Progression

— Ты опоздал, — Хонджун старается не дать раздражению проскользнуть в его слова. Проверив время на наручных часах, он нервно мотает головой в сторону кровати. — Семь минут. Давай, за дело. — Меня не хотели отпускать, — мямлит Уен, скидывая с плеч пиджак. Он растрепан, одежда вся помята, рубашка выбилась из брюк, лицо красноватое, как будто он бежал сюда. Вполне возможно. — Ты ведь знаешь… — Да, знаю, — перебивает его Хонджун. — Это не значит, что я дам тебе больше времени. Раздевайся. Немного сбиваясь, Уен медленно расстегивает рубашку, встав у изножья кровати. Хонджун следит за его движениями острым взглядом, постукивает ногтями по дереву стола, стоящего сбоку от кресла, в котором он сидит. Он переоделся в свою любимую шелковую пижаму, но не стал смывать макияж после сегодняшней финальной репетиции, и все ради Уена. Все-таки, это должен быть их последний раз. — Сколько ты выпил? — спрашивает Хонджун, замечая, как Уен запинается, пока пытается снять брюки. Вместо ответа Уен выставляет ладонь и мотает головой. — Слова. — Не очень много, — по крайней мере, разговаривает он нормально. Хонджун не слышит никаких признаков опьянения. — Это скорее… от всей ситуации. — От нашей встречи? Или от завтрашнего события? Уен молчит, пока снимает с себя всю одежду, пока залезает на кровать, пока усаживается в удобную позу, в которой его будет хорошо видно. Все это время Хонджун терпеливо ждет, а когда они встречаются взглядами, просто поднимает бровь, как бы говоря, что до сих пор хочет услышать ответ. — Да, — по шее и груди Уена медленно разливается еле заметный в приглушенном свете румянец. Он дергает головой, пытаясь смахнуть мешающую челку, но ничего не выходит, и приходится зачесать ее рукой. Уже выглядит так, будто он на грани рыданий, а они ведь даже не начали. — Представляю, как тебе тяжело, — Хонджун скользит взглядом по блондинистым волосам, развалившимся из укладки, сделанной еще утром, по ярко накрашенным глазам, по розовым губам, по тонкой цепочке на смуглой шее, по крепкой груди и маленьким соскам, по сейчас несуществующей дорожке волос от пупка, от которой осталась лишь чуть более светлая полоска кожи, по гладким ногам, полностью побритым, по свежему педикюру. Сделав глоток воды из стакана с закругленным дном, какие всегда ставят в номерах отелей, он усмехается. — Хотя нет, не особо. Мне не придется смотреть, как моя безответная любовь выходит замуж за другого. Еще и притворяться счастливым. Из горла Уена вырывается сдавленный всхлип. Он закрывает лицо руками, давит ладонями на глазные яблоки, размазывая коричневые тени, сгибается немного, явно в желании спрятаться от унижений Хонджуна. Его губы кривятся в попытках сдержать слезы, а член начинает наливаться кровью, и Уен старается скрыть его, сжимая бедра, но Хонджун все равно замечает, потому что Уен на самом деле хочет, чтобы на него смотрели. — Сегодня ты очень хорошо держался. Заплакал только на алтаре, где все можно было списать на радость за своих друзей. Завтра нужно будет сделать то же самое, только это уже будет главным выступлением, а не репетицией. Зачем ты вообще согласился быть свидетелем? — Как я мог отказаться! — выкрикивает Уен, ударяя кулаком по кровати. — Он всегда говорил об этом! Уен-а, я хочу, чтобы ты был свидетелем на моей свадьбе! Злобно-расстроенный взгляд обжигает Хонджуна, он чувствует ненависть, зарытую глубоко внутри Уена, зависть и отчаяние. Не давая Уену поддаться этим чувствам, он подносит ладонь к своему горлу, приказывает, ставя его на место. Уен повинуется, хватает себя за шею, давит по бокам под челюстью, не нажимая на трахею. Его дыхание становится шумным и прерывистым, лицо багровеет, на виске набухает вена, он слегка выгибается, вскидывает голову к потолку, закатив глаза. Хонджун делает еще один глоток воды. — Тихо, — говорит он. — Ты сюда не истерить пришел. Я не твой психотерапевт, чтобы плакаться мне, как с тобой несправедливо обошлась жизнь. Двадцать три минуты. Ты будешь что-нибудь делать? Или, может, мне уйти? Сквозь стиснутые зубы Уен выстанывает звуки, очень похожие на отрицание. Продолжая душить себя, другой рукой он оглаживает бедро, поднимается