Progression

Хонджун начинает со лба, прямо от линии роста волос, где у Уена идет пробор. Спускается ниже, обводит пальцем обе надбровные дуги, разглаживает брови, немного забегает на нос, до края, где кость соединяется с хрящом, а потом обратно наверх, к виску, вырисовывая контур челки. С виска он переходит к щеке, проводит подушечкой по острой скуле, очерчивает окружность вокруг специальной наклейки, которой залеплен вскочивший с утра огромный прыщ, работающей больше как ограничитель для Уена, чтобы он его не выдавил, чем действительно позволяющей прыщу скорее созреть. От прыща, параллельно нижней челюсти, он ведет палец к губному желобку, вверх по колумелле, на кончик носа, сходясь с давней линией по переносице, уходит вбок, цепляет одну ноздрю, делает крюк под носом к другой, снова проезжает хрящ, только теперь поперек, завершая круг, поворачивает к родинке под глазом, останавливается на ней, чуть надавив, а потом едет напрямую к углу рта. Губы Уена сухие, поэтому палец Хонджуна немного цепляется за тонкую кожу, утягивая ее вслед за движением. Тогда Хонджун просто слегка оттягивает нижнюю, оголяя розовую слизистую, отпускает, наблюдая, как губа немного пружинит, прежде чем вернуться на место. Он ставит палец на подбородок, продолжает свой путь под челюсть, к кадыку, замечая, как лицо Уена дергается совсем чуть-чуть. Хонджун легко касается каждой жилы, каждого выступающего хряща, заставляя Уена все больше стараться сохранять нейтральное выражение лица. Уен даже закусывает щеку изнутри, чтобы мышцы не напрягались. Когда Хонджун доводит палец до совсем чувствительного места под ухом, Уен не выдерживает и сжимается от щекотки, сдавливая ладонь Хонджуна между ухом и плечом. Из него вырывается прелестный тоненький смешок, который всегда вызывает у Хонджуна ответную улыбку. — Доброе утро, — говорит Хонджун низким голосом, тыкая Уена в щеку. На улице вечер. — Я проснулся, когда ты пришел, — отвечает Уен. Схватив Хонджуна за запястье, он тянет его на себя, заключает в крепкие объятья, из которых Хонджуну точно не удастся выбраться следующие пятнадцать минут. — Я знаю. У Уена плохо получается притворяться в целом, а притворяться спящим — мастерство, которое ему вряд ли когда-либо удастся постигнуть. Как минимум потому, что Хонджуну известны его привычки во сне, в отличие от самого Уена, поэтому Хонджун может вычислить, спит ли он, одним взглядом на его расслабленное тело. Встав с колен, Хонджун поворачивается, не расцепляя кольца рук вокруг своего торса, залезает на кровать, ложится прямо сверху Уена, выбивая из него шумный выдох. Он все еще в уличной одежде, как подмечает Уен, но Хонджуну так лень что-либо делать, что он просто продолжает лежать на Уене, дрыгаясь каждый раз, когда Уен подначивает его подняться, приукрашивая свое нежелание мычанием и мотаниями головой из стороны в сторону. Быть рядом с Уеном, уткнувшись носом ему в шею, слышать легкий смех в ответ на капризы Хонджуна, чувствовать движение грудной клетки с каждым вдохом, жар ладоней на пояснице, дыхание на макушке — намного приятнее, чем делать какие-либо дела. — Тогда отпусти меня, — еле слышно говорит Хонджун, чисто из вредности. Он начинает пощипывать губами кожу на шее Уена, выбивая из него все больше хихиканий, но Уен не поддается. — Нет, — Уен не ослабляет хватку, только поворачивается, опрокидывая Хонджуна на матрас рядом с собой. Так закатное солнце светит Хонджуну прямо в глаз; он стремится спрятаться от него в груди Уена. Вдалеке гавкает собака, к ней присоединяется басистый лай, а потом добавляется третий, по высоте где-то посередине. Слышна неразборчивая ссора соседей снизу, за стеной кто-то смотрит футбольный матч: как раз забили гол. В их квартире просто ужасно прекрасная слышимость, еще хуже из-за того, что они только переехали и пока не успели обставить комнаты, чтобы избавиться от эха. Некоторые бессонные ночи Хонджун проводит не по собственному желанию, а потому, что не может заснуть от шума вокруг. Уену же ничего не мешает, он сам спокойно шумит, пока Хонджун дрожит от страха, что соседи могли услышать, как он чихнул. Вот она — обратная сторона чувствительного слуха, только беруши и спасают. Или наушники, если до них доносятся очередные женские стоны. Хонджун всегда мстит на следующую ночь. Любимый запах тела и обволакивающее тепло стремительно убаюкивает его усталый мозг. Будучи уже почти на грани сна, Хонджун дергается, вырывается из дремоты, немного пугая Уена. Нельзя спать, надо мыться. С очень долгим стоном Хонджун выпутывается из чужих рук, переползает через Уена на пол, идет в ванную, раздеваясь на ходу и раскидывая вещи по всей квартире. Возможно, он поднимет их завтра. Точно не сегодня. Сегодня он помоется, переоденется и вернется в кровать к Уену, где будет лежать, пока совсем не захочется есть, и тогда они вдвоем поужинают, пообсуждают, что нужно докупить в квартиру, как обустроить их дальнейшую совместную жизнь, чтобы вокруг было столько же любви, как и внутри них.