Южные ветра

Месяц первых цветов       Киаран придерживал свой большой живот рукой, собираясь спускаться из наемной кареты. Омеге было неловко оттого, что Росско так на него тратится, он пытался убедить воина, что и сам вполне себе дойдет, куда нужно, но тот был неприклонен. И сейчас, быстро спрыгнув на землю, Росско уверенно и умело придержал своего спутника, помогая тому преодолеть ступеньки.       — Ты хорошо себя чувствуешь? Не растрясло? — бережно уточнил воин, помогая застегнуть камзол.       В карете было слишком тепло, и Киаран расстегнул все пуговицы, благо рубашка была длинной и полностью прикрывала огромный уже живот.       — Не растрясло, — заверил Киаран. — Ты очень заботливый.       — Только омега, что родил, может понять беременного омегу, — улыбнулся Росско, щурясь на ярком солнце. — Тут полно кафе, так что как только проголодаешься или захочешь отдохнуть, скажи.       Киаран закивал и взял своего омегу под локоть, поражаясь в который раз тому, насколько у него сильные руки.       — Я тебе кажусь слабаком.       — Что? — удивился воин настолько, что чуть не оступился. — Что за глупости тебе приходят в голову, окруженный счастьем?       Киаран прикусил губу, вдруг в этот момент, стоя на булыжной мостовой далекого города в самом сердце непонятного и некогда великого княжества Непобедимых, осознав, что он и правда окружён счастьем. Омега потянул к себе Росско, и тот поцеловал, уже не колеблясь, уверенно, требовательно и откровенно, не обращая внимания на проходящих мимо, на тех, кто мог бы их видеть. Киаран рассмеялся куда-то в мягкие губы и признался:       — Я не думал, что влюблюсь в омегу.       — Скажи честно, ты просто любишь воинов, сильных, надёжных, больших, — фыркнул в ответ Росско.       — Нет, только тебя, — покачал головой Киаран. — Я… после всего я думал… Что любить смогу только сына.       Тяжелая и тёплая рука с грубой, от частых тренировок с мечом, кожей ладонью прошлась в мимолетной ласке по лицу, задевая шрам, а сам воин прижался лбом ко лбу омеги и заверил:       — Я уж точно не думал, что во мне хватит смелости посмотреть на омегу. Пошли, лекарь нас уже ждёт.       — Это дорого, — провёл пальцами по своему шраму, словно лаская его так же, как только что ласкал Росско, Киаран. — Ты уверен?       — Я не хочу, чтобы ты избегал смотреть на себя в зеркало, — упрямо мотнул головой тот. — Понятно, что пока ты в тягости, никто ничего сделать не сможет, но мы хотя бы будем знать, можно ли его удалить.       — Но тебя мой шрам не пугает? — в очередной раз спросил омега.       — А тебя мои? — нахмурился Росско. — Я воин, и только боги ведают, не появится ли завтра на моём лице шрамы.       — Твои шрамы будут шрамами силы, а мой — клеймо бессилия, — горько ухмыльнулся Киаран, удивляясь, как быстро ощущение счастье исчезло, испарилось, словно и не было его.       — Твои — следствие чужой жестокости, — мотнул головой воин и, чуть отведя спутника в сторону, чтобы не мешать другим, обхватил руками его лицо, заставив смотреть в свои тёплые карие глаза. — Меня учили держать меч с тех пор, как я себя помню. Меня учили сражаться, меня учили быть сильным и не бояться. Ты же… Тебя учили быть слугой: покладистым, удобным и красивым. Но даже я знаю, что бывают ситуации, когда ты просто склоняешь голову и принимаешь неизбежное. Когда-то наш князь склонил голову перед императором, чтобы сохранить наши жизни, дать гиенам будущее. Если бы он этого не сделал, мы стали бы лишь памятью, а жалкие остатки наших омег лишились бы родины. Ты склонил голову, чтобы сохранить свою жизнь. Так в чем же разница? Между тобой и нашим великим князем?       — Ты меня сравниваешь с ним? — удивлённо отозвался Киаран и кивнул, словно бы отвечая сам себе. — Ты меня еще с императором сравни. У меня даже рода нет!       — Нас поделили на рода, не учитывая кровную связь, — хохотнул Росско. — И поскольку у нас не было знати, кроме князя, каждый сын княжества носит имя одного из трёх родов. Все слуги, кроме тех, что приехали потом, имеют у нас имя рода. И знаешь, что это меняет в их жизни?       — Нет.       — Ничего, — пожал плечами воин и вновь предложил свой локоть.       Уже позже, после лекаря, сидя на удобных подушках в уютном ресторане, Киаран задумчиво спросил:       — А ты сможешь полюбить меня таким? Со шрамом… Ты не подумай, я благодарен и мне жаль тех денег, что ты потратил на осмотр…       — Но ты не хочешь новой боли и операции, — поняв, что омега больше ничего не скажет, закончил Росско.       — Я не хочу лишней боли, — виновато развел руки Киаран. — Думал, что хочу любой ценой избавиться от шрама, но когда мне сказали, что вначале будут растягивать мою же кожу с помощью какой-то помпы, потом её же пересаживать… Это месяцы боли. А я устал от боли.       Воин обхватил омегу за плечи и прижал к себе, чувствуя помимо жалости ещё и странное, такое уютное тепло. Росско провёл ладонями по плечам и спине Киарана, едва ли не переступая все рамки приличий, а потом глухо заверил:       — Я понимаю. Я не хочу тебе новой боли.       Этот самый странный и неожиданный роман в жизни Росско становился все более правильным и каким-то естественным, несмотря на то, что они оба были омегами. Ещё увозя несчастных омег из вечного холода южнее, к зелени, воин чувствовал себя чуть ли не героем: империя была слишком большой и сильной, чтобы вспыхнула война и Росско казалось, что он играет воина, играет в главу отряда. Всё его воинское умение сводилось к тренировкам и охране границ. Иногда Росско с подчиненными показывались на параде. Жаждать войны тоже казалось неправильным, извращённым, но всё чаще омега задумывался о том, что стоило бы поступить в Тайный сыск или стать стражником, приносить настоящую пользу. И только когда его отряд, ни разу не обнажив мечей, освободил омег, Росско почувствовал свою значимость.       И теперь, оберегая такого хрупкого, словно бы треснутый хрустальный бокал, омегу, Росско вновь чувствовал себя значимым, сильным. Он был опорой, тем, на кого Киаран может положиться, тем, кто примет и поймет. И то, как другой омега смотрит на него — это было очень значимо и важно самому Росско. Делало его цельным, словно бы давая возможность выполнить то, для чего Росско был рождён.

***

      Жуль прекрасно видел, что Рион его медленно и неспешно пытается соблазнить. В том, как небрежно убирал за ухо отросшую светлую прядь, в том, как он сел, близко, настолько, что бета чувствовал тепло бедра омеги, в том, как смеялся и том, как стал резче, отчётливее его запах.       — Рион, Омил проснулся, — тихо сообщил бета, стараясь разрушить этот слишком уж интимный момент.       Омега повернулся к сыну, Омил и правда проснулся, но внимание взрослых ему не требовалось: он пока изучал вопрос о том, влезет ли кулачок в рот. Но Рион, как и всякий папа, тут же переключился на сына, подхватил малыша на руки и с укором спросил:       — И почему ты не заплакал? Ты же мокрый!       Жуль мог бы ответить, но не стал. Бете не хотелось мимолетно укорять омегу. Малыш не плакал, потому что знал, что это не привлечет внимания. Жуль видел таких же малышей в приюте. Как ни старались в императорских приютах заботиться о детях, всё равно не могли нанятые беты и омеги уследить за десятком детей сразу. Самых младших переодевали и кормили по часам и, плачь не плачь, раньше положенного внимание не обратят.       — Давай я его сам переодену и подмою, а ты сходи в ванную, отдохни, — предложил Жуль, протягивая руки к Омилу.       — Папа, — заявил малыш, прижавшись к Риону доверчиво и трогательно.       — Видишь? Он выбрал. Может, спустишься и принесешь нам троим ужин? — предложил омега.       — Хорошо, — поднялся бета.       Жуль понимал, почему так получилось с Омилом, и не осуждал омегу. Выжить в том приюте и вытянуть малыша — это всё, на что был способен тогда Рион. Омега и сам только сейчас приходил в себя, возвращая себе красоту и силу молодости. Бета и сам был не уверен, что смог бы протянуть в том холодном месте без надежды столько лет. Рион лишь сейчас открывался как папа, но Омил ещё не оттаял, не понял, что всё поменялось.       