Темное эхо

Он спросил со всей суровостью, на которую способен старший брат, пытающийся наставить младшего на путь истинный: — Так он был сегодня? Чимин умело сделал виноватые глаза, хотя знал о своей безнаказанности: если уж отец разрешил ему приходить… Джихан отказывался понимать: почему? Что, они без него не справились бы? Полный междометий рассказ брата о новогодней ночи привел его в бешенство – еще и этот Хосок начал лезть в их жизнь! Джихан никогда не верил, что нынешние и бывшие мужья могут общаться по-человечески. На фронте предателей расстреливали… Так что если б отец их обоих спустил с лестницы, юноша поаплодировал бы. Даже если б он тоже что-нибудь сломал себе… Юный альфа и сам не понимал, как его память в одночасье смогла очиститься от воспоминаний о том, как он любил папу раньше. Или этого и не было? Теперь ему казалось, что он ненавидел его с рождения, и всегда ждал от него подвоха. Разум возражал: не могло быть такого! Ведь сохранилась целая куча фотографий… И на них омега то возится с ним, то целует, то кормит грудью. Он опомнился: "Почему же я до сих пор не порвал их?" Его сосед по парте, беленький омега с довольно необычным и редким для их страны именем – Алекандр, однажды невзначай обмолвился о том, что его родители в разводе. И когда Джихан, слегка устыдившись возникшего жгучего интереса, спросил, видится ли он с отцом, мальчик ответил, как о чем-то естественном: — Ой, ну конечно! Отец у меня классный! — Классный? – не поверил альфа, и не сумел этого скрыть. – Он же бросил тебя! Александр посмотрел на него с той взрослой снисходительностью, которая бесила в омегах: — Он же взрослый человек. Полюбил другого. Но я-то при чем? Когда у тебя брат родился, родители же не разлюбили тебя! Любить можно многих сразу. Джихана покоробила эта сомнительная философия. Чтобы его окаменевшее презрение к папе не рассыпалось в прах, подточенное сомнением, он убедил себя в том, что Александр просто защищается этой показной понятливостью взрослых отношений, чтобы не выдать, как ему больно на самом деле. И перестал думать о нём… Этот разговор он вспомнил в тот день, когда папа снова возник в его жизни. Совершенно непрошено. Вернее, был уже вечер, когда они с отцом, подавленные тем, что стряслось с Чимой, кое-как отужинали и разбрелись по своим комнатам. Джихан включил только настольную лампу, и на свет из углов так и полезли обрывки ярости, которую он слегка подрастерял за день: "Зачем явился… Если б не он… Если бы…" Тут-то и всплыли эти странные слова Алексанра о любви, омывающей не одно сердце, но Джихан категорично отмел их. А потом на одну секунду допустил, что, может, в них есть доля правды… Не доля даже, а миллионная часть доли… Давно был наготове непрошибаемый аргумент: "Любил бы, так не бросил б!" Но на этот раз парень промедлил и не сразу разнес, как занозистой дубиной, свои сомнения. Впрочем, это были не сомнения даже, а только их отголоски... Его раздражало то, что с каждым днем они звучат все отчетливее, отзываясь на скупые, похожие на военные доклады, сообщения брата о том, что папа опять был у него. Говорить подробнее Чимин боялся, ведь у Джихана так гневно раздувались ноздри, что если б вулкан прорвался, не спасла бы и больничная койка. — Он грехи свои замолить пытается, — говорил старший с презрением, сердясь на то, что брат не понимает очевидного. Тот, как правило, настороженно отмалчивался, но однажды сказал: — Он ведь звал нас с собой. Могли бы поехать. — К этому? – взвился Джихан и, вскочив с краешка щита, горячо зашептал: — Сдурел, что ли?! С отчимом захотелось пожить? Не слышал никогда, как они издеваются? У тебя мозги, похоже, тоже сплющило! Чимин отвел глаза. Когда приходил брат, за окном уже появлялось чернильное марево, сгущавшееся черной портьерой перед вечером, уже надвигающимся на город с неумолимостью Князя Тьмы. Папа приносил с собой солнце, даже если утро выдавалось