Я — не еда!

      Семён зажмурился, понимая, что ему тяжело будет встать, и когда открыл глаза, то оказалась, что он вновь не один. Со всех сторон Сёму обступали пушистые, похожие на обезьянок существа, но ему было всё равно, от радости у него перехватило дыхание.        Они были в одежде, в коротких туниках и сжимали в своих ручках маленькие копья. Семён был рад этим пусть и совсем не похожим на людей, но явно разумным аборигенам. Он пошевелился, и те тут же подняли свои копья, готовясь к сражению.       Скривившись от боли, Сёма поднял вверх руки, показывая привычным для своего мира жестом, что не собирается нападать, а потом с трудом встал. Он был почти вдвое выше аборигенов и смотрел им на макушки. Копья чуть опустились, но местные не спешили убирать их совсем. Сёма улыбнулся, стараясь не демонстрировать зубы, надеясь, что таким образом убедит собравшихся в своих абсолютно мирных намереньях.       Семён понимал, что если они тут живут, значит, как-то научились выживать с обилием местных хищников, которыми сам он уже успел налюбоваться до зубовного скрежета. И он хотел уйти с ними! В безопасность.       Шерстистые и по-своему очень милые аборигены принялись переговариваться свистящими голосами, оживленно решая судьбу Семёна, пока тот стоял с поднятыми руками и глупо улыбался им.

***

      Великий и умный воин Цукама заговорил первым:       — Нужно убить слабого и никчемного вкусного! Мяса хватит всему племени на пару дней!       Юный и слегка наглый воин Хум-хум отозвался тут же:       — И потом тащи его на себе? Зачем? Сделаем вид, что мы соратники, за одно копьё до деревни подержимся, а там уже убьём.       Цукама забулькал в довольном гортанном смехе, любуясь тугим пузиком молодого Хум-хума и согласился:       — Ты коварен, и я рад, что твое коварство на моей стороне.       Цукам перевернул своё копьё и протянул его лысому великану. Тот зарокотал что-то непонятное, не на языке вкусных, его Цукам слегка знал и попытался отступить прямо спиной в дерево и охнул. Воин настойчиво ткнул древком в бедро, и вкусный всё же взял и обхватил копьё, чтобы не дать ещё раз ткнуть. Цукам потянул за своё же копьё и вкусный не сразу, но пошёл следом, что-то радостно спросил. Что спросил — воина не интересовало, он уверенно вёл группу своих охотников за собой в сторону деревушки. Хум-хум, зная о своей неотразимости, обогнал Цукама и пошёл впереди, залихватски и весьма однозначно виляя попой.       До сезона дождей было ещё три месяца, и женщины секса не хотели, поэтому мужчины были вынуждены довольствоваться друг другом. Чем вовсю пользовались молодые воины и охотники: племя выживало и еды всем не хватало. Первыми ели всегда женщины, потом старшие воины и охотники, следом — дети. И только в самую последнюю очередь молодые охотники и воины. Но Цукам щедро делился своей едой с обожаемым Хум-хумом, слишком уж ему нравилось тугое пузико юного наглеца.

***

      Семён был вынужден слегка приседать, чтобы не поднять случайно своего провожатого в воздух. Он крепко держал копьё, понимая, что великодушные пушистики поняли его и приняли. Сёма старался не отставать, но идти ему было тяжело. Хорошо хоть далеко идти не пришлось: оказалось, что небольшая деревушка с очень низенькими домиками была совсем близко! Если бы Семен забрался на высокое дерево и осмотрелся, он бы её увидел. Надежда вновь в нём ожила.       Местные жители и жительницы выскочили из домов, отвлеклись от своих полей и плотным кольцом окружили Семёна. Он лишь поражался смелости маленьких пушистиков — если бы кто-то из леса привёл в город великана, сам Сёма предпочёл бы спрятаться и дать возможность другим разбираться с жутким гостем.       Семён растерянно и дружелюбно улыбался, стараясь смотреться максимально мирно и безопасно. Тот, кто его вёл, резким движением отобрал своё копьё и в это же мгновение вперёд выскочил совсем маленький пушистик, явно ребенок и подскочив, прикусил Сему за ногу. Парень вскрикнул, но не от боли, скорее, от неожиданности. Джинсовая ткань надежно защитила Семена от острых, но маленьких зубок малыша.       Пока Сёма размышлял о том, как мягко и не пугая оторвать малыша от ноги, в которую тот вцепился, вперёд вышла женщина-пушистик и, отцепив своего детёныша, стала свистом его воспитывать, даже по пушистой жопке стукнула рукой.       Семён невольно умилился тому, что даже в совсем другой культуре, у чуждой расы, отношение детей и родителей остались привычными.

