Темное эхо

"Выключить свет? – подумал Чонгук, даже не тронувшись с места.– Может, розоватые лучи утреннего солнца уже достаточно набрались силы, чтобы можно было разглядеть на бумаге эти странные, придуманные каким-то арабом значки? Он сам назвал их цифрами? Почему он нарисовал каждую так, а не иначе? И почему все человечество подчинилось его прихоти? Кроме римлян, пожалуй, но и они сдались... Вот оно – арабское владычество в действии! Господи, какая ерунда лезет в голову..." Не шевелясь, Чон смотрел на чайно-золотистую портьеру, которую надо было отодвинуть, чтобы впустить в комнату утро, ещё пока не разбудившее сыновей. Проснувшись, он всегда передвигался по квартире тише Кошки, половицы от шагов которой вечно скрипели, хотя она весила всего кило девятьсот. Чонгук знал это наверняка, ведь на днях Чимин с Джиханом снова затолкали пушистый комок с лапками на кухонные весы. Взглянув на них, Джихан деловито подытожил: –Да ещё минусуем около ста граммов какашек, она ещё на горшок не ходила. Кошка мрачно смотрела на них с пластикового поддона весов глазами убийцы, вдруг почувствовавшего тягу к своему поприщу, и все сильнее прижимала уши, становясь похожей на затаившуюся в листве рысь. Морда у нее была такой узкой и вытянутой, что казалось, будто Кошка постоянно к чему-то принюхивается. Чонгук незаметно для ребят загородил собой младшего сына, ведь если б она вздумала броситься на одного из них, то, конечно, жертвой выбрала бы Чимина. Его самого́, как отца семейства и главного в доме, она очень любила, а Джихана побаивалась – он мог свернуть ей шею одним ударом, и Кошка хорошо это понимала. Такое чутье свойственно всему слабому полу. –Во всех нормальных семьях отцы, альфы уходят, а не омеги, – однажды в разговоре с братом бросил Джихан, уверенный, что отец не слышит. – У нас все не как у людей! Однако, поразмыслив, добавил: "Ну и ладно, лучше быть не как все." После этого случая Чонгук так и не смог отделаться от мысли: сыновья предпочли бы, чтобы в этом их семья не отличалась от остальных. Заметив, что Чон старший не занят работой, Кошка легко вспрыгнула ему на колени и вопросительно муркнула. Они часто разговаривали так – каждый на своем языке, но обоим эти беседы доставляли удовольствие. –Что, малышка, не спится?– он медленно провел рукой по гладкой, скользкой шерсти.– Ты ведь у меня сытенькая, только спать да спать... За окном столько снега навалило – тебя бы с ушами скрыло. Всю зиму его почти небыло, а тут словно весь разом выпал! Тебе на улицу не стоит выходить, и дома хорошо, правда? Кошка согласно зажмурилась задрала слегка выпяченый подбородок, чтобы он его легонько почесал. Чонгук потеребил короткую шёрстку пальцем. –Вот ты от меня не уйдешь... Я даже не спрашиваю, ты заметила? Самоуверенность просто дьявольская. А ведь стоит забрести сюда какому-нибудь паршивому коту с его могучим зовом природы... Это было не совсем справедливо по отношению к бывшему мужу и его новому возлюбленному, ведь даже у самого Чонгука сложилось впечатление, что Хосок действительно любит его омегу. Однако "бывший" он все еще пока только на словах – никто из них до сих пор не подал заявление на развод. Впрочем, Чонгук сделал бы все это уже давно, если бы не полное отсутствие времени и отвращение к бумажной волоките. Он по сей день с ужасом вспоминал, как они приватизировали квартиру... С Хосоком виделся всего раз. Больше и не надо, одного взгляда достаточно. Он выглядел настолько молодым, что Чонгук даже растерялся. –Ты его усыновляешь?