Progression

— Ты когда-либо хотел умереть? Хонджун издает совершенно некрасивый фырк — его защитный механизм, который не всегда получается удержать, когда он не нужен. Например, как сейчас. Ему не от кого прятаться, ведь они вдвоем посреди десятков километров заброшенных железнодорожных путей, а Уен за пару месяцев стал ему ближе, чем самые лучшие друзья за несколько лет. И все равно, кажется, никогда не будет человека, с кем Хонджун будет честно показывать себя. Даже в одиночестве он редко позволяет себе такое. Та самая навязчивая мысль возвращается. Хонджуну скручивает живот, рот наполняется горькой слюной, и он очень рад, что сейчас стоит спиной к Уену, потому что вряд ли у него выйдет сохранить спокойное лицо, если решит соврать. От этой короткой мысли, тревожащей его уже несколько недель с того самого момента, как это произошло, ускоряется дыхание и потеют ладони, а разум пытается быстро сделать выбор и предупредить паническую атаку. Рассказать? Не рассказать? Да или нет? Уен должен знать. Хонджун не может позволить кому-либо беспокоиться о нем. Если он хочет в дальнейшем строить здоровые отношения, то обязан раскрыть эту тайну. Никаких отношений еще нет, а этим он отпугнет Уена. — Я должен был быть на антисуицидальном контракте, — слова будто исходят от другого человека, а не изнутри Хонджуна, — но сказал, что чувствую себя лучше, и терапевтка не стала напирать. — Он спрыгивает с толстой рельсы, по которой ходил все это время, на разбитый бетон. Свежий ночной воздух смешивается в горле с кисло-сладким привкусом энергетика, звезды ярко мерцают по ту сторону не скрытого тучами озонового слоя, из искусственного света только железнодорожный светофор на самом горизонте, регулирующий новую дорогу, всего в паре сотен метров от старой. Вот светофор начинает перемигивать красным, шлагбаумы опускаются, а по округе разносится противный звон: они сидят достаточно далеко, чтобы он не беспокоил. Поезда пока не видно. — Тогда мне казалось, что это и правда было временно, но в итоге все осталось так же. Я все еще хочу умереть. Каждый день. — Каждый день. Не атака, но паника, желание свести все в шутку, объясниться, что это не так страшно, как оно звучит, соврать, лишь бы остаться в одиночестве в своем углу, куда никто не дотянется, несчетное количество эмоций сваливаются разом на Хонджуна, включают его рефлексы жертвы, и он застывает, еле дыша. Уен сидит сбоку от него, на той же рельсе, по которой Хонджун только что ходил, на самом краю зрения, нервно дергает ключ-кольцо своей банки энергетика, и только когда с концами отрывает его, реагирует на сказанное. — Понимаю, — все, что он говорит. — Спасибо, что поделился. Никакой негативной реакции не последовало. Надпочечники прекращают выделять адреналин, сосуды снова расширяются до состояния покоя, от большого притока кислорода голова становится слегка легкой, рот опять не сухой, но Хонджун все равно заметно дрожит, когда разрешает себе сдвинуться с места и тоже сесть, только на землю. — А ты? — спрашивает он. Выхлебав остатки энергетика, Уен ставит банку на бетонную плиту и прицельно давит ее ногой, превращая в красиво сплющенную гармошку. Ключ-кольцо отправляется к нему в карман. Где-то далеко-далеко, на повороте у леса, деревья в котором размером всего три с половиной сантиметра с такого расстояния, виднеется яркая фара поезда. — Иногда, — звучит ужасно, но Хонджуну слова Уена приносят облегчение. — Когда совсем себя загоняю. Но я никогда не пытался убиться. Даже не резался. — Везунчик, — больше шутит Хонджун. Его взгляд прикован к поезду, пока настолько маленькому, что невозможно поверить в его постепенное приближение, поэтому он не видит реакции Уена. Но, раз уж тема затронута, теперь он выльет из себя все накопленное. — Если я знал, что не умру, то считается ли это за попытку суицида? Поезд уже на полпути. Звон к этому моменту стал частью всего живого вокруг, слился с природой, никого больше не пугает, и даже мозг отказывается воспринимать его как назойливый звук. Уен молчит. Хонджун тоже; не очень долго. — Меня бесит, что хочется внимания, чтобы все поняли, как тебе плохо, но не хочется, чтобы за тебя волновались. Сколько ни говори, что никогда ничего с собой не сделаешь, это вранье. Ты знаешь об этом, остальные тоже знают. Пока что ты держишься, но неизвестно, что будет завтра. Каждый день борьба, от которой невозможно сбежать и расслабиться. Это товарняк едет — любимый у Хонджуна вид поездов. Он скользит взглядом по далеким вагонам, пытается угадать, что внутри. Щебень? Песок? Уголь? Тонны голубого мета? Трупы? Может, там найдется место для него, окоченевшего и покрытого пятнами, с глупо приоткрытым ртом, рыбьими