***

      Старейшина, самая старшая женщина племени, уже беззубая и с почерневшей от старости шерстью Витха придержала копьё умнейшего и храбрейшего Цукама, сообщив:       — Грязен он. Пусть помоется сам, дадим ему проносной травы, чтобы свежевать было проще, а потом уже вкусного забьём и поделим по справедливости.       — Слушаюсь, старейшина, — почтительно свёл руки за спиной воин. — Молодой воин Хум-хум проявил мудрость и сказал, что проще вкусного живым в деревню привести, чтобы нести не пришлось.       — Мой внук, — с гордостью отозвалась та. — Ты справедлив к поросли.       — Только к той поросли, что ночью греет меня, — отозвался Цукам.       Витха фыркнула: этот её внук был и в этом умён! Отхватил себе самого лучшего покровителя. Никто из женщин всё равно бы юнца к себе не подпустил в сезон, а маститые охотники и воины могли вне сезона выбирать себе каждый раз нового из поросли. Но Хум-хум уже второй год почти каждую ночь проводил в доме Цукама и мудро «не замечал» редких походов воина налево. В результате внук был всегда сыт, его шерсть просто лоснилась, а пузико почти круглый год было надутым, словно барабан.

***

      Семён считал, что в древности люди не особо следил за гигиеной, не до того им было. Выжить бы. Но местные пушистики явно предпочитали чистоту. Сёму первым делом провели в чистый домик. Там потолок был настолько низким, что парню пришлось присесть, чтобы войти, да и внутри выпрямиться он не мог.       Они принесли какое-то большое корыто, а затем принялись таскать небольшие котелки тёплой воды. О том, что его просят раздеться, Семён догадался, когда пушистая лапка потянула за куртку. Сёма и сам уже мечтал её стащить.       Раздеваясь, парень осторожно складывал свою грязную, но единственную одежду в стопку прямо на пол, а потом прикрыл руками пах.       Мыться в небольшом корыте было неудобно и тяжело, но Семён принялся за это дело, заодно осматривая себя. Царапины на руке щипало от тёплой, почти горячей воды, лодыжка правой ноги прилично опухла, а на месте, в которое с неимоверной силой вжал мобильный палочник-протыкатель уже наливался огромный синяк. И всё же смыть с себя пот и грязь было просто очень приятно!       Сёма обошёлся бы и одним корытом, но пушистики были существами очень чистоплотными и меняли воду до тех пор, пока та не стала прозрачной.       Семён было потянулся к своей одежде и обуви, но хозяева её унесли, зато на пол постелили шкуру, даже дали полотно грубой ткани, чтобы он смог вытереться. Её потом Сема и повязал вокруг бёдер, решив, что одежды получше не найдётся и надеясь, что его одежду и обувь постирают в реке и вернут, когда та высохнет. Вряд ли, конечно, куртка выдержит подобное обращение, но тут было тепло, а к зиме Семён надеялся уже обжиться в деревне, хоть как-то выучить местный язык, приспособиться и добыть себе тёплую одежду.       Желудок голодным урчанием напомнил, что Сёма даже кофе не успел выпить и последний раз обедал давно. Но пушистики неправильно поняли Семёна, когда тот принялся показывать себе на рот, и принесли какое-то тёплое питьё.       Решив, что будет некрасиво отказываться, Сёма выпил, что принесли, благо напиток был вкусным, сладким. И только после этого он вновь указал на рот и принялся делать вид, что активно работает ложкой. Семён был настолько голоден, что был согласен съесть даже ножку палочника, лишь бы она была жареной.       Но пушистики ему вновь принесли питье.       Семён тяжело вздохнул и подумал, что, возможно, едят тут по времени, и ему придётся подождать до ужина. Выпив ещё напитка, Сема подумал, что после него будет проще дождаться ужина. И тут вернулись его кроссовки, они были мокрыми, но чистыми, особенно внутри.

