Темное эхо

Если бы он не приехал, волне возможно, Чонгук встретил бы Новый год, чувствуя себя почти человеком. Альфа и раньше знал: никто не страдает из-за предательства вечно. «И это пройдет...» Вот только когда пройдет, не смог бы сказать ни один из мудрецов. Ему претило думать, будто он страдает из-за любви, это было совсем не то. Его любовь к мужу не являлась ни безответной, ни осмеянной. Они прожили в счастье так долго, что грешно жаловаться на судьбу. Предательство – вот что мучительно. В том числе и предательство Тэхёном самого себя. Ведь тот Тэхён, которого Чонгук знал почти двадцать лет, был человеком надёжным. Не способным бросить своих детей. То, как они с Хосоком без предупреждения возникли на пороге бывшей квартиры омеги в последний день уходящего года, было похоже на вероломную атаку. Именно тридцать первого декабря всеми овладевает сентиментальное настроение, похожее на ностальгию по собственным детским ожиданиям то ли чуда, то ли подарка, и все равно, как оно (он) проникнет в вашу жизнь – через трубу, или возникнет под ёлкой на куске ваты, изображающей снег, или появится в почтовом ящике. Это день, когда ничего не стоит справиться даже с самым несговорчивым упрямцем. Чонгук таким не был. Та злость, которая жила внутри него в сентябре, когда Тэхён уезжал, давно испарилась, ничего не оставив себе взамен. Пустота позванивала в нем ночами, когда стихали другие звуки. Широкая для одного кровать обманывала: Чону мерещилось, что стоит неосторожно повернуться, и его поглотит пропасть, образовавшаяся с того края, где раньше спал омега. Он лежал, вытянувшись вдоль кровати, и, не отрываясь, смотрел в потолок, которого, казалось, тоже не было – только чернота, не имеющая дна. А пустота все звенела, разлетаясь по миру и суля обманную лёгкость тем, кто доверял голосам ночи. Если бы Тэ явился в полночь, кажется, альфа бы даже не удивился... Но эти двое прибыли в полдень, это значило, что выехали – ни свет ни заря. «Выгадали время на случай, если я выставлю их за порог и придется искать пристанище, где встретить Новый год... Хотя чего опасаться с его деньгами?» Забыв выдохнуть, Чонгук следил, как они идут от своей до неприличия большой машины к ободранной двери их подъезда, и пытался выудить из памяти причину, побудившую его подойти к окну. Разве раньше у него была такая привычка? Но жар, хлынувший к голове от всполошившегося сердца, был нестерпим настолько, что предыдущие мысли и предчувствия обратились в прах. «Хорошо, что детей нет дома» Он засуетился, пытаясь вернуть хладнокровие, чтобы встретить Тэхёна с каменным лицом. Хосок не поднимается, в этом можно не сомневаться, несмотря на то что тот и направлялся к подъезду. «Чтобы открыть перед Тэ дверь». Чонгук подумал об этом с досадой, хотя и сам всегда открывал ее перед мужем. Но сейчас, когда злости больше не было, казалось, будто он тоже виноват в случившемся. Отчего-то же возникла в душе омеги та брешь, в которую проворно втиснулся Хосок. Может, именно в тот день, когда Тэ уезжал на этот чертов фестиваль, Чонгук забыл поцеловать его на прощание? Или просто оказался рассеян и ляпнул: «Да-да...» вместо: «Счастливо́!», как иногда с ним случалось? Обычно Тэхён посмеивался над этим, вспоминая стишок из некогда прочитанной русской детской книжки. «Учёный и должен быть Рассеянным с улицы Бассейной...» – повторял он каждый раз. А в тот день ему, видимо, стало не смешно, а обидно. Хотя, может, причина и не в этом. Теперь уже ни память Чона, ни память Кима не могла восстановить: в каком месте находился тот первый камень, который они обошли с разных сторон, забыв, что по примете это приводит к ссоре. А изводить себя догадками тоже не имело смысла. Каждая из них являлась очередной жёрдочкой навесного мостика, который уже давно должен был рассыпаться, чтобы освободить их с Тэхёном друг от друга. – Рубашку! Чонгук метнулся в