– он тут же понял, что со злости сказал пошлость, но извиняться не стал. Подавить непривычную для него злость Чонгук даже не пытался. Она спасала его от боли. Тэхен виновато улыбнулся – эта привычка у него появилась в последнее время – и проговорил совсем тихо, чтобы Хосок, задержавшийся у своего огромного джипа, не расслышал: – Я и сам понимаю, что это безумие. Но я... Видишь ли... Я ничего не могу с собой поделать... – Зачем было рожать детей, если ты, оказывается, так и не научился держать себя в руках? – на смену пошлости пришла банальность, но Чонгук не мог себя контролировать. Тэхён не ответил. Если бы он уже нашел те необходимые слова, подобрать которые практически невозможно, что могли оправдать его, то уж наверняка произнес бы их вслух. Но их просто не было. Любовь? Когда-то они с мужем сходились в мнении о том, что, если страдают дети, любовь не может служить оправданием. – А у него? Чонгук не уточнил, что именно имеет в виду, но омега понял все без слов, как и всегда, тотчас догадывался обо всем, что альфа и додумать ещё не успел. – Нет,– Тэ нервно улыбнулся Хосоку, который был уже близко.– Хотя он был замужем. Но детей нет. У Чонгука вырвалось нелепое: – Прекрасно! – Что — прекрасно?– Хосок заинтересованно и с одинаковым дружелюбием посмотрел на обоих. Словно и не он, внезапно появившись в их жизни, растоптал то, что выстраивалось ими чуть ли не двадцать лет. Тэхён противился, когда Чонгук так сильно округлял количество лет, прожитых в браке. "Всего семнадцать! – уточнял омега. – Ты же математик, должен бережно обращаться с цифрами". – Прекрасно то, что вы будете жить в пяти часах езды отсюда, – сказал Чон. И хотя секунду назад речь шла о другом, это тоже было правдой. – Я тоже так думаю! – воскликнул Хосок и весело тряхнул светлыми волосами. – А то торчали бы у вас перед глазами! Но взгляд у него оставался настороженным и, как показалось Чонгуку, чуточку умоляющим. Было понятно, о чем он безмолвно просит, только Чон и без того не собирался ни проклинать их, ни устраивать скандала. Не то чтобы потрясение прошло, а обида уже улеглась, просто он отлично знал: времени упиться своим горем будет достаточно. Уже потом, когда эти двое наконец уедут... Хосок перестал улыбаться. Похоже, это давалось ему нелегко. Он оглянулся на засыпанные желтыми листьями столики летнего кафе. Их до сих пор не убрали, хотя желающих выпить американо со льдом, сидя на свежем воздухе в такую погоду, уже небыло. Чонгуку показалось, что столы усеяны скомканным носовыми платочками, и подумал, что должно быть, это кафе видело много расставаний... – Давайте сядем,– вполне предсказуемо предложил Хосок и отодвинул для Тэхёна стул. Теперь, когда он ссутулился и перестал встряхивать волосами, почти невозможно было поверить в то, что этот человек так богат, как о нем говорили. Разве зажиточные люди ходят в самых обычных свитерах и джинсах? Усаживаясь, Чонгук несколько раз пристально взглянул ему в лицо. Нельзя сказать, что оно было полным или крупным, довольно таки стройное скуластое лицо, и желваки ходили так заметно, что на мгновение Чону стало его жаль. Это чувство было столь же нелепым, как и предстоящий разговор, каким бы он в итоге не вышел. Впрочем, как и вся их история, если ее поведать в двух словах: сорокалетний омега(ну, почти сорокалетний!), папа двоих детей, уходит к тридцатилетнему... или сколько там ему... альфе и при этом не устает твердить, что на деньги ему плевать. Это лицо... Чонгук цепко взглянул на него ещё раз. Что в нем такого, перед чем невозможно устоять? Тэхён был далеко не из тех, кому незнакомо слово "ответственность". Сыновьям он отдавал полностью всего себя, другой с такой отдачей уже давно перестал бы следить за собой, а у Тэ только черты лица стали чуточку острее за эти годы. Почему же они, все трое, внезапно растворились в тени этого Хосока, словно за ним тянулась полоска кислоты, все за собой разъедающая? – Как же нам быть с мальчишками?– спросил Хосок, пристально глядя на искорёженный старостью лист, который отрывисто трогал пальцем, будто пытаясь дозвониться до осени. Может, просил послать дождь, чтобы этот мучительный для всех разговор можно было прервать... Чонгук с трудом принял то, что он так запросто назвал его сыновей "мальчишками". Хотя это было вполне справедливо, как ещё можно было о них сказать? Дети? Да ребята бы убили новоявленного "отца" за такие слова даже не задумываясь. Особенно Джихан. – А что вас волнует?