к впадине у тазовой кости, потом к животу, к ребрам и, наконец, к груди, сразу скручивая торчащий сосок. Мышцы пресса дергаются волнами от стимуляции, но Уен отпускает, только когда его тело привыкает, чтобы схватить себя за другой сосок, еще более чувствительный из-за пирсинга в нем. — Спустя столько времени ты так и не научился хорошему поведению, — буднично ворчит Хонджун, рассматривая свой идеальный маникюр. Он знает, что Уен смотрит на него, наблюдает за реакцией, которую Хонджун пока не должен давать. — Не удивительно, что тебя отвергли. Слова Хонджуна бьют в самое сердце. Он прекрасно осведомлен об этом и успешно пользуется своим положением, как Уен сам попросил. Ответная реакция не заставляет себя ждать: Уен, отпустив горло, впивается ногтями себе в бедро, царапает белые полосы, которые сразу же вздуваются и розовеют. Возможно, там даже проступают капельки крови под кожей, но с такого расстояния Хонджуну не видно. — Псина, навечно привязанная к своему хозяину, — выплевывает Хонджун с большей злостью, чем собирался. — Тебя вывели в парк и привязали к дереву, оставили там, а ты все ждешь, когда за тобой вернутся. Голодная смерть или чужие руки? Что ты выберешь? Если второе, то вряд ли бы мы сейчас были здесь. Раздвинь ноги. Снова приказ, который Уен беспрекословно выполняет. Сначала он поднимает колено, но так Хонджуну плохо видно его лицо, поэтому, после пары махов руками, он вытягивает ногу вдоль кровати, свешивает стопу с матраса. Другая нога, расцарапанная, остается лежать согнутой, и Уену приходится приподняться на локте, чтобы удержать равновесие. Уже весь вспотевший и красный больше от напряжения и возбуждения, чем от смущения, с прилипшими ко лбу волосами и розовыми кругами смазанных теней вокруг глаз, из-за которых его лицо выглядит заплаканным, Уен лежит на боку, совсем перестав трогать себя, тянется к вставшему члену, немного согнувшемуся под собственным весом, но останавливается в ожидании разрешения. Хонджун же рассматривает его лицо, думает, как жизнь привела их к такому. Погрузившись в свои мысли, он ненадолго выпадает из мира, совсем забывая об Уене; шум ночного моря за закрытыми занавесками только больше помогает уйти в себя. — Хен? — робко спрашивает Уен. Чужой голос возвращает Хонджуна в реальность, он слегка дергается от неожиданности, но чтобы Уен ничего не заметил, смотрит на наручные часы. Осталось меньше половины; Хонджун никак это не комментирует. — Продолжай, — он выпивает залпом остатки воды в стакане и наливает себе еще один, чуть ли не до самых краев. Зажевав губу, Уен начинает медленно дрочить, стараясь стонать как можно тише. Всегда такой громкий, он никогда не позволяет себе шуметь во время их встреч, словно боясь, что Хонджун накажет его, раз уж он постоянно жалуется на поведение Уена в обычной жизни. Хонджун ни разу не адресовал это, он позволяет быть Уену таким, каким он захочет. — Как часто ты думаешь о нем, пока мастурбируешь? — Хонджун на самом деле не хочет знать. — Какие у тебя самые яркие фантазии? Вместо внятного ответа Уен лишь мычит, объедает помаду и с нижней, и с верхней губы, сжимает одеяло свободной рукой, пряча лицо от Хонджуна, насколько это возможно. — Я расскажу тебе. Он любит, когда его тянут за волосы, но не больно. Ему вообще не нравится боль. Я всегда нежничаю с ним, иначе он начинает капризничать и обижаться. Если он не будет видеть твоего лица, пока ты его трахаешь, то, скорее всего, секс закончится слезами. И, конечно, ни за что нельзя отпускать его руку. Но когда он сверху… — Зачем, — по щекам Уена начинают катиться слезы, он делает более мелкие и частые вдохи, двигает рукой быстрее. — Зачем ты говоришь мне такое? — Чтобы в следующий раз ты представлял все правильно, — потому что это его роль. Потому что в конце Уен хочет быть более разбитым, чем он был, когда зашел в номер. — Так о чем ты фантазируешь? — Обо всем, — отвечает Уен дрожащим голосом. Он концентрируется на ярко-красной головке, агрессивно трет ее ладонью, давит большим пальцем на уздечку, выдавливает капли предэякулята, размазывает их по члену. — Но чаще всего как беру его сзади. Или о его глупом рте. Или как