спальню, на ходу стягивая домашнюю майку, о которую минуты три назад, забывшись, вытер замасленную руку, и темные, глубокие на вид пятна отчётливо проступали на синем трикотаже. Выдернув из шкафа совсем новую рубашку с короткими рукавами («Он должен увидеть, что я – другой... Что жизнь продолжается и без него...»), Чонгук, продолжая суетиться, застегнул пуговицы и уже на последней от облегчения обмяк – успел. Но ещё нужно было вонзить расчёску в волосы, уже не такие густые, как раньше, но сегодня особенно спутавшиеся. И перед зеркалом натянуть маску безразличия к происходящему. И, конечно, не сразу отозваться на звонок в дверь. – Ого! Какими судьбами? Это прозвучало достаточно равнодушно. По крайней мере, ничуть не взволнованно. Лицо омеги наоборот же, в волнении заметно подергивалось... – Я... Можно мне войти? – Отчего же нет? – Чонгук ещё раз похвалил себя за выдержку и тут же устало подумал: «Какое ребячество... Неужели нелюбовью можно гордиться? Глупая, глупейшая игра...» Не предложив Тэхёну раздеться, Чон долго рассматривал его испуганное, с умоляющими глазами лицо, потом спохватился: – Снимай шубу. Это и есть норка? – Это и есть... А почему ты спрашиваешь? У тебя же была норковая шапка. – Здесь ее много, – усмехнулся Чонгук. – Смотрится иначе. – Детей нет? – боязливо спросил омега, назвав их так, как только он себе позволял, и они нисколько не обижались. Когда-то не обижались... Чонгук подхватил невесомую шубу: «Хорошая выделка». Мех воротника ласково прильнул к его ладоням, и ему захотелось швырнуть норку на пол, усеянный мокрыми пятнами от растаявшего снега, чтобы не поддаться этому обману. – У них ёлка в школе, – сдержанно пояснил он.– Так теперь, правда, не называют. Новогодний вечер. С двенадцати часов дня! – усмешки выскакивали одна за другой, альфе уже казалось, что они выдают его истинные чувства. – По-моему, это чистое безумие – устраивать школьный праздник именно тридцать первого... Тэхён прижался спиной к своей шубе, обвисшей на крючке: – Наверное, мне лучше повидаться с ними в школе? Ждать, наверное, долго... У тебя, наверное, дела. – Наверное, – повторил Чон слово, которое выскакивало из Тэхёна, как из него самого эти глупые смешки. – Я... Да. Как ты? В его голосе прозвучала неподдельная боль, и Чонгука передёрнуло, будто иглой ткнули в нерв. – Вполне, – он снова взял шубу и подал Тэ. – У меня новый контракт. Со дня на день стану миллионером. Тэхён нервно улыбнулся, и альфа подумал, что иначе как шутку омега и не мог воспринять его слова. Отодвинув засов на двери, он лениво бросил: – Ну, пока. Да! С наступающим тебя... «Наверное он даже не заметил мою рубашку... Ребячество. Сплошное ребячество». Чонгук проводил взглядом джип, спрашивая себя, что же осталось в этом роскошном омеге от того чуткого и бескорыстного умницы, с которым он жил? Знакомые шептались о том, что Тэхёну несказанно повезло с этим Хосоком. В его-то возрасте да с таким приданным... Даже если альфа не женится на нем и спустя год бросит, через суд запросто можно будет оттяпать столько, что хватит на безбедную старость. Совместное проживание. «Он получил то, что внезапно стало и корейской мечтой тоже... Как это случилось с нами? Слезинка ребенка больше не имеет значения?» Чонгук попытался закурить, но в руках ещё сохранялась та сила напряжения, от которой трясло. Швырнув пачку на пол, он раздавил ее ногой. Представилось бурое сыпучее месиво, образовавшееся внутри ее. Сейчас он и сам был похож на эту растерзанную пачку: тряхни посильнее, и все из него высыпется, осквернит дом... Чонгук засмеялся: идиотское сравнение! И тут же ещё раз посмотрел в окно – двор как двор. Здесь уместно смотрятся старые марки машин. Омега не должен был приезжать сюда. Не должен был приезжать вообще. У альфы протяжно заняло сердце. Сейчас Тэ уже в школе, с его сыновьями. Его право называть их своими – формально он