– Чонгук смотрел на него холодно, но без той злости, которая сама собой прилипала к глазам, стоило только взглянуть на Тэхёна. Хосок нескольколько раз кивнул, хотя вопрос не предполагал согласия или отрицания. Прядь волос упала ему на глаза, и он отбросил ее раздраженным жестом. "Он сердится на себя за то, что моложе меня и носит модную стрижку, а я лысею. А ещё за то, что ездит на джипе, – насмешливо подумал Чонгук. – Он решил, будто я ненавижу его за все это". – Вы не хотите их отпускать? – А вы хотите попытаться забрать их? – Не я... Почему я? Но это же дети Тэхёна. "Вот за это Джихан бы его точно убил", – отметил про себя Чонгук и, стараясь говорить спокойно, пояснил: – Тэхён меняет свою жизнь. Кто может ему запретить? Но почему по его прихоти Чимин и Джихан должны отказываться от привычного хода их жизни? Этого хочется ему, а не им. Они здесь выросли, тут их друзья, школа... – Школа-то заурядная, – заметил Хосок. – Терять особо нечего. Я, например, сменил пять школ. – Меня не интересует, как было у вас. – Ну, понятно! – А вы смышлёный! Тогда вам не составит труда понять все, что я могу сказать, но предпочту этого всё-таки не озвучивать. Бросив на омегу тревожный взгляд, Хосок выложил последний козырь: – Я мог бы организовать им обучение за границей. В Англии, например. Легко! "Организатор хренов! – едва не вырвалось у Чонгука. – Массовик-затейник!" – Вы не поверите, – отозвался он церемонно, – но я сторонник корейской системы обучения... – В Сеульский Национальный хотите? – Я ничего не хочу. Я уже отучился, слава богу! У него мелькнуло язвительное: "У этого типа образование-то хоть есть? Или начальной школы хватает, чтобы деньги считать?" Он посмотрел на Тэхёна, ещё пол года назад (или когда там у них началось?) считавшего себя духовным гурманом . Трудно было поверить, что Хосок обворожил его, читая ему стихи и поэмы... На какой-то миг ему показалось , что омега их даже не слушает, так увлеченно он гонял по десятисантиметровому квадрату оставленную кем-то пивную пробку. Этот кто-то и не подозревал, в каком разговоре примет свое молчаливое участи не выброшенная им пробка... "Да что с тобой! – Чонгук еле удержался, чтобы не отбросить от нее руку Тэхёна. – Ты же брезглив, как черт знает кто! Что с тобой происходит?" Почувствовав на себе его взгляд, Тэ поднял глаза, и Чонгук вновь увидел то, что месяц назад заставило его оцепенеть: омега смотрел словно сквозь него. Для него он будто растворился в пространстве, и это его(Тэхёна) ничуть не расстраивало. Чону страшно случайно перехватить его взгляд, устремлённый на Хосока... – Так что обсуждаем? – заторопился он, боясь отпустить невидящие глаза Тэ. – Все предельно просто и ясно. Сыновья остаются со мной. А вы живите, как хочется, никто вам не указ. – Я могу...– первые слова дались Тэхёну с трудом. – Я могу приезжать? – Ну разумеется! Чонгуку показалось, что он говорит голосом героя какого-то семейного фильма о правильном поведении при разводе. – А ты будешь отпускать их к нам? Ко мне, – быстро поправил себя омега. Чонгук неожиданно для самого себя сорвал с лица невидимую маску: – Я думал, ты жить без них не можешь! А ты оговариваешь часы свиданий! – Я не могу! – голос у него взлетел и тут же смешно сорвался. – Действительно не могу! Но ты же не хочешь меня понять... – Я ещё помню, как ты брезгливо кривился, когда какой-то популярный омега ушел от мужа к стриптизеру, – выпалил Чонгук, отлично понимая, что это – вызов. У Хосока помертвело лицо. – Я вам не стриптизер, – его голос прозвучал совсем низко. Чонгук без особой радости отметил: задел как следует. Следовало бы остановиться на этом, но он язвительно добавил: – И вы, конечно, будете любить Тэ до конца дней своих! Пока смерть не разлучит вас... – Я вам шею сверну, если вы попытаетесь его обидеть! "А вот это моя реплика, – ревниво отметил Чонгук – Он нарушает правила