Темное эхо

Теперь нужно было как-то сжиться с этими холодными словами «компрессионный перелом». Чимин запомнил их сразу, хотя, в отличие от отца, еще не знал, что такое компрессия. Но он всегда жадно впитывал новое, и откладывал в памяти даже незнакомое, чтобы потом посмотреть в энциклопедическом словаре. Правда, в этот раз словарь не понадобился, потому что доктор в травмпункте все подробно объяснил. И еще сказал вещь настолько страшную, что у Чимина все свело в животе: нужно будет целый месяц лежать в больнице, не вставая и даже не садясь в постели. Лежать и лежать на твердом щите… Он взглянул на потолок, чтобы ни с кем не встречаться взглядом, и задержал дыхание, пытаясь справиться с тем, как защипало в носу: смотреть на него целых тридцать дней… – Ты одни только несчастья приносишь! Сперва Чимин подумал, что отец сказал это ему, и весь съежился от чувства вины, которые на этот раз было ледяным и проникало насквозь. Когда он понял, что эти слова предназначались папе, то тоже не испытал облегчения – так глубоко проник холод. Если б юный альфа не онемел от него, то сказал бы, что отец несправедлив, ведь папа столько лет приносил им счастье. Зачем же говорить так, будто этого совсем не было? – Он же и тебя бросил, – как-то упрекнул его Джихан. – На альфу променял… Хоть бы он его тоже бросил, чтобы тот узнал! Украдкой Чимин уже рассмотрел Хосока, и пожалел, что ему это удалось, ведь раньше этот человек был абстрактным «мужиком», и воображение могло изгаляться над ним, как угодно. А теперь уже никуда не денешься оттого, что у Хосока такие забавные, желтоватые волосы, и немного странные зеленые глаза, такие обычно ведьмам рисуют, и стрижка, словно у какого-нибудь певца, и улыбка, от которой тоже тянет улыбнуться. Чимин постарался не смотреть ему в глаза, чтобы новый альфа папы не проник еще глубже. Туда, где теперь никому не должно было найтись места, кроме отца и брата. Ни тому, ни другому не нужно было знать, что там, рядом с ними, еще и папа… Омега хотел остаться с ним в палате, но отец отослал его за вещами, которые Джихан уже должен был собрать. Не стесняясь бывшего мужа, он несколько раз поцеловал ладошку сына, и тот едва не расплакался от страха: значит, у него и впрямь совсем плохи дела, если папа позволил себе такое при других альфах. Двое из них были, как и он – «позвоночные», а остальные щеголяли гипсом на руках и ногах. Один из тех, кого тоже приговорили к месяцу неподвижности, все время садился на кровати, и Чону младшему было слышно, как медбрат посулил ему большущий горб. – Я не буду вставать, - ужаснувшись, шепнул Чимин отцу. – Буду лежать, даже не пошевелюсь. Только… забери меня домой! Я правда-правда буду лежать! Глаза жгло все сильнее, ведь они уже видели, как отец тоже уходит, и Чимин на целую вечность остается один на жестком щите. И уснет один, и проснется, и никто не поможет достать «утку» из-под кровати, медбратьев не докричишься, об этом соседи по палате уже предупредили. И как вообще справляться с этой дурацкой «уткой»?! Отец заговорил таким мягким голосом, от которого глаза стало жечь уже совсем нестерпимо: – Тебя же здесь лечить будут, глупыш. Доктор сказал и лазерная терапия будет, и физио, и массаж… Ну, массажиста я мог бы нанять, а остальное? Надо вылечиться, заяц, чтобы всю жизнь со спиной не мучиться. Сравни: какой-то месяц или целая жизнь? – А ты не можешь остаться со мной? – Чима шептал совсем тихо, чтобы никто в палате не услышал. – Вдруг у них есть лишние кровати? Хотя ты… Тебе работать нужно, да? А может, тогда папа? – Он не сможет, – отрезал Чонгук, потом спохватился и заговорил прежним тоном. – Ты ведь большой парень, только с малышами папам разрешают лежать вместе. Такой закон. – Дурацкий закон! Кто его придумал? – в горле кипели злые слезы, и Чимин судорожно глотал их, понимая, что отец все замечает. – Не знаю. У этого человека, наверное, не было своих детей. – Тебя сейчас уже выгонят? Они говорят: тихий час. – Не выгонят, а попросят уйти. Думаешь, тут злодеи