отказался только от Чонгука. Конечно, никто не может запретить ему этого, но... Чонгук бросился в свою комнату, рывком вытащил свитер и натянул поверх рубашки. Сменил джинсы, хотя очень торопился. Но появляться в школе в таком виде... Перед ним... Не дожидаясь лифта, Чон сбежал по лестнице, и давно забытые прыжки через ступеньки всколыхнули в нем энергию его юности. Вот что притянуло омегу в этом Хосоке – кипучая радость от того, что просто живёшь и впереди ещё так много прекрасного. Когда же он сам перестал верить, будто впереди ещё что-то есть? Наверное, в тот момент Тэхён и понял: у них нет будущего. Будущее и будни – созвучны лишь на словах, на деле же значение совершенно разное. Чонгук мог предложить ему только будни. Ему они нравились. Он считал себя счастливым человеком и был уверен, что Тэхён живёт с тем же ощущением... «Все опять уперлось в мешок с деньгами, – Чонгук быстро шагал к школе, перепрыгивая через невысокие гряды счищенного с дороги снега. – Этот Хосок может подарить ему мир и целый ворох впечатлений, ведь у него есть для этого средства. Откуда у него деньги? Ещё молоко на губах не обсохло... Папаша хапнул где-то и поделился с малышом. Так это происходит? Я не знаю. Никогда не был на короткой ноге с богатыми людьми. И думал, что не буду. А теперь мы почти родня!» Ему нужно было взбодриться, а для этого следовало разозлить себя. Но школа была слишком близко, Чонгук боялся, что ему не хватит времени. Ведь за последние три месяца он разучился жить в ненависти, которая и захватила-то его ненадолго. А в груди уже болело так нестерпимо, что становилось боязно: не дойти... Он спрашивал себя, зачем вообще идёт туда, если сам сказал Тэхёну, где сыновья, тем самым устроив их свидание. Но что-то вело его, какой-то безумный страх, как будто Тэхён был способен выкрасть его детей, заманить их в свою безразмерную машину и увезти на край света, где Хосок уже приготовил тайное убежище. Впрочем, теперь Чонгук не мог сказать наверняка, на что способен омега. Он на ходу взглянул на часы. Эти двое уже четверть часа как в школе. Если у них и впрямь был какой-то гнусный замысел, все уже случилось. «Что ж я копался? – Он побежал, неловко поскальзываясь на укрытых снегом пятнах льда. – Надо было бросить все...штаны эти... И мчаться за ним следом. Зачем я вообще сказал ему, где они?» Красная стена школы уже вспыхнул впереди тревожным сигналом. Чонгук видел ее сотни раз, но сейчас сердце его словно провалилось. Ему вспомнилось, разглядеть он ещё не мог, что на торце школы кто-то, пребывающий в мрачном расположении духа, написал по-английски: «Добро пожаловать в ад!» Остановившись, потому что по ногам предательски растеклась слабость, он глотнул жгучего воздуха и сжал кулаки. Нужно было хотя бы дойти...                                                       *** Джихан услышал, как кто-то из одноклассников восхищённо протянул: – Вау! Неслабая тачка! Яростно прибившись к окну, он увидел именно то, что успел представить: его папа в незнакомой шубе и с непокрытой головой выбрался из джипа и пристально оглядел школьные окна, хотя был день и он не мог увидеть лиц тех, кто находился внутри. И все равно Джихан отшатнулся и попятился. Никто из ребят не узнал омегу, ведь ему и раньше некогда было ходить в школу, а местное телевидение друзья альфы не смотрели. С учителями же он просто созванивался, хотя знал, как злились на это некоторые из них. Но в школе установилось негласное правило: полезно иметь своего человека на телевидении. Поэтому братьев Чон особо не трогали. Джихан никому не говорил, что случилось в их семье, ощущая противный стыд за омегу, которого ещё полгода назад считал лучшим в мире. Теперь он предугадывал, как передернется от омерзения, если папа хотя бы вскользь коснется его. Он никогда не был «лизунчиком» вроде Чимина, но раньше ему небыло противно, если родитель его обнимал. Он