Темное эхо

Его жизнь стала словно казённой: гостиница – больница. Своего дома не было. Сны возвращали Тэхёна в ту квартиру, где он жил со своей семьёй, а не в их с Хосоком дом. Хотя он был красивым, тёплым, весь в деревянных прожилках, отчего казалось, что он живой и эти прожилки – его сосуды, просвечивающие сквозь кожу. Тонкую, как у ребёнка. Он тосковал: этот дом действительно мог стать живым, если б в нём появились дети. Его дети. Хосок о ребёнке даже не заговаривал, и омега стал подозревать, что тот отчасти разделяет всеобщее заблуждение насчет его маниокальной страсти к карьере. Убедить его в обратном Тэхён не торопился. Он боялся напугать альфу до смерти той силой любви к нему, о которой знал только омега. Эти чувства тоже были замешаны на страхе. Клейкими нитями он опутывал то, что росло в Тэ, и мешал вырваться на свет, полностью затопив его той нежносстью, от которой временами становилось трудно дышать. Испуг родился в первую же минуту их встречи, как тень от той неожиданной улыбки Хосока: а если он подойдёт, о чём говорить? Тэхён считался на своём телевидении лучшим интервьюером, но до сих пор ему приходилось вызывать на разговор людей, которые не были для него жизненно важны. С Хосоком они ещё не познакомились, а омега уже боялся, что не удержит его, если нить беседы окажется ненадёжной, не заинтересует тем, каким он являлся. Даже то, что Хосок остался тогда рядом на весь день, не убедило его в симпатии со сторы альфы. Сначала Хо с необъяснимой робостью, хотя командовал всеми, поглядывал на него исподлобья , но не заговаривал. Потом, кивнув на экран, отрывисто спросил: «Как вам?» Тэ ответил. Они вместе отсматривали программы, вместе обедали, обсуждали и спорили, но каждую секунду Тэхён ждал, что сечас альфа скажет со свойственной ему лёгкостью: «Ну, мне пора! Приятно было познакомиться». Теперь выдавались минуты, когда он жалел, что Хосок так тогда не поступил. В тот день у омеги ещё хватило бы сил расстаться с ним. Хосок смешил его. В памяти сохранилось, что он смеялся сутки напролет, даже оказавшись с этим альфой в постели, чего никак от себя не ожидал. Наверное, это была в большей степени истерика, слишком уж напряжены были нервы – до боли, и в каждом звенело паническое: «Что я делаю?! Зачем мне это?» Это действительно было ни к чему. Еще накануне Тэхён был убеждён, что совершенно, непозволительно счастлив. А то, что это счастье стало привычным, будничным, так тут ничего не поделаешь. Так всегда и у всех. И все-таки именно это было счастьем – ощущение гармонии. Не холодной и правильной, выстроенной разумом, а теплой, изменчивой («Иногда же ссорились!»), созданной душевной энергией всех четверых. С Хосоком ничего этого не было. Один только страх. Почти животный ужас, что он исчезнет из его жизни. Может, еще и предчувствуя его, Тэ так сопротивлялся. Он увиливал от встреч, просил альфу не приходить (но для Хосока в любом телецентре были открыты двери!), и двадцать раз на дню сообщал о своем возрасте и двоих сыновьях. Он не давал приручить себя, но это случилось. И первый мгновенный страх вошел в кровь, стал частью его существа, уже не самостоятельного, зависимого. Совсем недавно Тэхёну показалось бы надуманным то, что сейчас творилось с его сердцем. Как это оно может разрываться? А в те дни приходилось стискивать зубы, чтоб не застонать, настолько было невмоготу. Но еще нестерпимей мучило то, что он мог лишиться своих детей. Мужу пришлось наплести что-то на счет грандиозного будущего, которое Хо мог ему обеспечить. Это Чонгуку легче было перенести, и