пасмурным… — А если отец женится? – тихо спросил он. – Все равно получится, что с отчимом жить будем. Джихан опешил: — На ком это он женится? У него и нет никого. — Откуда ты знаешь? Про папу тоже никто из нас не знал, пока… — Так ему нужно было скрывать, а отцу теперь чего прятаться? Рот младшего выгнулся подковкой: — Не знаю. Может, чтоб мы не обиделись. Он же нас жалеет, наверное. "Жалеет" - это прозвучало оскорбительно. Джихан не находил повода жалеть себя. Другое дело – Чиму. Ему и самому то и дело становилось жаль брата до того, что перехватывало горло. Тот хоть и крепился, и даже пытался острить (отец восхищался: "Растет натоящий альфа!"), но лицо у него стало каким-то желтеньким, а ноги сделались совсем тонкими. Больничный массажист сказал: "Мышцы тают", и дал специальные упражнения, которые можно было выполнять, не вставая с кровати. Чимин старательно делал их два раза в день, но мышцы все равно таяли. Это было не так уж страшно, стоит только начать ходить, и все нарастет, но смотреть на эти тонкие ножки было не просто… — Хочешь сказать, что отец оставил нас у себя из жалости? А не жалел бы, так Хосоку отдал? – Джихан специально произнес это зловещим шепотом, чтобы брат устрашился такой перспективы. — Да нет же, — беспомощно протянул младший брат. – Я же про то, что, может, у него тоже есть… кто-нибудь. Вон медбрат с массажистом только и говорят, что альф не хватает, и все такое. — Знаю, что не хватает. Ну и что? Его одного все равно на всех не хватит. Джихан понимал, что говорит ерунду, и вообще-то Чимин прав, конечно, всякое может быть, отец может и скрывать от них. Но ему была так противна сама мысль о том, что отец тоже может оказаться предателем, что мальчик гнал ее вслепую. Если это случится с отцом, папа уже точно к ним не вернется, а ведь он только утром убедил (или нет?) Хосока в своей уверенности в обратном. Пока ничто даже не наводило на мысль об этом, или, как говорил их историк, не было никаких предпосылок, но каким-то образом в душе у Джихана поселилось и пустило корни предчувствие, что будет именно так. Только он не знал: хочет этого или нет. И ничего не предпринимал для того, чтобы это сбылось. Как только папа делал едва уловимое движение к нему, он отталкивал его – взглядом, словом, ухмылкой. Тот отступал, принимая зависимость от него, и альфа упивался своим превосходством, ведь вообще-то его папа покорным не был. С самого детства он краем уха слышал разговоры о том, как омега опять показал характер кому-то из телевизионного начальства, и из-за этого его передачу едва не закрыли. У него всегда были сложности с этим неведомым начальством, которое меняло имена, не меняя отношения к строптивому тележурналисту. Когда Джихан подрос, он стал в тайне гордиться тем, что родитель никому не пытается угодить. А его учителя еще пытались жаловаться тому по телефону на то, что у его старшего сына неуживчивый характер! Как будто его можно было удивить этим… В этот вечер Джихан ушел из больницы, не дождавшись отца, который прибегал к Чимину после работы. Его подстегивала мысль, что Хосока нет в городе, и он… папа сейчас один. Можно было бы добавить: "Совсем один", если б, с одной стороны, это не было фразой из анекдота, а с другой – не звучало так тоскливо. Эта мысль вела его, подталкивала… Молодой альфа, разбежавшись, скользил то глянцевой змейке льда, перебегал перед машинами, выбирая джипы, обгонял прохожих. Зачем он шел к нему, если с первой секунды решил не показываться на глаза? Подслушать под дверью? Подглядеть в замочную скважину? Что он надеялся увидеть? Его не оказалось в номере. Джихан не стал допрашивать портье: не ошибся ли тот. Выглядеть несчастным, покинутым ребенком? Нет уж… Он сдал ключ и ушёл. Куда интересно? Парень вышел на крыльцо и огляделся, чувствуя себя затравленным дикарем, оказавшимся в городе. Здесь были сотни улиц, где можно было укрыться от его взгляда. Любой