Курортный роман

Пов Роман       В юности, и я отвратительно хорошо помню этот момент, было время, когда меня совершенно не касались душевные переживания, и в целом я не замечал за собой какого-либо сексуального влечения или, упаси Господь, влюбленности. В то время мне казалось, что я вытянул какой-то выигрышный лотерейный билет. Все мои одноклассники только и думали, как о девчонках — из нашего класса, из параллели, из телевизоров и журналов. Некоторые страдали, именно что страдали, влюбленностью к каким-то определенным особам, а вот меня это всё не торкало. Девчонки никогда не вызывали у меня желание кичиться собой, бросить всё ради её внимания или страдать от её негодования. К сожалению, эта же моя особенность крайне привлекала особей женского пола. Но меня это не волновало, больше раздражало. Тогда я думал, что просто умнее всех остальных. Что могу пересилить в себе эти легкомысленные глупости и сосредоточиться на учебе, на книгах, на том, что мне было действительно интересно. Без лишней драмы. И то, что наравне с библиотекой самым частым местом, где я находился, был наш школьный бассейн, меня совершенно не смущало. Спорт — это только ещё один путь к самосовершенствованию. И мой взгляд привлекают по большей части мужские тела — это вполне объяснимо. Ведь я парень в пубертате, мне хочется, как и любому самцу, сравнить себя с другими. Чистая антропология. Совершенно не обременённая непотребствами, придуманными людьми, безвольными перед своими гормонами. Да, я был весьма заносчив. Даже смешно понимать, в какой иллюзии собственного превосходства тогда погряз. И как меня позже спустило на землю и в неё, родимую, втоптало! Естественно, я и помыслить не мог о том, что я гей. Это глупо, но впервые я вообще узнал, «что так можно», когда ребята из школы активно обсуждали такое на переменах. Самое смешное, что меня тогда не пронзило какой-то молнией осознания. Я вообще не утруждал себя мыслями на этот счёт. Просто, как всегда с высоты своего, казавшегося мне тогда выдающимся, интеллекта, решил, что как только люди не извращаются в попытке освободиться от бремени физического возбуждения и гормонов. Я жил в тотальном вакууме. И меня это устраивало. Сверстники хвастались, как смогли умыкнуть кассеты с порнухой, или как Светка из восьмого «В» дала потрогать себя за грудь. А я с усмешкой вручную разлиновывал светлые картонки от старых тетрадей, чтобы подклеить в библиотечный формуляр дополнительный лист. А потом я наткнулся, в своей неукротимой тяге к книгам, на «Роман о Романе». Затертая цветастая обложка с каким-то смазливым парнем, самолет, причудливо подписанное название и имя автора. Тогда я решил, что это всего лишь очередная «дамская романтика». Я никогда не испытывал к ней ни любви, ни ненависти, предпочитая всё-таки более серьезную литературу, но иногда, желая оценить, так сказать, степень падения морали некоторых индивидов, я всё же обращал на неё своё внимание. Эта книга стала для меня в каком-то смысле поворотной. Открыв на первой главе, я никак не ожидал, что за пафосными, излишне витиеватыми фразами, перемежающимися с заезженными метафорами, я наткнусь на то, что это роман о влюбленности двух мужчин. Сначала это вызвало только недоумение, но чем дальше я читал, тем больше понимал, что пропадаю. Только к середине весьма откровенной сцены я малодушно захлопнул роковую книгу и отбросил её, запоздало понимая, что… написанное даже слишком меня взволновало. Это было ужасно. Я чувствовал себя ужасно. Всё было ужасно. И это перевернуло мой мир с ног на голову. О, сколько ночей я провел над этой книгой, стыдливо пряча её под одеждой в шкафу, или между матрасом и стеной. Она надолго оставалась со мной, пока однажды её не нашли родители. Глупо жаловаться, но именно сфера жизни, омрачённая моей ориентацией, никогда не была для меня легкой. Всегда боясь довериться. Боясь своей реакции и себя. Стыдясь. Ненавидя. Наверное, оборачиваясь и анализируя мою личную жизнь, потому и выбирал не самых подходящих мужчин. Впрочем, «выбирал» не то слово. Обычно я пропадал в них. Доверившись, не мог допустить и мысли о чем-то, кроме. И скорее всего, именно поэтому у меня не так много раз действительно