стеклянными глазами, скрюченными пальцами? Хонджун отмахивается от собственных мыслей. — Но ведь намного проще выносить боль, если кто-то еще о ней знает, — у Уена такие мечтательные нотки в голосе, будто они герои янг эдалт фильма про становление личности и дружбу. Сразу тошнить начинает. — И многим ты про свои суицидальные наклонности рассказываешь? — опять защитная реакция, сарказм, чтобы сменить тему, заставить забыть о себе и своих проблемах. Колкость Хонджуна явно попадает прямо Уену в сердце, потому что он неловко замолкает, не спешит ответить, ведь отвечать нечего: он такой же, как и Хонджун. Раздавать другим советы намного проще, чем поступать так самому. Товарняк добирается до них, медленно проезжает мимо, приносит с собой размеренный стук колес, и чтобы прекратить представлять, как его голова лопается под ними, Хонджун начинает считать вагоны. Примерно на тридцать первом Уен присаживается сбоку, расправляет Хонджуну плечи и кладет голову на него, приобняв за талию со спины. Сразу становится тепло. — Как именно ты хочешь умереть? Что за ужасный вопрос. Естественно, у Хонджуна есть полное право не отвечать, учитывая, что Уен только что пропустил его вопрос мимо ушей. Еще он занят подсчетом. — Надеюсь, меня собьет машина, — мямлит он, концентрируясь на числах. Ком в горле поднимается выше, в груди давит до боли, дыхание прерывается — говорить про себя невозможно, это сродни смерти, к которой Хонджун так стремится, но хуже, ведь когда он закончит говорить, мир вокруг никуда не исчезнет, он сам останется в нем. — Чаще всего я хочу выпрыгнуть из окна или перерезать себе горло. Или броситься под поезд. В общем, быстро и почти безболезненно. — Голос пропадает из-за всхлипа, слезы капают с ресниц на щеки, хотя Хонджуну не так уж и грустно, он вообще не понимает, что чувствует сейчас, кроме желания сбежать. — Каждый раз, когда перехожу дорогу, я представляю, как пьяный водитель вылетает из-за поворота, я не замечаю его, не слышу ничего за громкой музыкой. Бум! И вот я лечу в сторону, даже не осознаю боли из-за шока, а потом умираю, так и не поняв, что произошло. Все будут плакать. Кого-то травмирует моя смерть, но мне уже будет все равно. Наконец-то никаких проблем и переживаний. Вагоны заканчиваются. Хонджун полностью бросил считать их еще где-то в начале своего признания, поэтому заключением становится утверждение, что их меньше ста, даже семьдесят вряд ли наберется; очень грустно. Оказывается, говорить о своей смерти проще, чем кажется, но вот ждать ответа невыносимо, и хотя слезы больше не текут, у Хонджуна ощущение, словно он сейчас разревется, заранее готовясь к взрыву гневных эмоций, который он привык получать после выражения себя. Как ты можешь о таком думать? Как у тебя вообще язык повернулся сказать такое? А как же мы? Как же твои родители? Они стараются для тебя, а ты, неблагодарный, совсем о них не беспокоишься. Ты не инвалид, руки-ноги есть, не бедный, учишься, работаешь, живешь хорошо, никто тебя не бьет. С кровати встать можешь, улыбаться и смеяться можешь, значит, и депрессия у тебя не такая уж тяжелая. Ты просто ноешь. Всем бывает тяжко, но другие ведь живут, а ты у нас такой уникальный, именно тебе не место в этом мире. Тогда почему ты до сих пор на этой стороне? Уен кладет ладонь Хонджуну на шею, напористо поворачивает его голову на себя, целует, прерывая поток изводящих мыслей. Его губы мягкие, слегка заветренные, рот контрастно горячий по сравнению с прохладным ветром, а когда их языки соприкасаются и Хонджун пробует чужую слюну на вкус, она оказывается ужасно кислой. Энергетик и лимонные конфеты — любимое сочетание Уена. Хонджун никогда не поймет, потому что ему хватает метафорических лимонов, из которых он сможет сделать по стакану лимонада каждому человеку на земле. И все равно он не разрывает поцелуй, издевается над собой, словно заслужил такое отношение. Быть с кем-нибудь хоть как-нибудь, лишь бы не в одиночестве. — Ты горький, — говорит Уен, отстранившись от Хонджуна, все еще держа его за шею. — Из-за слез. — Да? — Хонджун крутится в его руках, усаживается лицом к лицу, хватает Уена за щеки. — А ты кислый. — Отросшие волосы падают Уену на глаза, и Хонджун зачесывает их ему за уши, попутно легко дергая каждую серьгу, сначала случайно, а потом намеренно. Уен смущенно улыбается ему. — Идеально отвратительное сочетание. Второй поцелуй, обрамленный розово-фиолетовым рассветом, намного слаще. Уен проглотил конфету, Хонджун утер слезы, и теперь они больше похожи на нормально функционирующих людей, если не лезть в головы. Закрыться в себе может чувствоваться правильно и привычно, но это никогда не принесет облегчения, только большие страдания.