подъезд, незнакомая ему квартира, могли поглотить запах омеги, попробуй найди! К вечеру неожиданно потеплело, и в больнице все разом заговорили о гриппе, точно его вирус до этого находился в замороженном состоянии. Готовое разразиться снегопадом небо тяжело осело прямо на крыши домов, и Джихан чувствовал, как оно давит на затылок. Белые, ватные с утра деревья, стали бурыми, крючковатыми, будто состарились за день. Он задумался: "Интересно, они знают, что их ждет весна? Что снова проклюнуться листья? А если они не умеют ни помнить, ни думать, как можно считать их живыми? Сказано же: мыслю, значит, существую. Одно противоречит другому. Каждый великий человек изобретает свою формулу жизни, а мы должны разбираться, как они сочетаются между собой!" Теперь, когда на пути его плана встала случайность, ему уже казалась нелепой идея найти омегу . Оббежать полгорода, чтобы потом даже не подойти к нему? Он мог отправиться на телевиденье, к старым друзьям, чтобы подбросить пищи для разговоров – надо же им чем-то жить! Мог пойти в театр, который по-настоящему любил, и с раздражением пресекал все разговоры о провинциализме, как о слабости. Наверное, потому, что сам был провинциальным журналистом, но не считал себя слабее столичных. Потом вспомнилась утренняя встреча с Хосоком, и Джихан решил, что папа может совершать паломничество по местам своего детства, о котором обожал рассказывать. Альфу бесило, когда Тэхёном овладевала жажда поделиться с кем-нибудь подробностями и их с Чимином младенчества. Никому, кроме него самого, это не было интересно, а им обоим становилось неловко за тех себя – маленьких, глупых до невозможности, неуклюжих… Почему он так любил их таких? Джихан поймал "маршрутку", и поехал назад той дорогой, которой утром вез его Хосок. Забившись на заднее сиденье, он стал представлять Чимина, который наверняка не понял, почему брат вдруг бросил его. И ощутил досаду: папа-то сидел у его постели, пока не выгоняли… "Грехи отмаливает", — он привычно выдернул эту фразу из нескольких других, более правдивых. Он уже знал: правда – это такая штука, на которую не обопрешься, когда ноги подкашиваются. И сейчас он охотно обманывал себя, воображая, что мысли о Чимине как бы приближают к нему самому, а значит, он не весь ушел, или же забрал от брата что-то с собой. Незримый слепок, фантом, который всегда может быть с ним… То же самое можно было проделать и с папой. Убедить себя в этом. Человек ведь способен убедить себя в самом неправдоподобном, если иначе ему не выжить. Из этого вытекал несколько противоречивый вывод: альфа мог выжить без Тэхёна, поэтому он был нужн ему реальным, а не бликом памяти. Джихан ткнулся головой трясущееся стекло: "И что из этого? Скорее всего, я смогу найти его старый дом, хоть и не был там сто лет... Может, даже его самого увижу. А дальше? Что я не сказал бы, разве он вернется? Действие? Какое? Связать его и утащить домой? Этот Хосок и дверь взломать способен. Если не сам, так наймет каких-нибудь громил… Силой с ним не справишься". Преступная мысль прошибла голову, Джихан даже выпрямился. Все могло бы получиться, если б этого Хосока вдруг не стало… Он отшатнулся от себя самого: как можно даже думать о таком?! Но уже подумалось, и хотя юноша не хотел продолжения, также торопливо, воровски проскользнули жутковатые в своей привлекательности варианты исчезновения этого чужого для них альфы. Тормоза на джипе – это было самым реальным из всего, что Джихан придумал наспех. Кусая губы, он пытался занять голову смазанными картинками, возникающими за окном. Названия магазинов были уже не теми, что еще полгода назад, и Джихан понимал, что это значит: один владелец прогорел, теперь пытается выжить другой… За обычной сменой вывесок стояли человеческие трагедии, но сострадания он не испытывал. Он не верил, что может найтись история трагичней, чем у их семьи, ведь ее он чувствовал всем