***

      Хум-хум потёрся носом о плечо умнейшего воина и спросил:       — Как думаешь, вкусного к закату поделят? Хочу бедра кусок или печени… Но мне достанутся лишь кости…       — Я возьму себе печень, — пообещал Цукам, почесав любовника за ухом и мимоходом проведя по животику. — Не хочу, чтобы ты исхудал. Ты когда-нибудь ел вкусного?       — Нет, — надул капризно тонкие губки Хум-хум. — Но они же вкусные?       — Очень, — облизнулся воин. — Я в детстве ел: гораздо вкуснее хурторских свинок. Да и сбежали они.       — А почему вкусные у нас почти перевелись? — спросил поросль, садясь на низкую скамейку и широко распахнул глаза, всем своим видом показывая, что готов впитывать мудрость опыта.       Цукам вздохнул:       — Так вкусные не только нам вкусные. Раньше их было много… Но три расы проклятых тогда не спелись ещё и часто воевали, деля вкусных между собой, а мы их крали. Чтобы дикие вкусные да по лесам бегали: это только во времена бабки нашей старосты бывало. Этот, видать, от них сбежал и попал как раз куда нужно! Пока три расы, что отринули заветы предков, воевали, мы ещё могли добывать вкусных, а теперь они договорились и делят их между собой.       — Втроём жрут? — спросил Хум-хум.       — Втроём, — кивнул воин.       — А правда, что они и нас жрут? — облизнулся нервно поросль.       — Нет, для них мы не подходим. Друг другом питаются, но без вкусных им плохо, — мотнул головой Цукар.       Хум-хум тяжело вздохнул и жалобно угукнул.       Высоченный вкусный выскочил из дома с выпученными глазами, затравленно осматриваясь. На бёдрах у него была простынь, но обут он был в свои смешные ботинки.       — Созрел! — обрадовался поросль.       — Пойду покажу, куда кучу наложить. Пока воинов не собирай — может придётся ему ещё раз мыться, — предупредил Цукам, взъерошив шёрстку своего любимчика, и только после этого поднялся и направился к вкусному, что метался по участку с приличной, несмотря на хромоту, скоростью.

***

      Семён почувствовал, что с кишечником что-то не так, резко и неожиданно. Дом состоял из одной-единственной комнаты, и даже самого маленького унитаза там не было. Выскочив на улицу, Сёма принялся оглядываться, соображая, где бы уединиться. Навалить кучу прямо посреди дома он не мог — слишком это было бы оскорбительно для милых пушистиков. Срать прямо посреди двора Сёма тоже очень не хотел, но и долго искать времени у него не было. Он было метнулся к кустикам, но с другой стороны кустов оказался участок соседнего дома, где играли дети, глянул было на опушку джунглей, но туда идти было страшно.       Неизвестно, где бы Семен опозорился, если бы пушистик, наблюдающий за ним, не протянул ему древко копья. Сёма уже знал, что это значит, и вцепился в него, надеясь на одно — его не поведут на собрание племени, и он не опозорится у всех на глазах. Но пушистик, видать, понял, что нужно гостю, и повёл его за дом, в сторону небольшого строения. Сёма бывал в туалетах дачного типа и, когда перед ним открыли дверцу, понял, что это именно туалет. Просто низенький, очень низенький. Хотя это было понятно — пушистикам выше и не нужно.       Как Сёма влез в эту дощатую коробку, он не понял, но впихнулся и смог, наконец, расслабиться.