успокоиться в презрении к нему. Следом омега провёл себя через Чистилище – объяснение с сыновьями, и понял, что счастья уже не будет, никакого счастья, ведь для этого необходимо забыть их глаза в тот момент. Как их можно забыть? Он почти ненавидел Хосока, когда остановился на пороге своей квартиры, опустив тяжелую спортивную сумку. Его неподдельно трясло: «Куда я ухожу? Я с ума сошёл!» И это действительно походило на безумие, на одержимость человеком, не пожалевшим его жизни. Зачем он понадобился ему?! Сыновья не вышли проститься с ним. Дверь закрыл Чогук, и резкий щелчок был как выстрел, который невозможно забрать назад. Он никогда ему не откроет… Тэхён помнил, как сел в машину, стоявшую у подъезда, посмотрел на Хосока и не почувствовал ничего. Рядом сидел чужой, ничего не значащий для него человек. Был момент, когда он хотел его так, что готов был бежать за его джипом, не разбирающим дорог, но вот Хосок стал принадлежать ему, по крайней мере, уверял, что принадлежит душой и телом, а в его собственной душе ничего на это не отзывалось. Его взгляд остекленел, и Тэ сам ощутил это. Отстранено родилось и угасло удивление: «Почему только альф обвиняют в том, что они охладевают, добившись своего? Вот же оно…» Почему он все же уехал с ним тогда, хотя ничто не предвещало того, что теплая мука любви снова оживет? Наверное, просто было стыдно вернуться, посмотреть в те глаза, в которых уже навсегда осталось непрощение. Он и теперь различал его во взгляде Гука… — Мне придется уехать, — сказал Хосок, когда будильник вырвал Тэхёна из своего дома и забросил в гостиницу. – Хотя бы на день. У меня вечером встреча, ты же помнишь? Омега не помнил, потому что вместе с позвонками Чимина сплющились и раствоились из памяти все дела, помимо тех, что касались здоровья сына. Тем не менее он моментально кивнул. — Конечно, поезжай. Тебе ведь не обязательно находиться здесь постоянно. — Ты… — начал Хосок и запнулся. Нужно было приготовиться, чтобы спросить о том, о чем они даже не заговаривали. – Ты планируешь… хочешь остаться здесь до его выписки? Изумление сделало синие глаза Тэхёна холодными. Небо даже зимой выглядит теплее. — А как же иначе? – тихо спросил он. Сев на постели, Хо растопыренными пальцами зачесал назад свалявшиеся волосы. — Я так и думал, — он постарался, чтобы это не прозвучало укором. – Я вернусь завтра же и буду с тобой. — Это совсем не обязательно, — повторил Тэ. — Ты не хочешь этого, что ли?! – теперь уже он сам был обижен. Омега улыбнулся и погладил его руку. — Хочу, конечно. Только… — Их бесит мое присутствие? — Не бесит… Но Джихан очень нервничает, когда встречает тебя в больнице. — Чонгук еще больше. Все, я понял! У Тэхёна опять закровоточило внутри: «Что я делаю? У меня хватит сил уходить от Чимина, если Хосока не будет рядом? Я и не знал раньше, что самое мучительное – уходить. Весь этот год – один сплошной уход». — Разве тебе не спокойней, если я верчусь где-то рядом? — Спокойней? О чем ты? Ты — мой беспокой. — Ах, вот как? Ладно, я уеду. Легко! «Страх потерять его, и страх стать обузой – который, в конце концов, победит? Дело не в семи годах разницы… Он – свободный человек. По сути своей, свободный. Как он поведет себя, если почувствует холодок оков?» Контрастный душ заставил вскипеть его кровь, и Тэхёна было уже не удержать. Он выскочил из ванной босиком и начал собираться так поспешно, что это ошеломило даже Хосока. Он ухватил его на лету: — Ты куда, безумная комета? Я могу пристроиться у тебя на хвосте. — Уже половина девятого, — выпалил Тэ и умоляюще