нутром… Едва не пропустив нужную остановку, он выскочил из маршрутки, и оглядел хмурые ряды серых пятиэтажек. Прочным забором они укрывали огрызок частного сектора, который еще лет десять назад занимал половину района. Тогда дома были крепкими и самодовольными, но время потрудилось над ними, как гусеница над листом. Джихан ясно представлял тот, в котором жили его дедушки, и где его папа, еще мальчишкой, прямо в огороде кормил кукол обедом. Впрочем, нет! Никаких обедов не было, он же рассказывал. Его игры всегда были историями: коричневый медведь с большой головой и шершавыми подошвами лап, за неимением кукол-альф, превращался загорелого до черноты ковбоя. У него, правда, не было лошади, зато ноги были кривыми, как у настоящего наездника. Его то врагом, то другом, в зависимости от сегодняшнего сюжета, был желтый лохматый медведь с прозрачными медовыми глазами. На нем был клетчатый комбинезончик, как у городского мальчика, и он умел грозно реветь, если его поворочать туда-сюда… Зачем он помнил все это? Ему-то что до этих пыльных медведей, которых тоже потащили в Тэгу, как будто его двоюродным братьям могли понравиться старые игрушки. Наверняка омеги выкинули их в первый же вечер. И правильно сделали! Нечего навязывать людям модель чужого детства. Эта мысль Джихану понравилась. Она показалась ему вполне взрослой и даже научной. Такими фразами говорил их учитель литературы. После того, как папа услышал его на родительском собрании, он больше не удивлялся тому, что старший сын ненавидит литературу, как предмет, хотя и читает запоем. Вспомнив это, он улыбнулся как раз в тот момент, когда вышел на тихую улочку, пахнущую печным дымом, и присыпанную золой сумерек. И увидел его. Он шёл навстречу, еще не замечая его, а альфа растерялся до того, что забыл убрать улыбку. Он смотрел на него и улыбался уже уплывшим мыслям, омега же, подняв голову, просиял в ответ, не поняв этого. Резко повернувшись, Джихан бросился бежать, проклиная и свою глупость ("Зачем я поперся сюда?!"), и случай, и твердя про себя то, в чем для него не было никакого противоречия: "Ненавижу его! Я заставлю его вернуться!"                                                       *** Тяжелее всего было уходить. Не подозревая, что и Тэхёна мучает то же самое, Чонгук уговаривал себя, что это труднее всего, каковы не были бы обстоятельства. Но если люди необходимы друг другу, что может облегчить расставание? То, что через такое же испытание уже прошли миллионы других, не делало боль в груди, хоть чуточку слабее. Альфа тащил свое разбухшее сердце прочь от больницы к остановке, с трудом дыша жгучим, морозным воздухом, в холодном автобусе усаживал у окна и, как беспокойного младенца, пытался занять впечатлениями. А оно все плакало и плакало так же безутешно, как умеют лишь те самые младенцы. А дома наваливалась тишина обезлюдивших комнат: Джихан тоже пропадал где-то. Наверное, страшился оставаться в этой квартире, лишившейся топота Чимина, затихающего у входной двери: «Кто там?», тихих звуков сражений, разворачивающихся на ковре, частого шелеста страниц… Чонгук вошел в комнату младшего сына и остановился на пороге, хотя его детям никогда не пришло бы в голову орать, как подросткам из американских фильмов: «Не входи в мою комнату без разрешения! Это моя собственность!» Письменный стол и сейчас был завален всякой всячиной, крайне необходимой Чиму. Перед тем, как начать пылесосить, Чон обычно пристально оглядывал ковер: не затаилась ли в его узорах рука робота или маленький, не больше скрепки, автомат. Однажды тупой пылесос сожрал детальку конструктора, и Чимин заставил переворошить весь мешок. «Тэхёна заставил», – вспомнилось ему. Тогда еще Тэ. Тот и не подумал спорить и доказывать, что, мол, обойдешься и без него, а, весело переговариваясь с сыном, утащил пылесос в ванную, чтобы произвести вскрытие без ущерба для квартиры… «Головоломка, которую мне не