какие-то? Вечером еще пускают, я приду. Чимин сразу оживился: – Ладно! А Джихан придет? – От него тебе тоже не удастся отдохнуть. Что тебе принести? Что-нибудь из игрушек? Пугливо скосив глаза, мальчик зашептал: – Ну что ты, пап, они же засмеют! Скажут: вот деточка, все еще в игрушечки играет! – Но ты ведь играешь! Чего тут стесняться? – Нет, не надо. Они… Они сломают все. Чонгук нашелся: – Тогда мы с тобой в «Морской бой» сыграем, когда я приду. Пойдет? Хотя отец еще был тут, Чимин уже затосковал по тому времени, когда тот вернется с листочками и карандашами, и они сразятся на равных, не волнуясь о том, что родителю нужно работать, а ему – делать уроки. Его фантазия уже рисовала отрывистыми мазками вскипающие серые волны, черный и белый глянец больших крейсеров, неустойчивую верткость шлюпок… Мальчику никогда не хотелось стать моряком, но нравилось читать о море, которого он даже не видел в живую. А вот когда лечащий врач, сухощавый и седой, больше похожий на полковника в отставке, обмолвился о том, что после выписки надо будет плавать, чтобы укреплять мышцы спины, сразу представилась настоящая, большая вода, не рассеченная пенопластовыми линиями и не скованная прямыми бортиками. А следом Чимин вспомнил, что об этом не может быть и речи, ведь это стоит «сумасшедших денег», как говорил отец. Мальчик еще размышлял над тем, что это сумасшествие, видимо, заразно, если люди, гоняющиеся за такими деньгами, тоже теряют разум… Однажды Чимин услышал, как соседи то же самое говорили о его папе, и сегодня, в тот первый момент, когда, наконец, сумел продохнуть, он всмотрелся в родное лицо со страхом. Но признаков безумия, как он себе их представлял, не было заметно. Ни блуждающего взгляда, ни отвисшей челюсти… Он был все такой же красивый, только очень испуганный и виноватый. Когда омега вернулся с целым пакетом вещей, как будто Чимин собирался вести тут светскую жизнь, Чонгук подавил естественное желание уступить ему место возле сына. Тэхён протиснулся между соседней кроватью и напрягшимися коленями альфы, и возле тумбочки присел на корточках. – Она открывается наоборот, – сказал Чимин об этой тумбочке. – И как из нее доставать? – В нашей медицине многое наоборот. В голосе отца больше не было мягкости. Он не был ни холодным, ни злым, но – неприятным, как пенопласт. Тэхён посмотрел на него снизу. – Скажи мне, прошу тебя, может, надо за что-нибудь заплатить? Разреши мне! Альфа заставил себя признаться: – За лазерную терапию надо… Если, конечно, у тебя есть с собой воны. Я потом верну, само собой. И еще… Десять сеансов массажа делают бесплатно. А если мы хотим еще десять… – Хотим! Я сейчас, – он легко поднялся и улыбнулся сыну. – Я еще вернусь! Но его пустили только на минутку – проститься, потому что тихий час был в разгаре, а взрослые, якобы, мешали детям спать, хотя Чимину сразу стало ясно, что спать никто и не собирается. Он вцепился было в горячую отцовскую руку, но тут же разжал пальцы и сурово сказал: – Ты не беспокойся, я не буду хныкать. И домой проситься больше не буду. Я отлежу сколько надо. – Ты у меня совсем взрослый парень, – серьезно отозвался отец, понизив голос. – Я знаю, что ты выдержишь. Когда родители уходили, то и дело оглядываясь, опять вместе, будто и не расставались, Чимин подумал, что они, наверное, догадываются, как у него что-то рвется и болит в груди. И оттого у них сейчас такие одинаковые, хоть и разные по цвету глаза. Мальчишке хотелось усмехнуться над тем, что вот у них опять нашлось что-то общее, но губы уже стали непослушными настолько, что он и пытаться не стал. Только сжал их поплотнее. Он вдруг обнаружил, что все в палате и в самом деле затихли. Может, потому, что грубоватый медбрат, которого все звали «лупоглазым», включив в коридоре кварц, распахнул дверь, и велел им набросить на «мордахи» полотенца. Иногда Чимин приоткрывал глаза, любуясь голубоватым светом, проникающим под ткань. И слушал, как по больничным коридорам прогуливается эхо. Оно было совсем не похоже на