получалось хоть что-то похожее на отношения. Но даже при полной моей капитуляции, влюбленности и самоотдаче, моей любви и стараний никогда не хватало «на двоих». Это всегда было сложно. Ещё больше моя жизнь осложнялась реакцией моих родителей. И, хотя я всегда старался быть для них лучшей версией сына, но смириться с моим пороком они так и не смогли. Отец даже настоял на том, чтобы я служил, как раз чтобы из меня «выбили дурь». Говоря это, он собственно и порвал мой затертый «Роман о Романе». Помню, я тогда не почувствовал ничего. А мать начала таскать меня по каким-то бабкам и церквям, по-своему пытаясь убедить меня «бороться за нормальность», но меня незачем было убеждать. Нормальным я не был никогда. Но по-настоящему плохо стало в тот момент, когда после моего возвращения со службы родители настойчиво выставили меня из дома и попросили меня прекратить общение с Максом. Брата я всегда любил безмерно. Знаю, что неправильно так говорить, но фактически Максима вырастил я. Мама после рождения брата сначала сильно болела, а после выздоровления ударилась в религию. А отец работал. Мы его видели, наверное, только час или два перед сном, и то за общим столом, или в выходные за рулем нашей девятки, когда нас везли на дачу. И когда родители заявили, что я не должен «портить» брата, говорили так, будто верили, что я могу ему навредить... Хотя, думаю, что они, скорее, имели в виду плохой пример, но… Я бы никогда…! Я и рассказывать-то ему не собирался! Неважно. Просто именно тогда для меня действительно стало плохо. Наверное, я мог обойтись без какой-то адекватной реакции родителей, я более чем понимал их, но когда осознал, что они думают, что я могу повредить брату! Именно что нанести вред! Просто потому что они не понимали и... да что уж там, презирали меня. Будто ожидали от меня чего-то, что подтвердило бы их отношение. До сих пор помню унизительные слова матери: «Подумай в конце концов о своей семье! Как это всё твое… отразится на нас?!» Нет. Я смирился. Даже правда пытался дать брату шанс на то, чтобы хотя бы у него остались хорошие отношения с родителями. Я вовсе не хотел отнимать у Макса семью. К счастью, я не учел, что мой брат — далеко не я. Макс всегда был намного… решительнее меня. Не представляю, как у него получился такой характер. Но я правда им горжусь. В тот момент я съехал от родителей, забрав с собой всё из моих вещей, что им или брату точно не понадобится, а также умыкнул пачку фоток, которые пылились на полке в запечатанном конверте. Мама их вытащила уже давно, взамен вставив в семейные альбомы картонные иконки. Я действительно пытался оградить Макса от моего возможного влияния. Свел наше общение к минимуму, старался сам не начинать разговор, не звонить. Брата хватило на несколько недель. Помню, он тогда пришел ко мне, хотя я не говорил ни ему, ни родителям своего адреса. Помню наш разговор. Точнее, помню, как Макс требовал объяснений, сжимал кулаки, злился, а потом внезапно как онемел, когда всё узнал, затем нахмурился и ушел. Молча. Мне оставалось лишь малодушно надеяться, что он сделал правильные выводы, и что ему хватит… хватит ума держаться от меня подальше. А потом, буквально через месяц, в день восемнадцатилетия, Макс заявился ко мне с вещами и объявил, что ему негде ночевать, и что если я не пущу его к себе, он расстелет прямо под горячей батареей в подъезде. Я сначала решил, что он пьян. Но… Но оказалось, что характер у моего брата еще хуже, чем мне всегда думалось. А еще — что он считает своим долгом меня защищать, хоть и младший. Из груди вырвался тяжелый вздох. Даня во сне потерся носом о мое плечо. Лежу, не шевелясь. Всё тело занемело, но я не смею двинуться. Макс поехал на какие-то развалины и поля за городом, чтобы, как он сказал, «Муся порезвилась». А Даня только проворчал что-то о клещах, потянутой лодыжке и о том, что он нахрен сгорит на обеденном солнце. Так что общим решением было отправить Макса одного, а мы с Даней остаемся посмотреть какой-нибудь фильм. Конечно, можно было бы и более продуктивно провести эти пару часов в моей постели. Но я уже заметил, что после купания с утра Даню мгновенно вырубает в обед, так что особенно ни на что не