улыбнулся. – Отпусти. Мы еще должны перекусить. И купить свежих фруктов. — У него уже скоро понос начнется от твоих фруктов! — Ну, что-нибудь. Расстегнув сумку, Хосок извлек толстую книгу: — Смотри! Тут всякие головоломки, кроссворды… Это ему на неделю, как минимум. — Ой, молодец! Это он любит, — его внезапно прошило: «А что, если уже не любит? То, что случилось… То, что я сделал с ними, могло все в них перевернуть. Разве я знаю наверняка - какой он теперь?» Поспешно отогнав новый страх, Тэхён спросил как бы вскользь: — Ты не заглянешь к нему? — Лучше уж я сразу поеду, — хмуро отозвался Хосок. – Если я опять напорюсь на твоего Джихана, он уложит меня на соседнюю койку. — Хани может злиться. Грубить может. Но зла он не причинит. Когда голос у Тэхёна становился таким ровным, это значило, что внутри клокочет ярость. Её серая пена оседала на щеках, они бледнели, и втягивались. Хосок успел узнать это. На телевидении, где омега правил всего три месяца, все подчинялись этому тону беспрекословно. За ним следовало уже увольнение… Альфа отступил: — Да я просто треплюсь, не бери в голову! Я сам знаю, что Джихан – отличный парень. — Что значит – отличный? Человек не может быть отличным. Это значило бы, что он – плоский, картонный. А в каждом из нас столько всего… И в моих детях тоже, я не слепой, — помолчав, он улыбнулся. – Но хорошего все же больше. «Мне нравится, когда он поучает меня или нет? – Хосок пытался думать об этом между болтовней за завтраком, и потом в машине, подвозя Тэхёна до больницы. – Он даже не пытается делать вид, будто этих семи лет нету между нами. Он внутренне чувствует себя более зрелым, и хочет, чтобы я знал об этом. Чтобы я все знал о нём. Так и должно быть. Никакого лицемерия, игры, если это – настоящее. Иллюзион – это только работа…» Остановившись у высокого крыльца, увешанного тонкой бахромой сосулек, Хосок попросил: — Передай Чимину привет. Зачем тут столько ступенек? Здесь ведь и травмпункт тоже. Как сюда забраться со сломанной ногой? — Строителей это заботило меньше всего, пандус есть, и то слава Богу! — рассеянно отозвался Тэ, и без видимой связи добавил: – Чиме потом полгода нельзя будет сидеть. — Я знаю, — удивленно отозвался Хосок. Ему стало нехорошо: может, по-настоящему, омега и не замечал, что он все эти дни был рядом? Ему не хотелось близости, это понятно, Хо и не настаивал, но разве его присутствие никак не ощущалось? Тэхён пробормотал, явно рассуждая вслух: — Придется переводить его на домашнее обучение, — и вдруг резко повернулся к Хосоку. – Я должен остаться здесь на эти полгода. Альфа ужаснулся: — Ты с ума сошёл! — Если считаешь нужным взять другого директора дело твое. — Да при чем тут это?! И это, конечно, тоже, ты ведь не можешь руководить по телефону... А я-то как? — Ты ведь здоров, — напомнил Тэхён и улыбнулся одним ртом. Хосока ужаснула эта улыбка. Так бросают огрызок бродячей собаке, чтобы отвязалась. Услышав свой дрожащий голос, альфа ужаснулся еще больше: — Для тебя это пустяк, что ли, расстаться на полгода? Пустячок такой, да? Может, я вообще ничего для тебя не значу? И все эти сплетники правы? — Правы? В чем? Он пробормотал, уже пожалев о том, что говорит: — В том, что тебя волнует только твоя собственная значимость… Ничуть не изменившись в лице, Тэ вдруг сказал: — Знаешь, а Чима говорит, что ты – ничего. И Хосок сразу смутился от удовольствия, будто от этого ребенка еще зависело что-то. Будто не его желания они растоптали полгода назад… — Правда? Когда он это сказал? — Еще в новогоднюю ночь. — И ты молчал?! Тэхён пожал