то, которое на днях они слушали с отцом, когда в первый раз выбрались на лыжах. Чимин увидел этот день так отчетливо, будто в память впечатался цветной снимок. И ему стало еще горше, чем было до сих пор, ведь такое уже не могло повториться. По крайней мере, не в этом году… Он весь был хрустящий и ослепительный этот день, хотя мороз был не сильным, иначе отец не взял бы его. За их домом на окраине открывались дали, от шири и глубины которых захватывало дух. И перелески – недвижные, похожие на тонкую цветную гравюру. И холмы, и золотистые по осени поля… Когда-то папа говорил: «На это можно смотреть часами…» Только у него никогда не выдавалось этих часов… Просто смотреть Чимину, пожалуй, наскучило бы, а вот пробежаться наперегонки с Джиханом по свежему, искристому снегу… Он старался изо всех сил, и у него неплохо получалось, если только они хвалили его не из жалости, как самого маленького. Но Чимин верил им, ведь он сам чувствовал, как слаженно работают руки, и лыжи не проскальзывают, отчего обычно выбиваешься из сил. На нем была легкая куртка и тоненькая спортивная шапочка, с модной «косичкой» на макушке, но все равно довольно быстро стало жарко. Еще и от радости, что они все вместе, и отец совсем не «замороженный», как сказал о нем Джихан после того, как папа… В этот день у отца весело светились глаза, и от этого Чимину хотелось смеяться и болтать глупости. Все вызывало у него восторг: и то, что березы будто обернулись фольгой, и острые гребни снежных волн, и солнечная прозрачность воздуха. Незнакомые альфы на грохочущих кусках фанеры скатывались с выстроенных природой горок, и что-то орали друг другу. А Чима испытал жаркий прилив гордости за то, что не барахтается в снегу, как маленький, а идет на лыжах вместе со взрослыми. Ведь издали Джихан выглядел совсем взрослым… Они прошли поверху крутого склона, приглядывая, где лучше спуститься. Чимин заметил, что кроны деревьев внизу похожи на паутину, сплетенную из снежной нити. Ему представился гигантский, неугомонный паук, который сновал в низине, и опутывал деревья до тех пор, пока его собственный глаз не застывал в восхищении. Мальчик рассмеялся, но на вопрос отца, только помотал головой. Небо над ними пыталось соперничать в красоте с землей, и хотя было лишено ее разноликости, все равно заставляло вдохнуть поглубже, чтобы восхищение вошло и осталось в груди светящимся комочком. Он может согреть, если опять вспомнится, что глаза у папы такого же цвета… Чимин отогнал мысль о том, что, наверное, это он следит за ними издалека, и от радости, что у них все хорошо, это небо так и сияет. А потом он помчался с горы вслед за отцом, который, правда, упал внизу, но махнул им рукой: давайте сюда! Потом выяснилось, что он пытался предупредить, что там опасно, и потому махал, но Чимин уже успел слететь вниз, задохнувшись от восторга и пронзительного страха, и провалиться в какую-то яму, и очнуться по уши в снегу. Он сразу вскочил, чтобы отец не подумал, будто ему больно или что он напуган, и радостно выкрикнул: – Ну что, поехали? – Куда поехали? – отец ткнул палкой в его сломанную лыжу. – Похоже, мы откатались. Но никто не ругал Чимина, и это было естественным продолжением такого чудного дня, в котором были еще и прихваченные морозом ягоды рябины, терпко-горьковатые, заставляющие морщиться; и сумятица звериных следов, которые они вместе пытались распутать; и эхо, отзывавшееся на их голоса… Больничное было его жалким подобием. Чимин с силой зажмурился: слушать его целый месяц… И дышать этим спертым воздухом – трое лежачих в одной палате. И не видеть своих игрушек. И все время лежать и лежать…                                                       *** Раньше он думал, что самое мучительное время суток – это ночь, когда никаким делом не отгородишься от своих страхов, сожалений, воспоминаний. Теперь выяснилось, что ни одна из проведенных в одиночестве ночей не может сравниться в невыносимой тоскливости с теми солнечными утренними часами рождественских каникул, которые с