рассчитывал. Так и получилось. Не успели проиграть вступительные титры, как парень забылся блаженным сном на моем плече. А я не посмел ему мешать. Приобнимая самую малость крепче занемевшей рукой, зарываюсь в копну пушистых волос. Не знаю, почему, но… что бы ни происходило между мной и Даней — это самое светлое, что было в моей жизни. Мне с ним легко, хотя сердце сжимает, стоит только подумать, о том, насколько четкие границы имеет наше счастье. Моя жизнь так переполнена ошибками, что иногда я допускаю мысль, что вся она ошибка и есть, но… вот сейчас в моих руках, в моей постели — лучший друг моего младшего брата, а я чертовски счастлив. Он — моё солнце. Во всяком случае, сейчас — точно безраздельно моё. Хотя всё еще свежи воспоминания того ужаса, поразившего меня, когда я осознал, с кем меня неожиданно свела судьба. Я не знал даже, как об этом сказать Дане, а на вокзале, глядя на его убитую моську, я не знал, как сдержать подступающую нервную истерику. Боже… Это какое-то новое испытание от Судьбы? В таком случае, кажется, я снова его провалил. С каждым днем, да что там, с каждым мгновением я всё больше понимаю, что влюбляюсь в этого парня. А еще, это глупо, я знаю, но я почти ревную его к Максу. Они очень близки. Столько пережили вместе. Еще в первый день, когда они бесились на пляже, я почувствовал, что кажусь почти лишним рядом с ними, но я постарался не думать о таких глупостях. Всё чаще я ловил зависающего на мне каким-то замутнённым чувствами взглядом Даню. Честное слово, каждый раз словно кожей чувствую и тоже «уплываю». Макс кажется мне слегка напряженным, особенно в первый вечер, но потом, похоже, расслабился, и это хорошо. Ему тоже надо отдохнуть. Его не стоит напрягать нашим с Даней… романом. Наверное, это какая-то карма или злой рок? Двое из тех мужчин, с которыми я встречался прежде, настоятельно требовали полной скрытности. Я никогда и не настаивал на абсолютной публичности и открытости. Не в нашем обществе, но всё же. Не так чтобы «не садись рядом с моим домом в такси и не называй никому мой адрес» и «я не могу поздороваться с тобой на улице! Ты же говорил, что понимаешь, как важно не палиться». О, а еще я помню, как однажды узнал, что у моего любовника, с которым мы встречались уже почти полгода, я записан женским именем. Когда у меня резонно возникли вопросы, он заявил, что так удобнее. Он просто говорит, что я якобы какая-то дальняя родственница. Ебантизм. Но почему-то в тот момент меня это если и смущало, то, очевидно, недостаточно. В то время пелена моей влюбленности слетела, когда я узнал, через десять месяцев нашего «общения», что у него, оказывается, есть жена, дети, и, только не смейтесь слишком громко, любовница. Она же, кстати, и раскопала меня в его контактах и рассказала мне обо всём этом сюре. Так о чем я? Ах, да. Когда Даня сказал «нам надо поговорить», напряженно так, я, в общем-то, сразу понял, о чем, и постарался поддержать его порыв. Не стоит… Черт, об этом Максу точно не стоило знать. Я тяжело вздохнул. Голова резко заболела, и, кажется, опять в шее что-то защемило. Я прикусил губу и постарался осторожно двинуть рукой, перекладывая Даню на подушку. Медленно, чтобы не разбудить, я выпутался и сел, разминая затёкшие плечи и растирая занемевшие пальцы. Потом обернулся и, не удержавшись, легко коснулся губами спящего парня. Даня не отреагировал, а я встал, забрал ноутбук и тихо вышел. Нужно бы приготовить что-то. Шашлык и овощи с костра мы благополучно доели еще с утра, а Макс наверняка приедет голодный. Окей, я надеюсь, что он приедет голодный. Не хватало, чтобы он опять сожрал что-то уличное и слёг. Не представляю, откуда у него эта нежная привязанность ко всякой дряни! Спокойно достаю продукты. Тихо. Настолько, что слышу, как гуляющий с моря ветер гудит старыми окнами. Так и не дошли руки их поменять. За шторами и тюлем они мне глаза не мозолят, а район здесь достаточно спокойный, и сильный ветер бывает редко. Почти проваливаюсь в какое-то медитативное состояние, когда руки привычно режут, перекладывают, помешивают, а мыслями я уже совершенно не здесь. Точнее, здесь, но не сейчас. С Даней мне было как-то абсолютно нереалистично легко. Он