выскочил из кабинета и бросился к актовому залу, где веселились средние классы. Но ещё не добежав до двери, схватил знакомого альфу, мальчишку лет двенадцати. – Чимин там? – Они в классе, – парень независимо дёрнул плечом, освобождаясь. – На третьем. «Я успею?» Расталкивая всех подряд, Джихан помчался к лестнице и взлетел на два пролета. Ему чудилось, будто сзади уж нагоняет быстрый шаг омеги. Хотелось выгнуться , чтобы этот звук не вонзился в него... А ещё больше хотелось крикнуть всем тем, кто ходил у него в приятелях: «Задержите его! Подставьте подножку, встаньте «стенкой», что угодно!» Но добровольный обет молчания обручем стискивал его горло. Рванув на себя белую дверь, Джихан тут же увидел брата: Чимин забрался на парту и пытался снять красный шарик, привязанный к лампе. В конце кабинета мелькнула омежья фигура, и в другое время Джихан ничего не сказал бы при нём, но сейчас было некогда. – Чимин! – выдохнул он и, привалившись к стене, судорожно вобрал воздух, чтобы договорить. – Он приехал. Он уже здесь, в школе. Карие, как у отца, глаза просияли радостью, которой старший альфа увидеть не ожидал. Нет, он подозревал ее в брате, но был слишком уверен в ее недопустимости... Чимин энергично взмахнул кулаком: – Да! Я знал, что он приедет! Восторг взметнул его тело, заставил оторваться от стола , полететь вверх и вперёд, чтобы приземлиться у самой двери – ближе к папе! Джихан даже не сразу понял, что произошло. Отчего вдруг Чимин рухнул на пол и застыл, будто его сковало льдом. Воздух для него тоже будто смерзся, потому и не удавалось вдохнуть как следует. «Выступ на потолке. Он ударился головой». Джихана придавило этой мыслью так, будто этот самый потолок опустился на него. Рука сама провела над макушкой.... – Больно, – выдавил Чимин глухим, пунктирным голосом. – Дышать... То, как он очутился возле младшего брата, каким-то образом ускользнуло из внимания. Джихан поймал себя на том, что пытается поднять его, но руки, как анархисты, действуют, не признавая власти мозга. Когда они машинально отдернулись , он подумал: «А вдруг...» И сердце заныло так, будто уже знало что-то, не доступное пока никому. – Лежи, слышишь? – альфе хотелось бы говорить спокойно и уверенно, но в горле мешался горячий комок. – Не шевелись. Я сейчас... Я «Скорую»... Да у тебя кровь на голове! Ты следи, чтоб никто к нему не приближался! – крикнул он омеге, уже ненавидя его за этот шарик, наверняка понадобившийся в виде украшения на потолке именно ему. Правда, и в эту секунду Джихан помнил, что главная вина лежит вовсе не на этом омеге... Он толкнул дверь всем телом и едва не уткнулся в папу. Лицо Тэхёна вспыхнуло горячей радостью, напомнившие Чиминову, и парень едва удержался, чтобы не загасить ее ладонью. – Чего притащился? – прошипел он, наступая на родителя и вытесняя в коридор. – Из-за тебя все... Может у него сотрясение... Или перелом... Испуганная растерянность в синих глазах сменилась тревогой. Молча отодвинув старшего сына, Тэхён подбежал к младшему и, не жалея шубы, опустился на колени. – Маленький мой, что с тобой? Ты ударился? – Упал, – Чимин по-прежнему выталкивал слова по одному. – Больно. Встать... не могу. – Вызови «Скорую»! – крикнул омега через плечо. Джихан огрызнулся: – Сам знаю. Но не тронулся с места, не решаясь оставить их вдвоем, хотя знал, что он не причинит Чимину зла. Не причинит? А что же тогда он уже сделал с ними? Коротко рыкнув, он все же сорвался с места и, расталкивая всех подряд, домчался до учительской, где, не объясняясь с завучем, сорвал трубку телефона. Это было проще, чем попробовать мобильником поймать в школе связь. Джихан пытался говорить тихо, но ему казалось, что разговор слышит вся школа. – ЧП! – лицо у завуча пошло пятнами. – Где их классный руководитель? «Да пошел ты!» – про себя буркнул альфа и бегом пустился назад. Мысль об отце, которому тоже следовало