его сыном проводил Тэхён. А ему самому приходилось сидеть в лаборатории, пригвожденному к рабочему столу несокрушимыми словами «срочный заказ». Чонгук не мог позволить себе забыть, что от его головы зависят все ребята, проработавшие с ним десяток, а то и больше лет, и выжимал из нее все возможное. Но мысли о сыне, которого по утрам приходилось доверять бывшему мужу, без труда пробивали брешь в любой из его стройных теорий. Тонкая, с выступающей на запястье косточкой и длинными пальцами рука мальчика виделась ему зажатой в ладонях Тэхёна… Его губы вжимались в детскую трогательно пухлую щеку - чем потом свести этот след? Его истории, которые не дано услышать Чонгуку, оседают в памяти ребенка, едва заметно и вместе с тем навсегда меняя его… «Что я делаю? Зачем я на это пошел? – Чон ломал одну шариковую ручку за другой, и не мог с собой справиться. – Как потом его вытравить из него? Гнать надо было… По утрам мог бы дежурить Джихан… Ничего, проснулся бы, хоть и каникулы. Как, в какой момент ему удалось уломать меня?» И вспомнил: в новогоднюю ночь. Казалось безнадежным уговорить врачей пустить их в палату на ночь, и Чонгук уже готов был сдаться. Тем более, с ним не было даже старшего сына, его пригласили в компанию, и отец отпустил, даже настоял, чтобы хоть у одного из них получился праздник. Тогда и возник опять этот Хосок со своей туго набитой мошной, и все неправдоподобно быстро уладилось. Стиснув зубы, Чонгук позволил ему притащить крошечную елочку – мрачный дежурный врач позволил с условием, чтобы к утру и духу ее здесь не было. «Только ради Чимина», – убеждал себя старший альфа, но не мог отделаться от ощущения, что его, веселясь, унижают на глазах у ребенка, а он позволяет это. То, что он совсем не знает Хосока («А откуда?») стало ясно уже через полчаса. Чонгук и раньше встречал людей, которым жизненно необходимо было блистать везде, в любой компании, даже почти незнакомой, но Хосок напоминал безумный фейерверк. Установив елку, он исчез, предоставив им наряжать ее тем, что попадется под руку, и Чонгук уже с облегчением решил, что у этого альфы хватило такта избавить их от своего общества. Но не тут-то было. Не успели они с Тэхёном, не встречаясь взглядами и разговаривая только с сияющим от счастья Чимином, нарядить елочку фантиками от конфет, авторучками и флакончиками, как Хосок явился вновь. Чонгук разве что рот не раскрыл, увидев его в костюме пирата и в косматом парике, цвета хвоста гнедой лошади, поверх которого пламенела бандана. Глаз у него был перевязан черной тряпкой. – Здоро́во, салаги! – прорычал он не своим голосом, и мальчишки, как детсадовцы, завизжали от восторга. Хосок грозно прикрикнул: – Цыц! Отставить писк! Я набираю команду морских волков, а не новорожденных кутят. Кто не сачканет отправиться со мной за настоящими новогодними сокровищами? «Ходячие» тотчас вскочили с коек, и Чонгук успел заметить, как на лице сына, похожая на театр теней, разыгралась драма отчаяния. Но в этот момент пират рявкнул: – Лежать! Тот, кто оторвет задницу от своей кровати, отправляется на берег. И держитесь покрепче! Чонгуку пришлось отвернуться, чтобы не видеть, как счастливо прыснул его сын на «неприличном» слове... Как просияли Тэхёновы глаза: «Ты видишь? Ты понял? Как можно не влюбиться в него?!» «Да ведь мы сами придумывали такие же корабли! Мы с тобой, – ему захотелось тряхнуть его хорошенько, чтобы очнулся. – И сокровища у нас были не хуже, чем у него. И мы были счастливы… Наверное, мы просто слишком привыкли к своему счастью». Он ничего не сказал омеге, успев понять, что тот попросту не расслышит, ведь Тэхён верил в те волны, что расходились от пиратского корвета, а они так шумели… Теребя елку, Чонгук прислушивался к тому, как ребята громким шепотом (так приказал пират!) то разгадывают ребусы, накаляканые им на листочках, то распевают морские песни. Когда они ломали голову, вспоминая, как же настоящие моряки называют кухню и туалет, Чон все вспомнил первым, но не стал вступать в игру Хосока. Тот