яркий, веселый, но внимательный и нежный. Такой чувственный, хотя и чувствовалось иногда, что опыта, наверное, в силу юности, у него не много, но это даже будоражило. Хотя и заставляло задуматься о том, всё ли вообще в порядке у меня с головой. Это вряд ли можно считать педофилией, у нас с Даней разница от силы лет одиннадцать, он ведь ровесник Макса, но я всё равно чувствую себя странно. Возможно, как раз потому, что он ровесник моего младшего, черт побери, брата. Где-то внутри меня было стойкое убеждение, что мой брат совершеннейший ребенок, и его сверстники просто не могут быть… ну, достаточно зрелыми для… да для всего. Я тяжело вздохнул и включил вытяжку. От плиты шел жар. Но с Даней почему-то у меня совершенно срывало тормоза. Нет, не «почему-то», глупо врать самому себе. У меня напрочь срывало тормоза, потому что я умудрился втрескаться в него. И это в перспективе несет с собой слишком много проблем. Вчера вечером я даже малодушно подумал, что рад, что все-таки рад приезду Макса. Не кривя душой. Если бы мы всё еще были вдвоем, у меня, наверное, совсем спеклись мозги в этой лихорадке желания и чувств. А так можно выдохнуть, подумать. Главное, не погрузиться в беспросветное отчаяние. На это всегда найдется время, когда снова останусь здесь абсолютно один. Я резко зашипел, отдергивая руку от бортика сковороды. Это ж надо так неудачно приложиться? Отхожу, тянусь к раковине, включая холодную воду. Ожог не сильный, и под водой боль и вовсе пропадает. Услышал шаги сзади, но обернуться не успел, почувствовал, как на меня буквально напрыгнул и обнял Даня. — Проснулся? — усмехаюсь я невольно. В груди разливается тепло, а всё вокруг, да что уж там, и невеселые мысли в моей собственной голове, становится абсолютно неважным. Отходит на второй план. Даня потерся щекой о мою лопатку и согласно что-то пробурчал. — Голоден? — Всегда, — быстро отвечает он. Я улыбаюсь, цепляю его ладонь влажной рукой и подношу к губам. — Ты мокрый. И холодный, — меланхолично тянет Даня. — Ага. Парень только вздыхает и отлипает от моей спины, приваливаясь к стойке сбоку. — Макс не звонил? — уточняет он. — Нет, но думаю, еще где-то час у нас в любом случае есть, — спокойно замечаю я. — Тогда… — говорит Даня и тянет ко мне руку, неудачно хватая прямо за ожог. Я шиплю, невольно дергая рукой. Даня отшатывается, к сожалению, впечатывается в стол и опрокидывает разделочную доску рукой в поисках опоры. Всё бы ничего, но на ней стояла стеклянная миска с соусом. Которая, естественно, уже на полу, разбитая. Даня замирает с округлившимися глазами. — Боже, прости, я… — Всё нормально, — заверяю скупо. — Я сейчас уберу! — О, нет! — перехватываю я его. — Пожалуйста, сядь! Ещё поранишься. Даня неловко отходит. — Я, прости, я слишком внезапно, да? Не нужно было тебе под руку лезть. — Нет, это я задумался и обжегся… — Что? Где? А ты обработал? — тут же прилетает мне в спину. — Всё в порядке, — хмыкнул я. — Покажи! — на полном серьезе потребовал Даня. Я закатил глаза, но подошел. Даня очень внимательно осмотрел тонкую полоску на предплечье. — Нужно помазать, — решительно заявил он. — Сейчас, только уберу соус, — с улыбкой вздыхаю я. Скажу честно, мне приятно. Хоть и не представляю, как нужно реагировать на заботу. Я убрал соус, выключил плиту и сел на стул под серьезным взглядом оленьих глаз. Даня ответственно обработал розовую полоску и распылил на неё спрей от ожогов. Который привез с собой и с которым не расставался. Как и с кремом от загара. Но это и понятно, с его-то нежной кожей. Я терпеливо ждал, пока мой личный врач удовлетворится лечением, а потом притянул Даню к себе, сладко целуя. Парень мгновенно растаял под моими губами и шагнул ближе, притискиваясь между моих расставленных коленей. Надолго моего терпения не хватило. Я завел руки ему под ягодицы и встал, крепко прижимая к себе. Даня смешно взвизгнул и замер, вцепившись в мои плечи. Я сделал шаг к спальне, потом еще один, парень начал было возмущаться, но двигаться побоялся. Быстро дойдя до спальни, осторожно роняю Даню на разворошенную уже постель. Тот не дает мне возможности выпрямиться и валит на себя. О, надеюсь, Максу хватит ума позвонить на обратном пути!