плечами: — Забыл как-то… Вернее, я думал, что уже сказал тебе. Столько всего… На самом деле, он не забывал этого. Конечно, не думал об этих словах сына постоянно, и все же где-то у сердца, не утихая, тепло копошилось знание о том, что малыш понял его. Не одобрил, но понял. Разве он мог одобрить? Так не бывает. Хосок спросил напрямик: — Ты решил держать меня на коротком поводке? — Что-о? Глупости какие… Почему ты… — Нет, это ты скажи: почему? – взметнувшаяся обида жаром прилила к щекам, и заставила его стукнуть ладонью по рулю. – Почему ты мне сразу не передал слова Чимина? Ты что, не понимаешь, как для меня это важно? А ты припрятал их, как леденец, чтобы сунуть, когда я совсем раскисну! Что происходит? Я понимаю, это катастрофа – то, что случилось с Чимином… Но почему она так отразилась на нас с тобой? — Потому что это я виноват в том, что с ним сейчас, — Тэхён смотрел на него огромными, ледяными глазами, и голос его становился все ниже. – Ты не обязан отвечать за то, что творится в душе у моих детей. А я знал, что с ними будет… Что это в любом случае, будет катастрофой. И упал он тоже из-за меня… Джихан так и сказал! Чувствуя свою неубедительность, Хосок все же проговорил: — Это он от беспомощности. Надо же свалить на кого-то! Так легче. — Но если б я не появился так внезапно… Если б я вообще не уезжал… Откинув голову, альфа сосредоточенно вгляделся в лобовое стекло. Робкая снежинка медленно опустилась на прозрачную, но чужеродную гладь. За ней другая… — Я так и думал, — сказал он. — Рано или поздно ты должен был пожалеть. Слишком большая жертва ради меня одного. Тэ сердито прервал: — Я вовсе не жалею. Не накручивай еще и того, чего и в помине нет! Но я чувствую себя кругом виноватым. Думаешь, легко с этим? — Ты несчастлив? – Хосок опустил глаза, чтобы не выдать себя, когда прозвучит уже известный ему ответ. И омега подтвердил: — Я не чувствую себя счастливым, это правда. Нужно лишиться сердца, чтобы в такой ситуации, как у нас, испытать счастье. — Ого! Какой пафос… Чем же тогда чувствовать счастье, если лишить себя сердца? «Чем? Чем?» – бессмысленно повторял Тэхён про себя, уже простившись с Хосоком, которому так и не ответил, и поднимаясь по бесконечной, крутой лестнице на четвертый этаж. Эта лестница была последней преградой, не дающей увидеть сына, и хотелось проскочить ее на одном вдохе, но каждый раз она давалась Тэхёну с таким трудом, что тряслись ноги. Он успел подумать: «Можно ли вообще чувствовать то, чего не бывает? Это даже менее вероятно, чем ощущать ампутированную ногу… Она, по крайней мере, была. Мозг помнит о ней. А счастье, если и было, то никак не с Хосоком. Даже помнить не о чем. Ради чего же я ушёл к нему?» Тяжело дыша, он остановился у стеклянной двери в первую палату, и с тоской посмотрел на своего маленького альфу. Он не выглядел расплющенным горем, даже больным не казался. Чимин лежал на спине, закинув босую ногу на другую, согнутую в колене, и играл в «Тетрис». Голая, длинненькая ступня то покачивалась, то дергалась, в зависимости оттого, что происходило на экранчике с замысловатыми фигурками. Тэхён улыбнулся этой ступне: он губами помнил ее пухлость в младенчестве и подвижную упругость пальчиков-"грибочков". Ему пришло в голову, что этот ребенок, которым Чимин был десять лет назад, тоже в свое время ушел от него, хотя он любил его неистово. Но это не стало трагедией. Люди расстаются, чтобы открыть для себя других людей и другие чувства.                                                       *** Кажется, он сказал себе: «Этот омега будет моим» сразу, как только увидел его. И получил его, как всегда в последние годы получал то, чего желал по-настоящему. Другого Хосок и представить не мог. С недавнего времени, которое, правда, почти вытеснило пропитанное бедностью прошлое из его памяти, он относил себя к тем исключительным людям, которым все удается. Сегодня Тэхён заставил его усомниться в этом. Почему он стал так необходим ему? Он был умнее. Он был старше. Он был красивее. Он был счастливее. Словом, Тэ превосходил его во всем. Хосок просто не мог позволить ему пройти мимо него… Без него этот город, родной для омеги, был просто скопищем по-зимнему слепых домов, медленных автобусов, новеньких урн для мусора. Хосок никого не знал здесь, кроме семьи Чон, частью которой фактически оставался и Тэхён, как бы все в нем не бунтовало против этого. И Тэ цеплялся за свою семью, альфа вынужден был признать это, иначе почему разговора о разводе даже не возникало? Он мог бы сказать: «Все или ничего». Мог бы, если б не боялся, что он выберет «ничего», и тотчас исчезнет, освобожденный его непомерной требовательностью от негласных обязательств любви. А вместе с ним исчезнут и не узнанное раньше тепло утренних поцелуев, и звонки без повода: «Привет? Как жизнь?», и запах мороза от его щеки, когда он садится в машину… Все эти мелочи были похожи на елочные игрушки, которые и создают ощущение праздника, хотя ель и сама по себе хороша. Хосок, до сих пор боготворивший импрессионистов, внезапно понял, что портрет Тэхёна не доверил бы писать ни одному из них, ведь в нём важны были все детали. От невозможно прекрасной формы коротко остриженной головы, как бы облепленной черными волосами, до коротких по нынешним меркам ногтей. Все противоестественное отторгалось омегой, как невозможное. Поняв это, Хосок понял и то, почему он решился уйти к нему, хотя знал, знал, как опустошит его эта беда – о счастье и речи не было... Но оставаться с человеком, которого не любишь, было для него противоестественно. И растить детей в атмосфере притворства – тоже. Это казалось Тэхёну преступлением перед детством, которое инстинктивно чурается всякой фальши. «Джихан ненавидит меня сейчас, — у него бессильно клонилась шея, когда он говорил о старшем сыне. Подбитая птица. – Но если б я остался с ними, и продолжал встречаться с тобой, а он случайно узнал бы, то возненавидел бы меня еще больше. Надеюсь, что больше – есть куда…» В этом признании для Хосока таилось облегчение: он и мысли не допускает, что мог бы отказаться от него совсем. Ни тогда, ни сейчас. И вот теперь он уезжал, а Тэ оставался с сыном. В этом не было ничего неправильного, только так он и мог поступить. Может быть, альфа и сам решил бы точно также, будь Чимин его малышом… Но Хосока начинало корежить, как подожженную бумагу, когда он только думал о тех шести месяцах, которые им предстояло провести на расстоянии трехсот километров. Этот срок в два раза превышал тот, что составлял их настоящую жизнь, и казался гигантским, не подвластным пониманию. Хо не представлял, чем можно заполнить эти полгода, хотя до встречи с Тэхёном полагал, что устроил себе жизнь насыщенную и нескучную. Сейчас он видел впереди только бесконечные скитания между тем городом, где жили они с Тэ, и этим – совсем чужим ему. Улицы его оживали только, если воспоминания его возлюбленного высвечивали их по-особому: «Слушай, а здесь мы с ребятами…» Все это были забавные, но простенькие истории, у каждого навалом таких, и все же Хосок заслушивался каждой. Их живая нить вела вглубь прошлого Тэхёна, туда, где его