говоря.       — Представляю, — хмыкнул Генрих.       — Ну, он быстро это дело бросил. Мишкой звали. А в войну погиб, говорили, — добавил, совсем уж неизвестно, зачем, смутился, подошёл к окну.       Чужие, близкие и далёкие окна и окошки светились всеми оттенками жёлтого и оранжевого. И небо, днём пасмурное, теперь казалось пояснее, кое-где показывало свой бархат сквозь дымную серую вуаль.       — Смотри, вот окна. И люди там, за каждым. Жизнь своя. Люблю на чужие окна смотреть, — сел по неистребимой привычке на подоконник, и вновь захотелось закурить. — У Володьки даже стихотворение про это было. Про окна, про неизвестную жизнь. Про то, что другой человек — как чужое окно в ночи, и никогда до конца не узнаешь, что за ним. И знаешь, только если понимать и знать это, — ну, что никогда не узнаешь и не поймёшь до конца, и что это недоступная тебе тайна, — только тогда можешь хоть немного приблизиться. Чем сильнее это понимание, тем больше возможно сближение. Мы с ним много об этом говорили.       — Ага.       — Только вот и правда смотришь и не знаешь. Может быть, там мучают кого-то или убивают. Или сидит кто-нибудь и думает повеситься. Не знаешь. А со стороны всё так идиллически и спокойно. Мне нравится вечером идти по дворам, слушать граммофоны, звон посуды и голоса и думать, что за каждым — счастье. Зачем люди мучают друг друга? Зачем давят? Чего не живётся? Банальный вопрос, впрочем. Тут у меня недавно дело было. Один трёх своих собутыльников насмерть порезал. А потом и вспомнить не мог, за что. Сказали что-то… Или показалось.       — Давай-ка я тебе всё-таки супчик погрею хотя бы.       — А ты?       — Без тебя не буду.       — Я хочу чаю и спать. Но ладно, грей. Не могу же я тебя бросить.       — Если бы ты во всём придерживался подобных взглядов, я был бы счастлив, — заметил Генрих, заглушаемый шипением примуса и закипающего чайника.       — Мы обсудим с тобой всё, что ты захочешь, — вздохнул Женя. — Я не оставлю тебя и прислушаюсь к тому, что ты скажешь.       Генрих вновь промолчал, но, заварив чай, молча поставил греться суп и сел обратно. Подобного ухода в себя с его стороны Женя не помнил. Бывали скандалы, споры, шантаж, ревность, попытки контролировать, и говорил всегда больше Генрих. Зато, выплеснув всё наружу, он столь же быстро отходил, в отличие от Жени, неделями прокручивающего в голове подробности произошедшего разговора. И вот теперь он вёл себя совершенно нехарактерно, отчего становилось слегка не по себе.       — Не злись, пожалуйста, — снова не выдержал Женя. — Я прекрасно понимаю, как тебе больно. Я всё расскажу, и если ты найдёшь другой достойный выход, я буду тебе благодарен.       — Ну, запретить тебе этого я всё равно не могу, — пожал плечами Генрих. — А жаль.       Есть совершенно не хотелось, но Генрих и слушать ничего не желал прежде. И только потом, так и не притронувшись к чашке с чаем, заранее хмурясь и нервно обхватив колено, велел рассказывать. Слова, вертевшиеся на языке до этого, как по команде куда-то подевались, и, всё не решаясь начать, Женя встал и привычно прошёлся по комнате. Генрих выжидательно молчал. Скрипел паркет. Что-то заскрежетало, закашляло внутри часов, и они гулко пробили десять. Дождавшись, пока расплывётся и затихнет в воздухе последний дрожащий удар, Женя глубоко вздохнул и начал рассказ.       Генрих слушал внимательно, не перебивая. Только под конец болезненно поморщился:       — Но почему, чёрт возьми, ты не хочешь сообщить о своих подозрениях начальству? И работать над этой версией официально. По крайней мере, тебя будут страховать.       — Прекрасная идея. Но во-первых, у меня, как я уже говорил, нет оснований официально переводить его в разряд подозреваемых. А во-вторых, и это главное… Если я скажу, что он весьма красноречиво посмотрел на меня, и я этот взгляд узнал, появится вопрос, откуда мне вообще такое пришло в голову. Такие версии не падают с потолка. А уж учитывая, что я подобных вещей в упор не замечал всю жизнь, даже когда сам уже был в тебя влюблён… Советскому человеку не положено строить такие версии без достаточных оснований, — горько фыркнул Женя. — Я ведь и так по грани хожу, особенно теперь. А начнётся шумиха — так меня и самого проверят. И тебя. А вот версию эту могут пропустить мимо ушей, и тогда его не поймают. А возможно, и арестуют вместо него какую-нибудь барышню, которая вообще не при чём. Ну, и кроме того… Дело у нас забрали и передали следователю. Некоторое время назад.       — Бог мой! Но почему тогда ты вообще…       — Потому что я в безвыходной ситуации. Я знаю то, чего не знают другие, и я не могу этого сказать. По причине, которую только что тебе озвучил. И теперь единственная моя возможность доказать, что это он — спровоцировать его проявить себя.       — Ну а если ты его поймаешь? — мрачно спросил Генрих. — Как тогда ты разрешишь этот вопрос? И как докажешь, что пытался раскрыть преступление, а не просто решил поразвлечься с одним из фигурантов?       — Да, это сложный вопрос, — Женя всё ходил, почти метался перед окнами взад-вперёд, глядя себе под ноги, будто желая отыскать ответ. — Я и сам много об этом думал. Если я прав, доказательства появятся, и победителей не судят. А пока что… Полагаю, я буду вести записи. Без деталей, разумеется. Записывать всё важное, но пока никаких рапортов, ничего… Класть в несгораемый шкаф и никому не говорить. Но записи будут как доказательство, что я вёл дело, а не «развлекался».       — Скажи хоть кому-нибудь, — взмолился Генрих. — Неужели никого, кому ты мог бы доверять, у вас нет?       Подумалось про Соломатина. Он единственный, кто выслушал бы и понял. Только вот помочь он ничем не мог.       — Я подумаю.       — А это законно? Вести дело, когда от него отстранили? Ты ведь, по сути, не имеешь полномочий.       — В данном случае у меня иные приоритеты. Если я поймаю серийного убийцу, надеюсь, меня за это не арестуют. Конечно, это серьёзное процессуальное нарушение…       — А что, если это не он? — после минутного молчания встрепенулся Генрих, и снова стал похож на воробушка. — Ты ведь можешь и ошибаться. Теоретически.       — Тогда мне будет смертельно стыдно перед ним, — поёжился Женя, но перед глазами вновь встал тот взгляд, которым одарил его Белкин, и секундная неуверенность исчезла, как не было. — Но лучше уж так. Ну, что скажешь?       — Я могу потерять тебя.       — Послушай, — сердце снова заколотилось где-то в горле. — У меня есть одно преимущество. Я каждую секунду ожидаю атаку с его стороны, и готов её отразить. А он об этом не знает.       — Всё равно есть риск…       — Риск вообще свойственен моей работе.       — Увы. И ещё. Мне ведь придётся делить тебя с ним.       — В какой-то мере да, — вздохнул Женя и наконец сел на подлокотник дивана рядом с Генрихом. — Некоторое время. Но если ты видишь иные выходы…       — А что, если ты начнёшь избегать его? Будешь ускользать, вместо того, чтобы самому лезть к нему? Полагаешь, он отступится? Знавал я психопатов. Иных подобное только сильнее распаляет. А этот к тому же одержим своей целью, как я понимаю, — было видно, как Генрих вздрогнул. — Если он так легко откажется от своей идеи, полагаю, он точно невиновен. А если нет — то либо виновен, либо… Либо ты ошибся и тебе будет стыдно.       — Послушай, а ведь и правда. Конечно, если бы я хотел от него скрыться, у меня бы это получилось. Но ведь можно долго думать, сомневаться… В конце концов, первичную проверку я произвёл. И он действительно имеет ко мне некий интерес. Ну… Теперь я могу попробовать держать дистанцию. Хотя в моём возрасте странно играть в подобные игры, — Женя нервно хмыкнул. — В моём возрасте вообще странно быть объектом подобного внимания. Да и он прежде интересовался молоденькими.       — Да нет, отчего же, — тяжко вздохнул Генрих и рассеянным жестом потёр Женю по колену, голос его стал задумчивым. — Многие мужчины с возрастом перестают быть привлекательны. Лысеют, толстеют, дурнеют лицом и характером. Но те, с кем этого не происходит, сияют с каждым годом всё ярче и благороднее, и вместо юношеского очарования приобретают подлинную красоту. Таких куда сложнее, но всегда приятнее заполучить. И мне, например, всегда по-настоящему нравились только такие, а вовсе не зелёные юноши а-ля Антиной, как это принято думать у обывателей. И ты именно из этой породы. Так что я не удивлён, что ты в очередной раз кого-то привлёк. Хотя и не скажу, что рад этому. Особенно учитывая специфику всей этой истории.       — Польщён. Но специфика и впрямь дрянная. Что ж, попробую придерживаться той линии, что ты предложил. Сначала я чувствовал себя подсадным чучелом, а теперь всё это больше напоминает мне охоту на лису. Только вот кто из нас лиса… Похоже, теперь уже я. Ох, и провалюсь же я сквозь землю, коли ошибся… Но нет. Чутьё мне подсказывает.       — А что, если он догадывается, что ты с ним ведёшь двойную игру?       — Пока вроде бы нет… Он слишком смело себя ведёт. Кажется, он невысокого мнения о моих аналитических способностях, а я слегка подыгрываю. И дальше буду осторожен. Может быть, даже скажу, что дело это я больше не веду. Либо буду и дальше вводить в заблуждение насчёт версий.       — Если тебе нужна будет моя помощь, я в твоём распоряжении. И обещай мне несколько вещей.       — Проси что угодно, — Женя мягко и осторожно коснулся волос Генриха, чувствуя, как с души уходит тяжкий груз.       — Во-первых, ты будешь заранее сообщать мне обо всех своих планах касаемо этого дела. Буквально — куда идёшь, на сколько примерно. И рассказывать всё, что будет происходить. Вообще всё. Что бы ни было. А также всё, что показалось тебе странным или укрепило в твоих подозрениях.       — Ну хорошо… Только обещай не вторгаться и не мешать. Если я скажу, что ухожу на два часа, а задержусь на четыре, это совершенно не означает, что меня убивают. Ты можешь сорвать всё.       — Во-вторых, ты будешь слушаться меня во всём, что не касается твоей службы.       — Это почему ещё? — обалдел Женя и слегка сжал Генриха за волосы.       — Потому что я врач.       — Ну и что с того?       — А ещё я старше и я люблю тебя. А ты мне доверяешь. Я надеюсь.       — Это не повод брать меня в рабство.       — Не рабство, — Генрих устало прикрыл глаза и чуть мотнул головой, освобождаясь. — Разумеется, я не буду заставлять тебя делать что-то неприемлемое. Но ты загоняешь себя. Давно пора тобой заняться. Если я позволяю тебе так рисковать, как сейчас, я должен хоть как-то это уравновесить. Ты ведь хочешь, чтобы я хоть немного был за тебя спокоен?       — Это насилие, — поморщился Женя. — Но я согласен.       — Прекрасно. А в-третьих — ты не будешь с ним иметь физической связи. Полагаю, это вовсе не обязательно для того, чтобы его разоблачить.       — Я и сам не собирался до этого доводить, — сердито сказал Женя, всё ещё катая в уме предыдущую реплику Генриха. — С другой стороны, мне вообще сложно судить точно о том, что нужно, чтобы его разоблачить. Вдруг он вовсе не предпочитает мужчин, а наоборот, на таких охотится? Притворяется.       — Так или иначе, ты ему уже дал понять, что он с тобой не ошибся. А дальше ты не обязан тащить его в койку. Или соглашаться…       — Да-да, ты прав, — быстро сказал Женя. — Придётся мне изображать либо что боюсь, либо что сам не знаю, чего хочу… Начерта тогда вообще лезу в это — вот вопрос.       — Отвык от мужского внимания, — усмехнулся Генрих и похлопал повыше колена. — И оно тебе приятно. Льстит, волнует. Но не более. Я с таким лично сталкивался. Мда. Что-то я подозрительно несерьёзен. Нервное, вероятно. Или до конца не осознаю, во что ты ввязался. Натурально, будто сплю. Проснусь — а этого ничего нет.       — Ну ладно, ладно…       — Так ты согласен?       — Да.       Генрих протянул руку, и Женя крепко её пожал.       — Завтра на дачу поедем.       — Генрих…       — Обещал, — внушительно прищурился Генрих. — Бог мой… Скорей бы это благополучно завершилось. Более всего хочу, чтобы ты ошибся. Со стыда не умирают, переживёшь. Скажи, ты точно уверен, что сможешь защититься?       — Я сделаю для этого всё возможное, — коротко ответил Женя.       Злоупотреблять вторым взятым обещанием Генрих начал в тот же вечер. Сперва безапелляционно отправил спать, а затем сам же, не давая уснуть, взялся тискать и приставать. Это, впрочем, больше умиляло, нежели раздражало. Но и отпустив, Генрих недолго пролежал молча. Слышно было, как он ворочается в темноте, а потом совсем рядом раздался его взволнованный шёпот:       — Спишь?       — М, — из полусна откликнулся Женя.       — Тебе он точно вообще не нравится? — Генрих подчеркнул слово «вообще».       — Точно, — Женя открыл один глаз и увидел, что Генрих приподнялся на локтях и внимательно всматривается ему в лицо. — Как тебе только в голову такое пришло.       — Ну мало ли… Всё же чувства — дело такое. Вдруг что-нибудь да ёкнет.       — Не волнуйся. Не ёкнет. У меня и с тобой-то сам не знаю, как так вышло. Иногда думаю, было ли во мне это изначально, или это только на тебя так сработало. Вроде на тебя, но почему?       — Потому что я прекрасен во всех отношениях, — засмеялся Генрих, поглаживая по ноге. — И очень хотел получить тебя.       — Ну вот ты даже просто гладишь меня, и мне приятно. А если бы был на твоём месте другой — да я бы… Представить не могу, чтобы мне это понравилось.       — Это смотря как гладить, — печально вздохнул Генрих.       — Я вот думаю ещё, должно ли мне это нравиться, правильно ли это. Если нравится, то, пожалуй, для меня это правильно. Но откуда это во мне? Наверное, всё же было всегда. Но только с тобой ожило. И вряд ли я с кем-то ещё когда-то даже мельком почувствую что-то подобное. По крайней мере, за все эти годы такого не случалось.       — Ну ладно, — вроде бы успокоенно сказал Генрих и снова заворочался, устраивая голову у Жени на груди. — Ты давай спи. Прости, если разбудил.       Сон, как нарочно, больше не шёл.