позвонить , настигла его на лестнице. К тому времени у него почти не осталось сил удерживаться на границе двух реальностей, в одной из которых происходили невозможные, страшные вещи, и он даже не удивился тому, что отец, о котором всего мгновение назад подумал, тотчас возник перед ним, как сказочный добрый молодец. Запыхавшийся добрый молодец, с не по-сказочному несчастными глазами. – Как ты узнал? – вырвалось у Чона младшего. Он упустил из внимания, что собирался скрывать ото всех все, связанное с их семьёй, и громко выкрикнул эти слова. – Да я сам его сюда и направил, – отец отвёл взгляд. – А потом покаялся... – Его? Да я не про него. Тут...– он запнулся, внезапно сообразив, что отец, конечно же, ничего не знает. Откуда? И сейчас ему, Джихану, придется все рассказать... Но как? У Чонгука вытянулось лицо: – Что? Чимин? – Он упал,– замученно повторил юноша. – Ему дышать больно. Может, просто от удара? Я на всякий случай вызвал «Скорую». – Где он? Джихан почувствовал, как внутри отцовского тела все рванулось вперёд и сжалось болью от того, что направление было ещё не ясно. Схватив его за руку, чего не делал уже лет пять, младший побежал наверх, ненавидя эти лестницы, которые приходилось преодолевать десятый раз за день. Когда они ворвались в класс, Чонгук почти отшвырнул бывшего мужа в сторону, и Джихан задохнулся от злорадного удовольствия: «Так ему и надо!» – Отец,– только и сказал Чимин. – Тихо, малыш, лежи, пожалуйста, – голос Чона прозвучал именно так, как несколько минут назад хотелось говорить самому Джихану, чтобы брат не запаниковал. Мальчику не было слышно, как шумит у отца в ушах. Между лопатками покалывало, но Джихан боролся с собой и не оборачивался, иначе он не удержался бы и наговорил папе гадостей, которых больше чем достаточно накопилось за эти месяцы, и они так и рвались наружу. А это расстроило бы Чиму... «Все из-за него, – ненависть мешала ему дышать полной грудью, как брату – боль. – Чимин такой спокойный, он бы жизни так не прыгнул бы, если не этот...» За этими словами маячил темный упрек самому себе: «Не надо было сообщать ему, пока он стоял на парте...» Но Джихан гнал эту мысль. Она была слишком невыносима... – У вас есть школьный врач? – отрывисто спросил Чонгук, осматривая голову младшего сына. – Надо смазать рану зелёнкой. – У нас в машине аптечка, – откликнулся Тэхён. Никто не ответил ему и не отошёл, чтобы пропустить к выходу, и он стал пробираться между партами, неудобно скрючившись и согнув колени. Длинная шуба волочилась по грязному полу. Скосив глаза, Джихан наблюдал за ним, неслышно усмехаясь. Ему было стыдно не за эту усмешку, а за ту непрошеную жалость, что толкалась в сердце. Разве предателей жалеют? – Надо встретить «Скорую», – заметил Чонгук недовольным тоном, понимая, что отправляет старшего сына следом за Тэ. – Ладно, – тускло отозвался парень и, подавшись к отцу, тихо добавил: – Он все равно сейчас вернётся сюда. Чимина, ты терпи, они уже едут. Тот подал голос: – А я уже дышу. Можно я встану? У меня ничего не болит! Ну, правда! – Давай все же дождемся врачей, – мягко предложил отец. – Они разберутся, можно тебе вставать или нет. Если даже недолго было больно дышать, это, знаешь, не очень-то хорошо. Тебя не тошнит? В кабинет то и дело заскакивает то мальчишки, то учителя, в нелепых позах застывая на пороге, Чонгук же гнал всех с несвойственной ему непоколебимостью. У него мелькнула мысль, что, может, потом ему станет неловко, по крайней мере, перед взрослыми, но сейчас было не время для церемоний. Когда вбежал Тэхён с автомобильной аптечкой в руках, а следом появился Хосок, он едва не крикнул им тоже: «Уйдите отсюда! Закройте дверь». – Я помогу, – мыстро сказал Хосок, с ходу расшифровав его взгляд. – Я слегка медик. Учился один... Чонгук прервал его: – Мне не интересно.