Progression

And I just hope you know That if you say Goodbye today I’d ask you to be true ‘Cause the hardest part of this is leaving you

Вкус сигарет с зубной пастой намного омерзительнее, чем апельсиновый сок. Хонджуна тошнит уже который день, и постоянное потребление никотина на пустой желудок не делает положение лучше. Его ежедневное количество выкуриваемых сигарет повысилось с пары штук до пачки, что, конечно, бьет по кошельку, но зато у него есть причина выходить из дома, даже если он настолько опьянен едким дымом, что голова кружится и ноги еле держат. Поэтому он специально покупает только две упаковки за раз. Сидеть в парке в четыре утра, возможно, не лучшая идея, особенно сразу после душа, но Хонджун не спал больше суток; он настолько нервный, что стены квартиры начали давить на его сознание, подталкивая к панической атаке. Природа же успокаивает. Никаких ограничений вокруг, свежий воздух, наполненный запахами масел растений после дождя, пение птиц и шелест листьев от легкого ветра. Хонджун не глупый, он оделся потеплее, а не просто выскочил в первой попавшейся одежде, обрекая себя на довольно быстрое замерзание. Ладони все равно заледенели. Он согревает их в карманах джинсов попеременно, с каждой новой сигаретой меняя руку, которой он курит. Пальцы мерзнут снова, пока находятся на воздухе, до такой степени, что суставы почти не сгибаются. Нескончаемый цикл страданий. Наушники надрываются, выдавая его стандартный эмо плейлист. Последняя сигарета выкурена до самого фильтра. Выкинув окурок в мусорку, Хонджун зачесывает высохшую челку назад, поднимает пальцами все еще мокрые волосы на затылке, а потом приглаживает их обратно. Какая-то глупая привычка. Теперь, когда не на что отвлечься физически, мысли, не находящие себе места, выходят на передний план и сразу же вызывают неконтролируемый всплеск эмоций. Еще и песня включилась ужасно грустная. Его рот невольно кривится от еле сдерживаемых рыданий. Хонджун закрывает лицо ладонями и сгибается пополам, стараясь плакать как можно тише. Слез практически нет, он больше просто гипервентилирует, вдыхая и выдыхая в сложенные ладони, стараясь стабилизировать дрожащее дыхание, но каждая новая мысль уничтожает его попытки, и после шумного всхлипа приходится начинать сначала. Успокоиться получается только через две песни. Откинувшись обратно на спинку скамейки, Хонджун делает глубокий вдох, наполняя легкие воздухом до максимума, а потом выдыхает, сколько может. Он вытирает залитые слезами ладони о джинсы и просто смотрит в пасмурное небо, выгнув шею под неудобным углом. Очередная песня заканчивается, а следующая начнется только через полторы минуты, потому что это секретный трек. Полторы минуты тишины. Возможно, это то, что Хонджуну сейчас нужно. Он вымотан физически и морально, его собственный разум замучил его, и держится он только за счет энергии от других людей и привычки притворяться, что с ним все в порядке. Или, по крайней мере, что ему не так плохо, как есть на самом деле. Когда начинается секретная песня, Хонджун решает, что пора бы уже пойти домой. Голова кажется просто неподъемной, поэтому он сначала поворачивает ее набок, открывая себе вид на остальную часть скамейки и дорожку до фонтана. Неожиданная компания заставляет его слегка подпрыгнуть на месте. На скамейке напротив него — Уен, друг друга его друга, с которым Хонджун встречался несколько раз на их мини-тусовках-ночевках, немного болтал, и один раз они вместе шли домой, потому что живут в соседних зданиях. Он сидит, закинув ногу на ногу, развернувшись торсом к Хонджуну и положив руку на край спинки скамейки. Они выдерживают, по меркам Хонджуна, довольно неловкий зрительный контакт, в течение которого ни один из них не двигается, даже несмотря на то, что с сигареты в губах Уена падает пепел. Уен поднимает брови, явно ожидая каких-то действий от Хонджуна, но Хонджун все еще опьянен и вымотан, поэтому его мозг отказывается выполнять команды. Тогда Уен наклоняется к нему, протягивает руку и дергает за провод ближайшего к нему наушника, отчего тот выпадает из уха Хонджуна. — Приветики, — говорит он слишком жизнерадостно. Хонджун вынимает второй наушник. Теперь музыка очень по-дурацки громко играет на заднем фоне. — Я здесь еще с Линкин Парка сижу. То есть, около двадцати минут. Все ждал, когда ты обратишь на меня внимание. — Что ты тут делаешь? — Хонджун морщится от того, насколько слабым звучит его голос. Уен не спешит отвечать, докуривая сигарету и кидая бычок в мусорку за Хонджуном, заставляя его прижаться к скамейке. — Вообще, я домой шел, — взгляд Уена все переключается между разными частями лица Хонджуна, — а потом заметил тебя. Что, кто-то умер? Уен спрашивает с шуточным тоном, но у Хонджуна нет сил ни шутить в ответ, ни врать, ни переводить разговор на другую тему. — Да. Повисает тишина, наполненная птичьим пением и гитарным соло. Уен заметно скукоживается, не ожидав прямого ответа. Разум Хонджуна сигналит о том, что ему срочно нужно уходить. — Мне… — начинает Уен, но Хонджун перебивает его. — Да-да, тебе жаль, я знаю, — он устал от этого. Фальшивые извинения стоят так глубоко костью в горле Хонджуна, что ничего, кроме