решить никогда, – подумал Чонгук, разглядывая светло-коричневый ковер, который теперь чистил сам. – Он ведь был хорошим папой. Он ведь души в мальчишках не чаял. Что же случилось с его душой?» – Надо сделать у него ремонт. Чонгук произнес это вслух, и сам удивился, услышав, ведь мысли его были о другом. Возлежавшая на диване Кошка нехотя подняла голову, и уставилась на хозяина с холодным изумлением: «Что, старый, совсем из ума выжил? Уже сам с собой разговариваешь?» – Это я тебе говорю! – оправдался альфа. – Помогать будешь? Ни черта ведь не делаешь в доме, могла бы хоть раз лапой шевельнуть! Надо сменить обои, и плитки наклеить на потолок… Будет красиво. Он обрадуется, когда вернется. Давай? Ты будешь мазать хвостом, а я приклеивать. Не проявив интереса, Кошка зевнула, показав маленькое розовое нёбо. Мужчина махнул рукой и медленно обошел комнату, стараясь не наступать на игрушки, которые все еще группками лежали на ковре, некогда было убрать. Взял картонный истребитель, который Чим доклеил накануне травмы, погладил крылья – на пальцах осталась зеленая полоска. У Чонгука перехватило горло: краска еще не высохла, а все в их жизни уже перевернулось. И они больше не спорят из-за штор, которые сын задергивал даже днем. Ему казалось, что из окна напротив его комната отлично просматривается. «Надо купить жалюзи! – осенило Чона. – Он вернется, а они уже висят. Почему я раньше не додумался?» Сев рядом со своей любимицей, он взял не дочитанную Чимином книгу. Она была библиотечной, захватанной десятками других детей, а ему почудилось, будто страницы пропитались запахом его сына. И опять что-то взорвалось в сердце, и стало так больно, что, казалось, уже и не продохнуть. Чонгук осторожно положил книгу, не закрыв ее, и вышел из комнаты. Он направился на кухню, пытаясь вспомнить: есть ли в холодильнике что-нибудь из остатков. Ему не хотелось готовить, вообще ничего не хотелось. Он чувствовал себя устрицей, из которой высосали содержимое. Внешне все оставалось на месте, даже седины не прибавилось, а внутри была пустота. Из этой пустоты надо было извлекать какие-то мысли, ведь работа не могла ждать. И ребята из лаборатории, хоть и сочувствуют ему, но ждать тоже не могут. Дети не только у него… Звонок раздался в тот момент, когда Чонгук открыл холодильник, свирепо загремевший полками и стеклянной крышкой масленки. Он прислушался: почудилось? Закрыв дверцу, он подождал, и звонок повторился. «Не Джихан», – решил он. В их семье все звонили три раза, а то и больше. Открыв дверь, он не смог скрыть довольно нелепого удивления: «Почему он звонит не по-нашему?» Исключая друг друга, возникли две догадки: Тэ не осмелился самовольно воспользоваться их тайным кодом; или – он отрёкся от всего, что составляло их жизнь. От всего большого, ото всех мелочей. Последнее сразу скукожилось перед тем, что каждое утро омега проводил у сына, хотя ему давно пора было уезжать. И как бы ни был Чонгук сердит на него, он не позволил бы себе обвинить его в том, что это – показуха. – Привет, – сказал альфа, приказав себе ничему не удивляться и не злиться. – Проходи. Взгляд Тэ метнулся к знакомой вешалке, похожей на черное дерево с крюкообразными ветками: – Можно раздеться? – А Хосок не закиснет в машине? Он посмотрел с удивлением: – Он же уехал. Вообще из города. По делам. – А я должен был это знать? – Я думал… – Нет. Чимин не говорил мне. У него опять начало разбухать сердце: «Маленький мой… Сам лежит переломанный, а меня оберегает». – Тогда раздевайся, – он принял злосчастную шубу, на этот раз обвисшую тяжестью укора: «Хосок сделал из него принца, а ты не смог!» – Я принёс копчёную курицу, – сказал Тэ полувопросительно. – Вроде бы, свежая… Ты еще не успел поужинать? Альфа решил не ломать комедию. – Доставай. Надеюсь, она не совсем окоченела? – Там потеплело. А Хани нет? – он заглянул в комнату старшего сына, пугающую тем уровнем порядка, который