(«Ребячество!») Открывайте зелёнку, раз уж... Прижав кусок ваты с изумрудным пятном к ране на голове мальчика, отец прошептал, наклонившись почти вплотную: – Потерпи, малыш, немножко пощиплет, ты знаешь. Но без этого не обойтись. – Я думал, ты один приехал, – вдруг сказал Чимин, глядя в ту сторону, где стоял папа. У Чонгука так и свело сердце: «Дурачок, он все ещё надеялся..."» – Я буду с тобой, если это... серьезно. Если понадобится, – голос у Тэхёна был таким, словно он никак не мог откашляться. – Это не... – начал было Чонгук, но тут влетел Джихан, похожий на задыхающегося гонца, примчавшегося с вестью об отряде неприятеля: – Приехали! Идут! – Разойдитесь, – приказал старший альфа и сам, поднявшись, заставил себя отойти от сына. Он слушал вопросы тяжеловесного врача-омеги, руками которого впору было не лечить, а ломать, и старался обходить взглядом Тэхёна, потому что, взглянув раз, понял, как ему больно. Так не сыграешь, хотя омега и привык к камере. Когда прозвучали слова «Подозрение на компрессионный перелом», они оба содрогнулись. – Позвоночника?– почти не слыша себя, спросил Чонгук. – Вы хотите сказать, что у него перелом позвоночника? – Отвезем его в больничный травмпункт, – прогудел врач, с интересом осматривая всех присутствующих. – Вы – отец? Можете поехать с нами. После рентгена все ясно станет. Если подтвердится, там его и оставят. – А я? – выкрикнул Джихан.– Мне можно? Чонгук вскинул руку, одновременно запрещая это и отмахиваясь от врача , который, конечно, ошибался. Не могло это быть правдой... – Ты иди домой, – запинаясь сказал он сыну. – Я позвоню. Вдруг что-то понадобится... Я позвоню. Тэхён решительно шагнул вперёд, толкнув плечом Хосока. В лице омеги просвечивала отчаянная одержимость приговоренного. – Мы поедем следом. Хани, ты можешь с нами. Метнув в родителя разъяренный взгляд, Джихан прошипел: – Нет уж. Я лучше домой. Повернувшись к нему, Чонгук шепнул: – На всякий случай собери его бельишко. Щётку, пасту... Вдруг его положат? Книжки возьми. Не знаю, что ещё. Поесть что-нибудь. – Тэ думаешь...– Джихан громко сглотнул. Чонгук только дернул бровями, запрещая расспросы. Врач уже требовал, чтобы они с Хосоком спустились за носилками. Чона старшего бросило в жар от унизительности этой ситуации, но других альф здесь не было. Джихану было бы тяжело снести Чимина с третьего этажа. Но оставаться с папой ему было невмоготу, и он увязался с отцом. Уже на лестнице, Чонгук хмуро спросил: – Как это произошло? Не стесняясь Хосока, спускавшегося впереди, юноша бросил: – Из-за него все. Приперся… Чима, с дуру, обрадовался. Ты же понял, он решил, что этот насовсем… Ну, и прыгнул с парты, чтобы к нему поскорее. А там выступ на потолке, он не заметил… Ударился головой, и на пол рухнул. Все. Чонгук подумал, глядя на желтоватую макушку Хосока, который ни разу не обернулся: «Он все слышит. Если он не полная скотина, ему сейчас должно быть хреново… Тэ мог полюбить полную скотину?» Ответ он знал, но сейчас это и не утешало, и не злило. Сердило то, что эти люди, по сути уже чужие, непричастные к их жизни, отвлекают на себя его мысли, рассеивают боль, которая должна быть сосредоточена на ребенке. Ведь в ней тоже есть сила, есть энергия, значит, она способна помочь. Хоть чем-то… Чонгук отлично знал, что такое компрессия, и не слушал того, что врач объяснял Тэхёну. К тому моменту он уже успел представить, как позвонок («Один? Или несколько?») сплющился во время удара головой. Позвоночник резко просел и… Молча взявшись за носилки с двух сторон, они пошли обратно, Чон только крикнул сыну: – Ступай прямо домой. Я позвоню. И подумал, что это лишнее: Джихан и не мог сейчас заняться чем-то, не имеющим отношения к брату. По лестнице Чонгук пошел впереди, руководя их действиями. Он смотрел на ступени, стертые детскими ногами, и с ужасом гнал мысль о том, что Чимин не пробежит здесь больше… Нет! Этого быть не может. Голос Хосока догнал его у второго