игры. Может, он просто не знает их? Классику не читал?" – Не надо... Произнесенные шепотом, слова Тэхёна отозвались новой болью: он допускал демонстрацию интимности со своим новым возлюбленным прямо при Чонгуке. И в том, как были взъерошены черные волосы омеги, тоже проглядывал элемент их близости, словно Тэхён только что выбрался из постели... – Это уж ни в какие ворота – заверять, что я буду любить Тэ вечно, – заговорил Хосок почти спокойно, только под кожей щеки что-то нервно подрагивало. – Никто не может знать, сколько это продлится. И вы, в свое время, не знали. Тэхён не знает... Но сейчас... Тэ, закрой уши! – повеселев, прикрикнул он. – Сейчас я готов землю прогрызть, чтобы он был счастлив! – Зачем грызть землю? – бесстрастно поинтересовался Чонгук. – До Австралии вы и на самолёте сможете добраться. А сейчас садитесь в свой джип и уезжайте навстречу счастью. Никто у вас на дороге не встанет. Смахнув со стола горсть листьев, Хосок выкрикнул, подавшись вперёд: – Да вы уже и так стоите! И уходить не желаете. – А вам надо, чтобы я застрелился? Или чемоданы помог донести? – Я... Мы хотим быть уверены, что вы не станете настраивать сыновей против Тэхёна. – Больше, чем он сам против себя настроил? Не стану, будьте спокойны. С сомнением дёрнув сломанной посередине бровью, Хосок пробормотал: – Будешь тут спокоен... – А как же ваше "легко"? Я думал вам все – легко! – Не все, как видите, – он вдруг улыбнулся. – Но я уж постараюсь, чтобы нам все стало легче. Разве такое невозможно?                                                       *** «Однажды из твоей комнаты исчезнут игрушки… Как это происходит? Их собирают в мешок и выносят на свалку? Или они и вправду на цыпочках уходят ночами, как представлялось мне в детстве? По одному: солдат за роботом, медвежонок за лошадкой с безумным взглядом… Так незаметней. Детство уходит именно так. По капле. По выдоху. С Джиханом мы такого не пережили, его игрушки просто перекочевали в твою комнату. Сколько им осталось жить там? Тебе скоро двенадцать. Когда заходят омеги, ты уже стесняешься своих молчаливых друзей, и твои все еще нежные ушки начинают гореть и светиться красным. На их глубоких ободках едва заметные серебристые волоски, которых я уже много лет не касался губами, ведь это ласка омежья, не родительская. Я лишил себя возможности быть с тобой рядом, когда ты будешь прощаться с детством… Какое торжественное словосочетание! А ведь на самом деле никакого прощания не бывает, потому что никому не дано угадать тот ускользающий миг, когда растает последний луч этого долгого солнечного дня. Впрочем, я говорю глупости. Это солнце – твое детство – может остаться в тебе навсегда, как навечно поселилось оно в Хосоке. Это теплое свечение притянуло меня и погрузило в себя так глубоко, что уже и не выбраться. Жаль, что вы не познакомились, он понравился бы тебе. Как и ты, он видит в этом мире столько красок, что их веселый вихрь заставляет его сердце колотиться вдвое быстрее, чем у обычного человека. Его детская непоседливость иногда пугает, он не может надолго успокоиться чем-то. И его капризное: «Хочу немедленно!» тоже пугает… Трудно представить, чтоб он не добился, чего хочет по-настоящему. Но эти мелочи не заслоняют от меня главного: его способности изумляться Красоте, упиваться ею. Влажные ложбинки на утренних листьях сирени, и вельможное покачиванье папоротника, вспышки летящей паутины, - все это он замечает и дарит мне. Он первым слышит новые интонации в возгласе птицы, почуявшей весну. И трепетный запах этой поры еще чувствует, хотя мне самому кажется, что весной давно уже не пахнет. Я мог бы сказать, что мой мир расцвел с появлением Хосока, если б не видел, как непоправимо померк он без тебя. Без вас с Джиханом…» – Ты молчишь уже третий час, — Хосок смотрел на влажно темнеющую среди белесых от снега полей дорогу, летевшую им под колеса, но страх в его взгляде отразился от лобового стекла, и Тэхён поймал