вы… Уен мгновенно замолкает, сжимает губы и жмурится, отчего пара крупных слез громко капает на одеяло. — Как мы что? — Хонджун подталкивает его продолжать, спрашивает как можно мягче, чтобы не спугнуть, но все равно напористо, давая понять, что Уен уже не сможет сбежать от разговора. — Как вы целуетесь. Как вы целуете меня, а я лежу между вами. Ты начинаешь гладить меня по груди, он трогает мою задницу и бедра. Обычно все заканчивается тем, что вы по очереди втрахиваете меня в подушку, не давая дышать нормально, до тех пор, пока я уже не смогу кончать. Закинув ногу на ногу, Хонджун сжимает член между бедер как можно крепче, стараясь избавиться хотя бы от небольшой части напряжения. Горло мгновенно пересыхает, вода не особо помогает. Он наливает себе третий стакан. Заикающийся плач Уена перемешивается с тихими стонами, его плечо не выдерживает, и он падает на кровать, поджав колени, насколько это возможно, чтобы при этом не останавливаться. — Я не могу, — плачется он. — У меня не получается… Я сейчас сдохну. Хонджуну известно, что Уену тяжело кончать пьяным, а самому Уену и подавно, но они все равно собрались после мальчишника, потому что Уен попросил. Словно последний поцелуй перед официальным разрывом отношений, когда ты на самом деле не хочешь отпускать. — Он постоянно говорит о тебе, — признается Хонджун. — Не в дружеском смысле. Ему очень стыдно, что он отверг тебя. Он тогда не знал, как принять свои чувства, тем более твои. — Не надо подавать мне надежды, — из последних сил огрызается Уен. Без возможности смотреть на его лицо, Хонджун принимается водить пальцем по кромке стакана. — Знаешь, он завидует тому, что я провожу время с тобой, — игнорируя полный боли стон Уена, Хонджун продолжает говорить. — После каждой нашей встречи он не дает мне даже дойти до кровати, прижимает к стене и ебет, заставляя в подробностях пересказывать, как ты плакал, умоляя, чтобы тебя потрогали. Он ревнует, что я могу видеть тебя таким, а он нет. Уен переворачивается на спину, вытягивает ноги, сжимает и разжимает мышцы от фрустрации, что никак не может кончить, сгибает одно колено, елозит по одеялу, двигая бедрами в такт своей руке, и когда Хонджун уже открывает рот, чтобы в первый раз за все время предложить свою помощь, он быстро облизывает всю свою ладонь, засовывает в себя сразу два пальца, совершенно без растяжки, выгибает спину, стараясь добраться как можно дальше. — Он попросил посмотреть хотя бы раз. — …нет… — Хонджун наблюдает, как шевелятся обкусанные губы Уена, больше читает по ним, чем слышит его отказ. Багровая головка члена Уена начинает течь сильнее. — Если я скажу, что он прямо сейчас стоит за дверью, — Уен лежит с закрытыми глазами, но Хонджун все равно показывает пальцем на входную дверь. — Ты разрешишь впустить его? — Ты врешь! — выкрикивает Уен, его голос сразу же срывается. — Ты врешь, чтобы поиздеваться надо мной! По номеру разносятся два робких стука. Уен вскидывает голову, глазеет на дверь, а потом со стоном откидывается обратно на кровать, старается всунуть в себя третий палец, пока из его груди вырываются задушенные всхлипы. В попытках встать с кресла Хонджун роняет стакан на пол, оставшаяся вода разливается по светлому ковру, но он не обращает внимания, идет к двери, заглядывает в зрачок, просто чтобы удостовериться. — Он был там все это время, Уен-а. Он слышал тебя. Уен кончает вместе с щелчком замка; первая струя долетает до его груди, пока он трясется в оргазме, вторая приземляется прямо в пупок, сопровождаемая громким стоном, третья скорее вытекает, чем выстреливает. Уставший, он продолжает медленно дрочить, додавливая остатки, а Хонджун все стоит на месте, положив ладонь на ручку двери, ждет, когда Уен сможет ответить ему. Они сталкиваются взглядами, Хонджун кивает на дверь, почти что открывает ее. Всего одно движение. — Можно я сначала оденусь? — спешно спрашивает Уен, сползая с кровати. Ноги еле его держат, ему приходится хвататься за все подряд по пути в ванную, и он чуть не наступает на упавший стакан. Дверь в ванную захлопывается слишком агрессивно, но это от дрожащих мышц, а не от эмоций. Хонджун впускает своего жениха в номер.