не было, да и Чонгука не было, что представлялось особенно приятным. Ему нравилось рассматривать фотографии, на которых растрепанный школьник семидесятых то хохотал во весь рот, не замечая того, что выскочил на мороз в одной форме, то взмахивал ракеткой, а волан летел к нему крошечным межпланетным кораблем. Хосок отчетливо слышал звук тугого удара о сетку, и сценка продолжалась в его воображении: смазал, по-детски чертыхнулся, закатал рукава, тряхнул пушистыми волосами… Когда они стали гладкими, от чего? Там, внутри снимков, под тонюсенькой пленкой глянца, пахло теплыми соснами, принявшими солнечную пыльцу. Верхняя треть ствола была окрашена ею, и это всегда так нравилось Хосоку, что в детстве (чуть отставшем от детства омеги – Тэ был резвее…) он думал: волшебная палочка должна выглядеть, как ствол маленькой сосны, подсвеченной солнцем. Чудо произошло с ним безо всякой волшебной палочки, когда отец, которого Хосок привык считать обычным инженером-нефтяником, как-то без перехода стал одним из совладельцев компании. С папой альфы он давно был в разводе, но почему-то так и не женился, не обзавелся другими наследниками, и охотно поделился с единственным. Чаще Хосок раздумывал не над тем, почему нет этих других, а пытался понять, что же развело его родителей, так и оставшихся одинокими, невеселыми людьми. И только встретив Тэхёна, понял, что эта особенность его сердца – наполниться раз и, как ему казалось, навсегда, передалась от обоих родителей, а значит, усилилась вдвойне. Следовало выехать на трассу, ведущую за город, но Хосок свернул к старому мосту, о котором Тэ рассказывал со слов родителей, что в конце шестидесятых он дал трещину от мороза, и люди ходили по льду с одного берега на другой. Он сам родился на правом, Чонгук же увез его на левый, и Тэхён, немного смущаясь этого, говорил, что так и не прижился на другом берегу. За двадцать лет не прижился. Ну, или почти двадцать… Он сердился на себя и смеялся: «Какие-то кошачьи повадки! Я так привыкаю к месту, что не сгонишь. Только если сам захочу…» Хосоку не давало покоя: «Что он скажет еще через двадцать лет? Я лишил его не просто берега, а целого города. Десятков людей, которым он мог улыбнуться и без церемоний сказать: «Привет» Не говоря уже о …» Машина пошла вверх, будто по дну огромного оврага с крутыми высокими стенами. Тэхён так волновался, когда неделю назад они этой же дорогой пытались вернуться в его прошлое, что Хосоку стало смешно смотреть на него. В себе он не находил щемящей тяги к городку, где родился. И когда папа увёз его сначала в Пусан, где жил его брат, потом в Сеул – ни к кому, в неизвестность, он воспринял эти перемены, не протестуя и не сожалея. Хоть и радости тоже не было, ведь папа очень нервничал, собирая вещи, и кричал, именно его обвиняя во всем, в чем – Хосок тогда и понятия не имел. Трамвайная линия пунктирными, солнечными вспышками указывала путь, альфа то и дело косился на нее, вспоминая, как Тэ рассказывал, что они ходили по этой линии на речку, и, может быть, вон та черная шпала где-то в глубинах прочной, деревянной памяти хранила след того омеги, с пушистой головой, который временами становился особенно заметен. Все эти измышления были надуманны и сентиментальны, но самого себя Хосок не стыдился, а делиться ими не собирался ни с кем. Мысль о ком-то, от кого следует таиться, казалось, только скользнула, но в ту же секунду материализовалась: он увидел Джихана, откровенно мерзнущего на остановке. Парень возник так неожиданно, что Хосок не успел среагировать, и пролетел мимо. Притормозив, он