его. – Мне есть, о чем подумать, – заметил он. – И это, понимаешь, правильно, – сказал альфа голосом какого-то известного человека, вот только какого вспомнить так и не удалось. Тэхен рассмеялся бы, ведь обычно это смешило его. Но только не в этот раз. – Не смешно, да? – Хосок взглянул мельком, но тот же страх успел холодом скользнуть по щеке. – Смешно. Мне просто немного беспокойно. В последнюю встречу он вел себя, можно сказать, по-рыцарски, а я потом неделю был какой-то опустошенный. Наверное, было бы легче, если б он орал… – Тогда я тоже начал бы орать, – сообщил Хосок. – Мы подрались бы. Я, конечно, убил бы его одним ударом. Легко! И на целую вечность сел бы в тюрьму. Тогда тебе было бы легче? – Это было бы прикольно. Тэхён знал, что альфа не любит, когда он заговаривает языком своих детей. Но ему казалось, что если эти словечки забудутся совсем, это будет предательством с его стороны. И тут же вспоминал, что больше того предательства, которое он уже совершил, вряд ли могло что-то быть… – У твоего мужа, если честно, следует брать уроки выдержки. Но мне что-то не хочется… А у него, между прочим, хорошее лицо. – Ты говоришь о нем, как о собаке. Тэ было известно, что Хосок любил собак. Только почему-то так и не завел ни одной. Поколебавшись, Тэхён спросил об этом сейчас. Альфа взглянул удивленно, смущенно усмехнулся, потом все же выдавил: – Понимаешь, они все такие чудесные, одна лучше другой. Вот так возьмешь одну, а потом другая понравится еще больше. Разве я смогу себе отказать? А с той что делать? Не питомник же заводить… Ответ не требовался, и Хосок опять заговорил о его муже. Было похоже, что он наслаждается, истязая себя. – А глаза у него всегда были такими… усталыми? Или это мы его так выпотрошили? – Усталыми? Мне они казались просто серьезными. Умными. Хосок скосил заблестевший усмешкой взгляд: – После него приятно влюбиться в круглого дурака! Почему это он тогда сравнил меня со стриптизером? Я только сейчас вспомнил. Омега прорычал ему в ухо: – У тебя роскошное тело! – Щекотно! – Хосок потерся ухом о плечо. – Я, в самом деле, похож на дурака, или это он со злости? – А ты как думаешь? – Тэхён с облегчением обнаружил, что тяжесть, совсем расплющившая его за три часа пути, понемногу стекает на дорогу. Хо вдруг сказал: – Не волнуйся. Сыновья ждут тебя. Все-таки Новый год. Семейный праздник… Я испарюсь. Потолкаюсь в каком-нибудь клубе. Надеюсь, они у вас есть? – Ты сейчас – моя семья, – Тэхён поморщился, потому что в его словах прозвучало название одного из телевизионных ток-шоу, от которых уже подташнивало. – Но меня-то, признаем, там никто не ждет! – А меня? Джихан бросает трубку… – Ну, так! В шестнадцать лет я был еще той сволочью! Тэ возмутился: – Хочешь сказать, что мой сын – сволочь? – Да нет, нет! Он – ангел во плоти. Только ведет себя по сволочному… – Я заслужил. Было необходимо, чтобы Хосок тотчас начал разубеждать его, но возлюбленный на секунду замешкался. «Он тоже считает, что я заслужил, - Тэхён успел понять это и замер, как от удара исподтишка. – Он, конечно, рад, что я так сделал, но и ему это кажется предательством. А как еще это можно назвать?» Злость сдавила ему горло, отдаваясь в голове фразами, в которых было столько банальности, что самому стало противно: «Я всем пожертвовал ради него! И он еще смеет… Какой же я…» – Мы на твоей земле, – сказал Хосок так весело, будто они шутили все это время. – Что? – Тэ еще не очнулся от обиды. – Неприступная граница осталась позади. Это уже ваша область. – Чья это – ваша? – горло не отпускало, и Тэхёну хотелось, чтобы альфа тоже ощутил хоть отголосок его боли. – Я здесь больше не живу, если помнишь! Хосок быстро взглянул на него и воскликнул, пытаясь удержать тот же беспечный тон: – Так это ты живешь со мной? А я-то голову ломаю: где я тебя видел? «Не смешно. Он ребячится потому что не может иначе, или чтобы я поменьше тосковал о детях? В любом случае, ему не удастся заменить их… Если