раз или два взглянул на него вопросительно, и все же трогать не стал. – Он ведь телевизионщик, - сказал Тэхён вполголоса, пытаясь поддержать бывшего мужа. Но эта его попытка рационально объяснить происхождение волшебства только вызвала у него раздражение. – Меня это не интересует, - огрызнулся Чонгук, и вспомнил, что произносил эти слова всякий раз, когда разговор заходил о Хосоке. Из этого как бы само собой выходило, что Хосок интересует его болезненно, нестерпимо. Ведь нужно же было понять, какой мир перетянул Тэ… Труднее всего было принять тот огонек, похожий на язычок свечи, который светился в Чиминовых глазах. Следовало бы радоваться, что в сыне снова зажегся праздник, который обычно возникал и без привязки к датам, только в последнее время все реже. Но Чонгуку не удавалось смириться с тем, что не он устроил все это. Конечно, он был оглушен всем случившимся сегодня, и вряд ли в душе мальчика может вызреть тот же упрек, но разве трудно было соорудить пиратский костюм и нарисовать морскую карту? Во всем этом не было ничего нового… Почему же он не додумался до этого? «Может, он тоже ждал, что я подарю ему праздник? Все ждал и ждал… И понял, что может не дождаться… А тут подвернулся Ходячий Праздник!» – все в Чонгуке сжималось все сильнее от мысли, что и Чимин сейчас сравнивает, пока подсознательно, только где уверенность, что детская привязанность перевесит? Ему не нравилось, что он думает лишь о привязанности, будто отсутствие Тэхёна обескровило само понятие любви. Он твердил про себя, что сыновья сами выбрали его, а это что-нибудь да значит! Если только… Если это был не обычный детский страх перед неведомым отчимом. Вот теперь, когда Чима увидел этого самого отчима своими глазами… Что теперь? Сокровища были найдены и поделены поровну. Заваленный целой горой конфет и шоколадными яйцами с сюрпризами внутри, Чимин выглядел умиротворенным и полностью принявшим свое положение, в котором тоже, как выяснилось, есть плюсы. Чонгуку тотчас увиделось, как десять лет назад, они с Тэ подложили в кроватку спящему сыну подарок от Деда Мороза. А утром их разбудило таинственное шуршание. На цыпочках они подобрались к детской и заглянули – одна голова в самом верху, другая чуть ниже. Чимин сидел с полным ртом, весь облепленный фантиками, а в пушистых волосах у него залипла ириска. Они хохотали так, что сразу поверилось: год пройдет замечательно! И так прошли все года, вплоть до этого, уже уходящего... Когда Хосок, переодевшись, вернулся, Чонгук заставил себя сказать: – Спасибо. Было очень весело. – Только не вам, – быстро ответил тот и улыбнулся, давая понять, что не обижается. – Мне как-то не до игр сейчас… – Почему? – с жестоким простодушием ребенка удивился Хосок. – То, что случилось, уже случилось! Теперь надо, чтоб Чимин продержался. С тоски он быстрее не поправится. Чонгук холодно посоветовал: – Не надо учить меня, как обращаться с детьми. У вас есть свои? Вспомнилось, что ему уже говорили об этом, но Чон не стал забирать вопрос. Скосив глаза на Тэхена, уже устроившегося рядом с жующим сыном, Хосок шепнул: – Вроде бы нет. – Сейчас модно говорить: как бы. Как бы нет детей, так чего о них думать? – Может, мне уйти? – спокойно предложил Хосок. – Я уже выложил все, что придумал. Если мое присутствие вас так бесит, как мне кажется… Я и в машине могу новогоднюю ночь провести. Легко! У меня есть радио и сигареты, это не мало, правда? – Да вы – оптимист. – Точно! Это плохо? – он склонил голову, и светлые волосы образовали завесу. – Мне нравится жить. Это весело. И увлекательно. Чонгуку уже стал надоедать этот разговор. – Возможно, – произнес он отрывисто. – В вашем мире. – В каком это - моем? Мир един. И достаточно прост, если не усложнять его. В нем все принадлежит каждому, нужно только не бояться взять это. «Философия фашизма», - подумал Чонгук, но не сказал этого, не желая довести дело до драки. Тэ и так уже оглядывался на них с беспокойством, и он все время пытался закончить этот глупый спор, но почему-то