развернулся, ведь младший намеревался ехать в обратном направлении. — Эй, привет! Садись. От неожиданности Джихан узнал машину не сразу, потом, наклонившись, заглянул в распахнутую дверцу: — Это вы? — Садись,— нетерпеливо позвал Хосок. С улицы тянуло таким холодом, что даже самый упрямый мальчишка не смог бы отказаться. Зима вымораживает гордость, этот закон старший вынес из своего детства. — Ну, ладно, — парень забрался в машину, не забыв придать лицу независимый вид, но в тепле по-детски влажно втянул носом. Хосок улыбнулся, не глядя на него: — Тебе домой? Ты как здесь оказался? — Я у дедушки ночевал, — Джихан заметно смутился, сказав так, ему показалось, что это прозвучало как-то по- детсадовски. И пренебрежительно добавил: — Надо же кому-то его проведать. Чимин не может. «Тэ не познакомил меня с папой?!» – это ударило так, что Хосок едва не выпустил руль. Через несколько секунд отпустило, и он додумался спросить: — А этот дедушка… Чей он папа? — Отца, конечно, — сквозь зубы отозвался Джихан, откровенно не расположенный к беседе. – Папин же в Тэгу. И все тут же сложилось в картинку настолько ясную, что было непонятно, как Хосок мог забыть переживания омеги о том, что родители переехали поближе к его младшему брату, чтобы помогать его семье, пока он в плаванье. «Надо будет свозить его к ним, — сделал он зарубку в памяти. – Вот это будет подарок!» Но тут же вспомнилось про полгода отсрочки от всего, полгода тоски, от которой нельзя было отказаться, чтобы не разочаровать Тэ. Ему-то и в голову не пришло бы отказаться от этого ради него. Хотя, подумалось ему, раз уж отказался от них один раз… — Он вам ничего о нас не рассказывал? Хосок не понял, чего больше было в голосе мальчика: злорадства или отчаяния? Если Тэхён не делился чем-то, значит, хотел оставить это себе. Или не вспоминал потому, что это больше не имело для него значения? — Рассказывал, — возразил Хосок, так и не поняв: обидит этим Джихана или обрадует. –Но я ведь сам не видел твоих дедушек, они для меня… несколько абстрактны, понимаешь? Поэтому я в них путаюсь. Если тебе перескажут… — он сделал скидку на возраст, - «Ромео и Джульету», разве ты запомнишь, кто из них Монтеки, а кто Капулетти? — «Ромео и Джульту» я еще классе в шестом прочитал, — губы у юного альфы отогрелись еще не настолько, чтобы выразить презрение полноценно, как ему хотелось. — Я промахнулся. А что читают в шестнадцать лет? — «Камасутру». — Вредоносная книга! – Хосок раскатисто рыкнул и с опаской подумал, что переигрывает. – Душит собственную фантазию на корню. Джихана слегка перекосило: — Только не вздумайте делиться со мной своим опытом! А то опять сейчас скажете: легко! Ненавижу это словечко, теперь все так говорят. — Это защитное слово. На самом деле всем сейчас чертовски трудно. — Вам, что ли, трудно? — А я что, киборг какой-то? Презрение на лице юноши, наконец, вырисовалось во всех деталях. Его реплику Хосок услышал еще до того, как отогревшиеся губы шевельнулись. И предупредил ее: — Только о моих деньгах не говори. Джихан подавился смешком: — Больная тема, что ли? — Скучная. Они есть пока, спасибо папочке… И Бог с ними! — Жить-то с ними не скучно. — С ними свободней. Если проголодаешься, заезжаешь туда, что оказывается ближе, а не ищешь забегаловку подешевле. Ты, кстати, есть хочешь? Парень бесстрастно заметил: — У вас, похоже, дедушки не было. Он голодным не выпустит. — А я хочу, — вздохнул Хо. – У вас рядом с домом найдется какая-нибудь забегаловка? — Пиццерия есть, — буркнул Джихан и отвернулся к окну. «А хочется