б мне нужен был еще один ребенок, я родил бы его, вот и все», – Тэхён отклонил голову к стеклу. В машине было тепло, и он снял вязаную шапку, которую носил зимой. Ему вспомнилось: «Чимин хотел братика-омежку. Он посмотрел «Корпорацию монстров», и ему захотелось, чтобы по нашему дому тоже бегал маленький хохотушка, который нежно говорил бы Кошке: «Кися…» Надо было родить, и сидеть дома. И не было бы никакого Хосока…» – Останови машину! Тэхён выкрикнул это, и Хосок резко нажал на тормоз. Обоих швырнуло вперед, и альфа будто окунулся во что-то белое – так побледнело его лицо. – Ничего, – выдохнул Тэ прежде, чем Хосок спросит. – Я хотел сказать, что люблю тебя. Но это нельзя говорить на ходу. – Я очень боюсь этой поездки, – тихо признался Хо, не отводя глаз, и омеге подумалось: это лучшее из всего, что он мог ответить. – Бояться нечего. Тебе-то уж точно. Все уже разорвано. И все уже пережили это… – Так может… – Хосок оборвал себя и мотнул головой. – Нет. Нет, конечно! – Лучше и не ездить? – Тэ сам столько раз спрашивал себя об этом, но сейчас у него онемели губы. Хосок молча заставил машину тронуться. – Я хочу их увидеть, – сказал омега через силу. – Это будет не радостная встреча, я знаю. Но если я не приеду, они решат, что я совсем отрекся от них. Ведь Новый год… О господи! У него уже так болело в груди, что впору было кричать, а он лишь прижал к глазам стиснутые кулаки. Пальцы были ледяными, а лицо горячим. Тэхён подумал, что вся его жизнь из таких противоречий и состоит, и разозлился на себя за эту непроходящую способность к мышлению. Кого он сделал счастливым? Тормоза горестно взвизгнули, и рука Хосока, теплая и тяжелая, легла на волосы Тэ. – Попробую поговорить с ним еще раз, – сказал альфа, не призывая Тэхёна успокоиться. – Может, он уже измотался за эти месяцы? Он опустил руки, а Хо убрал свою и отвел глаза, чтобы не раздражать его состраданием. – Дело ведь не в том, что Чонгук не хочет их отпускать. Они сами не хотят ко мне. И знаешь что? Если б все это происходило не с нами, я был бы на их стороне. Я всю жизнь презирал Анну Каренину! Со школьных лет. Когда он по телефону сравнил нас, меня так и прошило. Мне-то всегда казалось, что со мной такого просто не может случиться! Скажи мне, как это произошло, что я не могу жить без тебя?! Он прокричал это, уже не пытаясь скрыть упрек, почти ненависть к тому непонятному в Хосоке, что пленило его, притянуло так мощно, что освободиться и при этом остаться в живых было уже невозможно. И все же, если б Тэхён позволил вырваться тому, что жгло горло: «Ты лишил меня счастья!», это было бы правдой. Счастливым он себя не чувствовал. – Мне нужно было испариться еще тогда… Весной. Было еще не поздно. – А ты смог бы? – Тэ напомнил себе любого из миллионов омег, ищущих подтверждения неодолимости любви, направленной на них. Он поежился. Хосок смотрел на застывшую перед ними дорогу. – Не знаю. Как узнать, если я уже не сделал этого? – Действительно… – Я стараюсь быть честным. – Мы живем в грехе, а ты говоришь о честности? – Я считал, что мы живем в любви… Стой! – он приказал это будто себе самому, и повернул к Тэ лицо, готовое к смеху. – Я придумал! Раз наступает год Лошади, мы должны подарить им лошадь! Его фантазии Тэхёна уже не поражали, они сделали их телевидение смотрибельным. Он лишь уточнил: – Живую? – Ну, не смердящий же труп! – Идея грандиозная. Только сначала придется подарить им усадьбу с конюшней. Хосок разочарованно пробормотал: – Да, действительно. Это я сейчас не потяну… «Слишком много затрат в последнее время», - омега опять подумал о телевидении. Тэхён прекрасно знал, что все вокруг считали, будто он задурил голову богатому альфе только ради своей карьеры. И было скучно объяснять каждому, что любимому человеку хочется подарить то, что ему нужнее всего. К тому же, тогда следовало бы добавить, что на самом деле Хосок ошибся… Тэ вдруг толкнуло: – А что, если нам с тобой купить лошадь? – Легко! И