продолжал его. – Этот мир можно моделировать, – не унимался Хо. Ему, видно, нравилась эта тема. – Пелевин прав, когда говорит, что делает в романе хороший финал, чтобы привнести в жизнь позитив. Чонгук не заметил, как его лоб пошел складками: – Мир моделируется Пелевиным?! –Да любым из нас, если в нем достаточно энергии! Я, между прочим, по специальности организатор досуга… –Тоже один курс? – Нет, все! – Хосок беззлобно рассмеялся. – По большому счету, это очень точное название. Я и сейчас организую досуг, только на другом уровне. – Телевизионный уровень, конечно, кажется вам более высоким? – А то нет! Телевидение сейчас единственное, что интересует абсолютно всех. Одних - ток-шоу уровня амеб, других – канал «Культура». Но все это телевидение! В провинции оно вообще – монополист интересов. Здесь не читают в транспорте, и дома, по-моему, тоже. И в кино не ходят, потому что мороз собачий большую часть года. А у себя на диване – совсем другое дело! Я не говорю, что это хорошо, - вскинув руки, предупредил Хосок. – Но так обстоят дела. И благодаря этому я могу войти в дом к любому. К каждому. Легко! Тэхёна ввести. Ну, не все, конечно, смотрят региональное телевидение, это я преувеличил, но все-таки… Чонгук сказал уже устало: – Я почти не смотрю телевизор. Только если берем кассеты на прокат. Неплохие фильмы встречаются. У него возникло неприятное ощущение, будто он – ребенок, разговаривающий со взрослым человеком, занимающимся важным делом. А он пытается выдать себя за большого, и потому говорит серьезным тоном, и делает умное лицо. Но вся его хитрость шита белыми нитками… Не услышав его, Хосок озабоченно проговорил: – Надо принести Чимину маленький телевизор. А то ведь тут одуреешь от скуки. – Не надо! – резко сказал Чонгук. – Почему? Ночной канал им не разрешат смотреть. Вы же сами видели, здесь просто копы, а не медбратья! – Не в этом дело, – Чон лихорадочно соображал: «А в чем? В чем?» И нашелся: – Ребята начнут лезть, переключать каналы, а Чима очень переживает за чужие вещи. Он только изведется с вашим телевизором. Но Хосок и не думал сдаваться: – Тогда, может, перевести его в одноместную палату? Здесь есть такие? Чонгук сказал наобум: – Нет. А если б и была… Тут хоть есть «ходячие», если что медбрата позовут, а там ему и не поможет никто. Тогда Чонгук даже не подозревал о том, чем сын поделился через пару дней. – Я посплю, пока ты здесь, ладно? – попросил Чимин, тараща осоловелые глаза. – А то я жду-жду, пока все уснут, и никак не высыпаюсь. –А зачем ждешь? – не понял Чонгук. Сын посмотрел на него с упреком: – Ну, пап… Знаешь, тут как: кто первым уснет, тому по губам водят... Ну, понимаешь чем! Его так и бросило в жар: – Кто? Да я его кастрирую паршивца! – Да все, – со смиренным безразличием отозвался Чимин. – Кто угодно может. Даже из других палат заходят. Ты же всех не кастрируешь… «Какие-то тюремные порядки! – сын уже тихо дремал, а он все еще не мог успокоиться и с отвращением вглядывался в лица. – Откуда они родом – эти дети? В новогоднюю ночь играли, и все были просто детьми, а потом… Мои мальчишки и не сталкивались с таким. Для Чимина этот месяц – испытание по всем статьям». Он смотрел на младенческое во сне лицо своего маленького альфы, которому за что-то было послано это время страданий. Его нельзя было сократить, чтоб избежать хотя бы части испытаний, нужно было все изведать сполна. И его сын уже был готов к этому: «Пап, я настроился на месяц. Я выдержу!» У Чонгука то и дело спазмом перехватывало дыхание: «Родной ты мой! Как хорошо все было накануне того дня… Зачем ты так обрадовался ему, мой не помнящий зла детенок? Разве тебе не хватало тепла? Разве мы не играли по вечерам в шахматы и не катались на лыжах? Ведь все было здорово, просто здорово! А ты, только услышав о нём, возликовал так, что почувствовал за спиной крылья. Он заставил тебя поверить в эту иллюзию и опять обманул. Ты рухнул вниз, как Икар… Получается, тебе еще повезло в сравнении с ним. Но как оно мрачно – это везение…»