в «Пиццерию», аж сил нет!» — Хосок куснул губу, чтобы не усмехнуться, и небрежно предложил: — Пойдем? — С вами? Повернувшись, Джихан смерил его взглядом: — Да я б и в машину к вам не сел, если б хоть чуть-чуть теплее было! — Спасибо на добром слове! Ты любезен, как всегда… Да ладно, я не настаиваю. Мне и без компании кусок в горло полезет. Легко! — Хосок широко зевнул, а сам подумал, что проиграл этот раунд. Из-за этой чертовой пиццы, которую Джихан никак не мог принять, он наверняка возненавидит его еще больше. Прижавшись к дверце, младший вдруг выкрикнул: — Знаете что! Вы сделали из него шлюху! Он был нормальным. И с отцом у них все было нормально. Зачем вы влезли? Незамужних мало, что ли? «Если врезать ему за «шлюху», он этого не забудет. И найдет способ сообщить Тэ», — Хосок заставил себя загнать ярость внутрь, как сглатывают подступившую тошноту. И отозвался без видимого раздражения: — Никогда не хотел прослыть «нормальным». Разве это не скучно? Твой папа тоже не был нормальным. Это почти то же, что быть заурядным. — Нет! — Да. Ты сам ненормальный. Хотя бы потому, что так сражаешься за свою семью. «Черт бы тебя побрал!» – добавил он про себя. Что-то изменилось во взгляде Джихана. Что-то дрогнуло: то ли зародилась улыбка, то ли раскалилась ярость. Это тайное движение, исчезло сразу, но Хосок успел заметить его. Вот только значения не понял… — А вы-то что здесь делали? – помолчав, спросил парень. Подозрительность сделала его голос неприятно скрипучим. Казалось, что на соседнем сиденье старик-попутчик сетует на жизнь. Такой голос в новогоднюю ночь был у Чонгука. Это было смешно. Хосок отозвался с юношеской пронзительностью, а потом подумал, что это прозвучало еще смешнее: — Я-то? Изучал ваш древний город. Я ведь жутко любознательный, чтоб ты знал! — Нечего смеяться над нашим городом, — сурово пресек Джиан. – Ваш тоже ненамного древнее! Не колеблясь, Хо отрекся: — А тот тоже не мой. Моя малая родина затерялась в бескрайних снегах. — Так вы – чукча? – оживился мальчик. Ударив себя в грудь, Хосок произнес с гордостью: — Угадал, однако! Мы, чукчи, однако, все светловолосые и зеленоглазые. Но Джихан не унимался. — Вы жили в юрте? — В чуме. Строганину ели, однако. И мылись целых два раза: при рождении и после смерти. Не удержавшись, Джихан тихо фыркнул и разозлился на себя за это. — Думаете, с нами ему не было весело? — Нет, с вами не соскучишься, это я уже понял. — Так что вы делали в этом районе? – нотки юного помощника милиции позвякивали в голосе парня. Скосив глаза, Хосок усомнился, может ли говорить всерьез, и все же ответил правдой: — Я пытался поймать тень его детства. — Папиного? — Когда узнаёшь о детстве человека, начинаешь лучше его чувствовать. Мальчик процедил: — Зачем? Все говорят, что вы все равно его бросите. Не удивившись, Хосок продолжил: — Потому что я моложе, богаче… И потом, один развод у меня уже имеется на совести. — С папой у вас не может быть развода, — сухо напомнил Джихан. – Вы не женаты. По-моему, он и не собирается разводиться с отцом. «По самому больному, — затаив дыхание, Хосок переждал. – Ай да боец» — Если он к нам вернется, то даже не придется ничего менять. — А ты надеешься, что он вернется? Ему хотелось продеть вопрос нитью иронии, но не смеющиеся глаза Джихана сбили его. Минуту назад Хосок знал наверняка, что надежда мальчика не более реальна, чем ребристый след от самолета, видневшийся в углу лобового стекла. Но во взгляде юнца была такая мрачная уверенность, что ему стало не по себе. — Я даже не сомневаюсь, — сказал Джихан.