этажа: – Я чувствую себя убийцей… «Так и есть, - холодно подумал Чонгук. – И не жди, что тебе отпустят грехи». Его молчание только это и могло значить, но Хо не угомонился: – Вы можете во всем рассчитывать на меня. Машина, деньги, грубая мужская сила… Легко! Последнее словечко впилось, как удар хлыста. Резко остановившись на подъеме, альфа обернулся, стараясь не замечать того, как все трясется вокруг рта: – Слушай, ты! Для меня ты – дерьмо собачье, и больше никто! Убийца. Вор. Все в одном лице. Неужели ты думаешь, что я попрошу у тебя помощи? «Но он уже мне помогает!» – это заставило его передернуться, и Чонгук едва не заскрипел зубами. Нужно было запрячь Джихана, позвать еще кого-то из школьников, только не допускать к носилкам этого… Боль как бы сняла запрет на грубость, от которой мужчина удерживался все эти месяцы, и он убедился, что пробил броню этого «легко!». У него мелькнуло сомнение в том, честно ли это с его стороны, ведь в этой ситуации Хосок не мог дать сдачи. Но следом Чонгук сообразил, что тот нанес удар первым. Это он сейчас дает сдачи. Дернув носилки, он стал быстро подниматься, уверенный, что Хосок замолчал, если не навсегда, то надолго, но тот опять обнаружил себя: – Вы же сами когда-то влюбились в него. Уж вам ли не понять… – Вот это да! – вырвалось у Чона. Не останавливаясь, он оглянулся через плечо. – Как это можно сравнивать? Он был свободным и… – А вы сразу проверили паспорт? Когда я увидел его, тоже не знал, замужем он или нет. – И вспыхнула непобедимая страсть! – Чонгук пытался насмешничать, хотя больше всего ему хотелось толкнуть носилки, чтобы этот юный красавец слетел с лестницы и тоже сломал себе что-нибудь. Несколько вопросительным тоном Хосок процитировал: – «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих!» – Булгакова теперь декламируют, как «Идет бычок качается…» Затаскали… Мне даже жаль его. Все, пришли. Разговор окончен. Положив под голову сына полу своей шубы, Тэ опять стоял возле него на коленях, и эта поза, молящая о прощении, вызвала у Чонгука очередной приступ ярости. Как он смел просить о чем-то ребенка, столько выстрадавшего из-за него?! Ему стало не по себе, оттого, что омега сжимает руку Чимина, а тот не протестует. – Отойди, – сказал альфа сквозь зубы. – Не мешай. Никому не позволив дотронуться, он сам переложил мальчика на носилки. Хосок молча взялся с другой стороны, и они пошли напролом через столпившихся школьников, с одинаково любопытными и деланно сочувственными лицами. Незнакомый Чонгуку омега, должно быть директор, пристроившись с ним рядом, что-то лепетал о том, что мальчик сам виноват, и невозможно уследить за всеми, классный руководитель был в зале с остальными детьми, зачем он отделился? Чонгук подумал: слава Богу, что руки заняты, не то он не справился бы с искушением оттолкнуть директора, как незадолго до этого хотелось поступить с Хосоком. Свернув на лестницу, где этому омеге уже было не втиснуться, он с усилием поднял руки, чтобы голова сына не оказалась внизу. Нести по-другому альфа отказался сразу же. На улице он заторопился: «Не простудился бы!», и крикнул Хосоку: – Быстрей. В голову лезли мысли, казавшиеся сейчас посторонними: о куртке Чимы, которую надо забрать из гардероба, чтобы не потерялась, о номерке, наверное, спрятавшемся в кармане, о пакете со сменной обувью… Чонгук чуть не ежился: «Как я могу сейчас думать об этом?» – Я поеду с тобой, – он улыбнулся сыну, когда носилки устроили в машине. – Пап, это не перелом, вот увидишь, у меня же не болит ничего, – умоляюще проговорил Чимин. Ему было страшно подумать, что отец тоже винит его, ведь он, и в самом деле, виноват. Усевшись рядом, Чонгук взял его теплую, совсем здоровую руку: – Будем надеяться, что нет. Но даже если… Ты ведь взрослый парень, правда? Ты справишься. И подумал с тоской: «Какая чушь! Как он может справиться с этим? Маленький…»