злости, не вызывают. — Ты не знаешь, что еще можно сказать, поэтому хочешь извиниться, будто это твоя вина. Жалеешь меня. Думаешь, что нужно оказать поддержку. Но если понятия не имеешь, что делать, то лучше молчать. Вот тебе совет. Хонджун перекидывает наушники через шею и поднимается со скамейки, уже готовый как можно скорее вернуться домой. Чего он не ожидает, так это того, что Уен поднимается вслед за ним. — Я хочу помочь! — Сигареты есть? — Больше нет. Это была последняя. Хонджун ничего не отвечает, просто пожимает плечами, рассчитывая на то, что его поймут без слов. Он отворачивается от Уена и начинает путь до дома, на ходу надевая наушники, чтобы агрессивные песни увеличили его скорость. Уен так просто не отстает. Нагнав Хонджуна, он хватает его под локоть и опять вытаскивает наушник. Сразу же Хонджун вытягивает свою руку из чужой хватки. — Я точно знаю, что нельзя оставаться одному. Тебе нужно выговориться, чтобы стало легче. Говорят, проще изливать душу незнакомцам, чем своим близким. — Мы не незнакомцы, — отвечает Хонджун. На это Уен вертит рукой, жестом показывая “ну такое”. — Я знаю, где ты живешь. — Только дом! — в этом Уен несомненно прав. Они и правда больше незнакомцы друг другу, где-то на уровне с очень болтливым таксистом, которому ты рассказываешь некоторые вещи из своей жизни, а потом надеешься больше никогда не встретиться. Только вот не встречаться с Уеном не получится. — Могу дать тебе банку колы вместо сигарет. Хонджун не может поверить, что продался за банку газировки. Вообще, он очень неуспешно пытается обмануть себя в том, что это Уен буквально заставил его сесть обратно на скамейку и настроиться на “изливание души”, и что его собственное невыносимое желание близости тут ни при чем. Еще и кола невкусная, теплая. — Она была уже старой, — язык еле поворачивается на каждом слове. От одних мыслей о том, что нужно все это сказать вслух, наворачиваются слезы. — Рак поздней стадии, неоперабельный. Я принял тяжелое, но, как мне кажется, лучшее решение. В чем смысл ждать, пока она умрет? Пока все станет очень плохо? Давать лекарства, которые она ненавидела, только для того, чтобы немного отсрочить неизбежное? На банке есть небольшое местечко со стершейся краской. Хонджун сосредотачивается на проглядывающем алюминии, царапает его ногтем, но больше краски не сдирается. Он даже не пытается утирать текущие слезы. Теплая кола с привкусом соплей еще хуже. Газировка ведь даже не считается за воду из-за большого количества сахара, чтобы оставаться гидратированным после рыданий. — У нее было множество других заболеваний. Так что, даже если бы вовремя вылечили рак, она вряд ли смогла бы прожить дольше. К тому же, опять лекарства до конца жизни. Они приносили ей очень-очень много стресса и тревоги. И, скорее всего, мне пришлось бы потратить на это все свои сбережения. Уен молчит. Хонджуну приходится сделать несколько глубоких вдохов, чтобы достаточно успокоиться для продолжения рассказа. Он выпил всю колу в несколько глотков. — Знаешь, что самое ужасное? У меня было предчувствие. Я ожидал этого. Но даже знание не делает боль меньше. Ты просто постоянно на нервах, все выслеживаешь, когда это произойдет. А когда это случается, тебе все равно невыносимо плохо. Тебя постоянно тошнит, ты начинаешь плакать в случайные моменты, просто вспомнив о чем-то, связанном с ней, не спишь подолгу, а когда спишь, тебе снятся сны о ней, и в итоге просыпаешься еще более разбитым. Кажется, что это никогда не закончится. С какой-то стороны, так и есть. Боль не пройдет, тебе остается только жить с ней. Твоя личность обрастает вокруг нее. Хонджун видит Уена как размытое пятно на краю зрения. Его рефлексы реагируют на движение со стороны быстрее, чем сознание, страх прикосновений мелькает вспышкой, заставляя напрячься. Уен не становится ближе. Выждав еще пару секунд, Хонджун расслабляется, только для того, чтобы задрожать от очередного всхлипа. Ему приходится вытирать сопли рукавом толстовки, но в данный момент это последнее, о чем он беспокоится. — В этот раз мне спокойнее, потому что это была запланированная смерть, а не внезапная. Смерть — всего одно мгновение, разделяющее твою жизнь на до и после. Нет ничего хуже, чем когда это мгновение происходит неожиданно. Ты ведь даже не знаешь, что теперь делать. А так есть время как-то подготовиться. Мимо пробегает мужчина. С его появлением Хонджун понимает, что солнце уже встало, и вокруг начали ходить люди. Он не вынесет находиться среди людей сейчас. — Мне осталось только отпустить. Смяв банку колы в руке, Хонджун с силой кидает ее в мусорку, но она отскакивает от стенки и падает на землю. Теперь придется поднимать ее. — Не хочешь посидеть у меня? — голос Уена звучит задушенно. Хонджун выпрямляется и нормально выбрасывает банку, а потом смотрит на него. Заплаканный, Уен вытирает остатки слез ладонью. Осознание того, что Уен плачет из-за него, снова пробивает Хонджуна на слезы. Хонджун просто кивает, потому что если он откроет рот, то точно расплачется. Распутав наушники, он протягивает один Уену и включает дальше свой стандартный эмо-плейлист, несмотря на то, что им идти меньше десяти минут.