Спускаясь вниз, Жуль задержался возле Ниста, ещё одного омеги из Северного утёса, чтобы, взяв себя в руки, сообщить:       — Твоего сына мы пока не нашли.       Омега растерянно уточнил:       — Но вы же ищете? Вы же не бросите его искать?       — Не бросим, — заверил дознаватель, сжав плечо омеги и пытаясь в почти безумных глазах Ниста прочесть ответ. Ответ, который не увидел бы и правдовидец. Нист говорил, что его сына усыновили сразу после рождения, а один из монахов на допросе правдиво ответил, что ребенок этого омеги, бета, погиб ещё в утробе и был похоронен на страшном кладбище, где могилы не обозначали даже камнями. И Жуль не знал: то ли монах запутался в омегах, слишком уж они были для него одинаковыми, не личности, а масса, живая масса лиц, что сливались в одно. То ли омега, Нист, не смог смириться со смертью сына, и его разум придумал сказку об усыновлении. Правдовидец и тут подтвердил, что утверждение омеги — правда. Кто из них, монах или Нист, верил в свою какую-то правду, Жуль не знал.       Тела, неглубоко закопанные в мёрзлую землю, всё ещё доставали. Те же монахи, что их хоронили, теперь под присмотром воинов выкапывали, чтобы подарить каждому омеге, каждому ребёнку свое личное место на кладбище, пусть порой на могильном камне и не будет имен или они будут перепутаны… Всё же это всё, что для них можно было сделать.       Жулю казалось, что это дело отнимало у него все силы, выжигая душу, оставляя после себя холод. Но дознаватель всё же старался думать больше о живых, о тех детях, что заново узнавали родных пап, о тех омегах, что заново учились жить.       На кухне, в связи с тем, что весна вошла в полную силу, были открыты окна, они выходили во двор, прямо на детскую площадку. Там было шумно, звучал смех, визг, кто-то плакал. Дети жили своей жизнью, вытаскивая в эту жизнь не только своих пап, но и других омег, да и Жуля.       — Мне ужин на троих, один ребенок и двое взрослых, — попросил дознаватель.       — Я скоро буду с тебя деньги за постой брать, — сообщил главный повар, хмыкнув.       Жуль ему улыбнулся и уставился за окно на обернувшегося пухлым волчонком ребёнка, что ловил своих товарищей по играм, отчаянно бегая и тяфкая.       — Забирай поднос, — отвлёк его от размышлений кто-то из поваров.       Бета кивнул и, взяв поднос, направился вверх, в комнату Риона и Киарана.       Омил, переодетый и чистый, сидел на краю кровати папы и с задумчивым видом вертел в руках игрушку.       — Все хотят кушать? — весело и беззаботно спросил Жуль, надевая улыбку, как форменный сюртук.       — Кушать! — тут же забыл об игрушке малыш.       — В следующий раз я тебя буду соблазнять, но не тут, — тихо пообещал бета.       — А где? В гостинице? — уточнил со смешком Рион.       — В своём доме, — твёрдо решил Жуль. — Должен же ты посмотреть, куда я хочу тебя забрать.       — А меня отпустят? — прищурился омега.       — Напишу, что забираю тебя и Омила в интересах следствия, и за выходные покажу тебе всё: свой дом, свой город, своего брата и своих племяшек, — пообещал бета.       — И кем ты меня представишь? — спросил Рион.       — Женихом, — сообщил Жуль. — Ты ведь станешь моим мужем?       — Это официальное предложение?       — Да, — кивнул дознаватель.       — Я подумаю, — весело отозвался омега и прикрыл на минуту глаза. — Я подумал — стану.       — Спасибо, что не стал терзать моё старое сердце, — шутливо отозвался Жуль, любуясь лучезарной и искренней улыбкой своего уже жениха.       — Ты не старый, — слегка пнул бету по голени Рион. — Ты прекрасный, умный, смелый бета. И за старика я бы замуж не пошёл. Так что не смей говорить плохо о моём любимом женихе.       — Не буду, — выделив для себя слово «любимый», пообещал бета, улыбаясь в ответ.       — На, — заявил Омил, не дав Жулю нагнуться и поцеловать жениха. Маленькими пальчиками омежка засунул в рот бете кусок варёной морковки: только два дня назад Омил, наконец, понял, что не любит морковку.