заманить их этой скотиной? – сразу сообразил Хо. – Мелко, я знаю, – Тэхён почувствовал, что улыбка становится заискивающей. Хосок заговорил виновато, быстро поглядывая на него: – Не в этом дело. Понимаешь, пока не видишь, не можешь и хотеть этого… чего-то… так сильно, чтобы переступить через себя. Мечту тоже можно видеть, как в живую. Только разве Чимин и Джихан мечтают о лошади? Тэхён тронул руль: – Поехали. Ты прав. Они не хотят лошадь. – А чего они хотят? Каждый из них. Ты знаешь? Ну, вспомни! Мы купим. У Тэ вырвался недобрый смех. – Они хотят вернуться в прошлое, – сказал он уверенно, потому что временами сам нестерпимо этого хотел. – На год назад. Тогда был веселый декабрь… Несколько минут Хосок молчал, а когда омега уже далеко ушел в мыслях от последних слов, вдруг сказал: – Где-то он должен быть, этот ход. С чего бы столько писали о перемещениях во времени, если б на самом деле его не было? – О скатерти-самобранке тоже писали… Альфа тут же отвлекся и пожаловался: – Есть хочется! – Ты опустишься до придорожной забегаловки? – Легко! Нам еще час ехать, не меньше. Мой желудок уже сожрет себя. «Сердце тоже может сожрать себя. Раньше я этого не знал», - Тэхён отвернулся к окну, но быстро устал от того, как перескакивает взгляд с устрашающе торчавших веток голого куста на озябшую березу, потом на брошенную покрышку, потом… – У тебя такое лицо, что впору сказать: «Лучше б мы не встретились», – Хосок пытался улыбаться, потому что это звучало слишком страшно. – Так ведь могло быть… Ты не приехал бы на тот телефестиваль. Послали бы кого-то другого… – Это был мой материал, кого еще могли послать? – вяло возразил он. – Да могли бы! Уж ты-то знаешь… Да и я мог заняться не телевидением, а… – Металлорежущими станками, – Тэхён сказал наобум, а получилось – напомнил себе о муже. Хо тоже вспомнился Чонгук: – Или стриптизом. – Да-да, – Тэ не хотелось шутить. И откликаться на шутки тоже не хотелось. Альфа спросил: – Помолчим? Тэхён не ответил. Его память, как в игральном автомате, вдруг выбросила тот день, когда Тэ угодил в поток энергии, который несся вслед за Хосоком. На том фестивале работали мастер-классы, и в одной из студий снимали короткометражку для новой региональной передачи, в которой зрителям предлагалось выбрать финал истории. Предусматривался интерактивный опрос и дискуссии в студиях областных центров, и все это могло вылиться во что-то интересное. По крайней мере, так показалось Тэхёну, который остался на съемку, пожертвовав очередным просмотром конкурсных работ. Легко! К тому моменту он видел Хосока только издали (разве можно его не заметить!), а тут решил, что он – режиссер, потому что все в студии слушали только его. Потом уже выяснилось, что он из тех продюсеров, которые на самом деле и определяют судьбу фильма. – Я хочу, чтобы этот план ты слегка завалил, получится динамика, – убеждал он оператора, все показывая руками. – Крупняки потом снимем, сейчас давай диалоги. Пока работали артисты и операторы, Хосок стоял у одного из них за спиной, и чуть ли оглаживал его, воздев руки, так ему хотелось управлять и камерой тоже. Игнорируя настоящего режиссера, маленького, похожего на обиженного хомячка, он обращался к актеру, классически красивому, как отметил Тэхён: – Я попросил бы вас, когда будем снимать крупным планом, сделайте движение бровями. Да, вот так! Наезд на зеркало! Вот, план сразу ожил. Еще раз. Все, пишем. От напряжения, которое возникло в нем в какой-то момент и задержалось, вытянув шею, Тэ следил не только за тем, как Хосок работает, но ловил и то, как он морщит большой, выпуклый лоб, как взмахивает длинными руками, ничего не замечая в своей углубленности, как всем лицом откликается на игру актеров. Вдруг он нашел глазами лицо Тэхёна и улыбнулся. Если б он не сделал этого, омега бережно унес бы из студии восхищение профессионалом, но альфа поймал его этой улыбкой, посланной ему через головы десятка людей. Он так растерялся, что не сообразил улыбнуться в ответ. Даже обманчивый свет жарких софитов не смог скрыть от него, что глаза у красавчика зеленые. Как у той беды, про которую они пели с одноклассниками-омегами в школе. Правда, эти были почти бирюзовые. Он еще не видел таких глаз. И ему вдруг показалось, что всю свою жизнь он искал эти глаза. Этот неземной свет, который способен перенести в другую реальность. «Я нагнетаю, придумываю, – пытался он убедить себя в те безумные дни, когда рыскал взглядом по залу, по коридорам: «Где он? Где?» – У меня ведь все уже сложилось, этим нельзя рисковать. Менять я ничего не собираюсь. Мне просто понравились эти ощущения… Эти замирания в груди… в животе… Эти сны, в которых я все время плачу и говорю ему, почему-то по-английски: «Ты – моя мечта… Моя мечта». Но я ведь уже знаю, что мечты никогда не сбываются. Я уже вырос из времени незнания». Он действительно верил в это… В придорожном кафе пахло жареной курицей в чесночном соусе, и Тэхену тоже захотелось поесть, хотя минуту назад об этом и не думалось. Хосок уже скользил между столиками, изображая услужливого официанта. На каждом шагу он оборачивался, и Тэхён читал по губам: «Айн момент, айн момент!» На альфу уже посматривали, но ему не было дела до чужих взглядов. Это тоже было одним из тех многочисленных потрясений, которые Тэ пережил с ним. Его-то самого телевидение приучило помнить, что на него смотрят постоянно. «Оказывается, это и есть жизнь, – отвращение опять подступило к горлу. – Нажраться курицы, развалиться в громадной машине, поболтать по мобильнику… Мне этого не хватало? Вот, получи! Расплата детьми». Он знал, что Хосок видит его лицо, которое лучше бы сейчас не показывать. Альфе даже не приходилось надевать контактные линзы. У него было хорошее зрение, хорошая голова, хороший характер, хорошая улыбка… Разве омега мог не влюбиться в него? «Мог, – Тэхён отвернулся к окну и встретился взглядом с собакой, которая сразу встрепенулась и неуверенно вильнула хвостом. – Вот у кого ничего нет. А у меня действительно все было. Но… Но! Каких-то пять лет, и Чимин, и Джихан ушли бы сами, так уж заведено. А Хосок уже был бы потерян. Я украл у них пять лет детства, чтобы вырешить себе пять лет молодости. Я не чувствовал себя молодым с Чонгуком. Потому что он сам не чувствовал себя молодым». Его муж даже в двадцать лет был тихой водой. Не тихим омутом, а спокойной рекой, в которой глубина – не обманная, а вот движения почти нет. Против него Хосок казался горным потоком, обжигающим, не допускающим сопротивления. Он все время куда-то бежал, размахивал руками, фантазировал, всех вокруг увлекая в свой мир. Беспрестанно звонил телефон, двигатель машины оставался не выключенным, даже телевизор, когда его смотрел Хо, перескакивал с канала на канал. Иногда Тэхёну казалось, что его начинает утомлять такой темп. Может быть, он действительно был стар для него… С Гуком он не ощущал усталости, потому что и уставать-то было не от чего. У них никогда не случалось ничего плохого, никаких бед, которые могли бы встряхнуть обоих. Этому можно было только радоваться, но теперь Тэ подумывал, что им с мужем пошло бы на пользу, если б, хотя бы однажды, их, как следует, шарахнуло бы о подводный камень… – Купи что-нибудь для той собаки, – попросил он, когда Хосок вернулся. – Смотри, какая несчастная! – Мы ей кости отдадим. – Ты жадничаешь? – изумился Тэхён. До сих пор он не замечал в нем этого. Чаще Хо приходилось хватать за руку, чтоб он не источал золотой дождь. Альфа обиделся: – Почему это? Собаки же любят кости! – Глупый. Собак нельзя кормить куриными костями. Они острые, могут вонзиться в горло. – Серьезно? – прижав руку к груди, будто у него схватило сердце, протянул Хосок преувеличенно-потрясенным тоном. – Ладно, куплю ей бутерброд. Она не поперхнется хлебными крошками? Тэхён сказал ему вслед: – Я сам отнесу ей. И почувствовал себя отчаявшимся грешником, пытающимся задобрить Бога через нищего.