только и был удобен ее хозяину. Его губы дрогнули: здесь ничто не изменилось. Чонгук подтвердил: – Вечный хаос. Да будет так! Хоть в чем-то же должно быть постоянство. Этот упрек вырвался против воли. Уж слишком много испытаний было в последнее время для этой несчастной воли. Ничего не сказав на это, Тэхён осторожно шагнул к комнате Чимина, и остановился на пороге. Точно так же, как Чонгук пять минут назад. Приподняв голову, Кошка с неподражаемым безразличием оглядела любимого хозяина, и только дернула хвостом. – Она меня не узнала… Не заглядывая в лицо, Чон угадал, как оно дрогнуло. Такое тонкое и правильное, что не будь Тэхён грешником, с него впору было писать икону. Короткие волосы не закрывали длинную шею, нежность которой стекала на плечи. Сейчас они были закрыты кофтой, но Чоннгук помнил их. Он смотрел сзади на его шею, и думал о том, как же это странно, что не в его праве теперь прижаться к ней ладонью, губами, щекой… Не то чтобы ему очень уж хотелось этого, но сама невозможность казалась неправильной. В их бывшую спальню омега не зашёл, но в этой нарочитой тактичности, ему опять увиделась бестактность, как та, которую он допустил, явившись к альфе в этой норковой шубе… И Чонгук позвал грубее, чем намеревался: – Так ты простишься со своей курицей или нет? Тот заторопился, улыбаясь жалобно, не похоже на себя. Выбираясь из не подходящего для нее пакетика , курица зацепила его культей и порвала. Чон только подумал: «Жалко. Красивый пакетик», а Тэ уже бросил его в мусорное ведро. – Я руки помою… Это опять прозвучало вопросом, и оттого, что теперь Тэхён спрашивал разрешения на каждую мелочь, Гуку стало не по себе, хотя он понимал, что не он виноват в этом. Или он? Если Тэ влюбился в другого, значит, он выпустил его любовь, не удержал, не уберег… Любовь вдруг представилась ему глотком воды, которую держат в пригоршне. Пока все пальцы руки-семьи тесно прижаты друг к другу, вода не вытечет. В какой момент они слегка отстранились, позволили просочиться капле? Он не заметил… Не дожидаясь, пока омега вернется из ванной, он нарезал хлеба, и водрузил курицу на большое блюдо. Она выглядела глуповато, но разве может быть иначе, если тебя лишили головы и покровов? Ему вспомнилось, что в последний раз они баловали себя такой курицей летом прошлого года, когда делали ремонт в комнате Джихана, и готовить ужин ни у кого уже не было сил. Секунду поколебавшись, он напомнил об этом Тэ, когда он неуверенно, как не званный гость, присел к столу, и сказал: – Я собираюсь заняться комнатой Чимы, пока он в больнице. А то он все обижался. Только ты не проговорись, это будет сюрприз. У омеги прояснились глаза. Все такие же синие, хотя они все реже сияли вот так, как сейчас. Чонгуку подумалось, что тоска затягивает взгляд облачностью. – Можно я тебе помогу? Ты же не справишься один! – взмолился Тэхён. Его рука двинулась к нему по столу, потом замерла, подалась назад, и снова начала свое беспорядочное движение. – У меня есть Джихан. Чонгук услышал, что это прозвучало утверждением, что у Тэ Джихана больше нет. – Хани и ремонт? – Тэ дернул плечом. – Две вещи несовместные… – А ты и ремонт? Из норкового манто в робу? – Ну и что? – Ничего, да? – Чонгук с наслаждением рванул куриную ногу, втянув пряный запах. – Держи. Только не вздумай сказать, что притащишь и этого своего… Легкача… Что вы, мол, вдвоем возьмете на себя заботу обо мне. Это уже «Покровские ворота», ей-богу! Тэхён рассмеялся охотно, даже чересчур охотно. Но куриная нога желтела в его руке сигнальным флажком, призывающим быть настороже. «Да я и так не расслабляюсь, – заметил Чон про себя. – Как расценивать этот его смех? Теперь очередь Хосока быть преданным им? Склонность к предательству – это хроническая болезнь?» – Я же сказал, что Хо уехал. А когда вернется… Он найдет, чем себя занять. Внезапно Тэ понял, что это прозвучало пренебрежительно, и заторопился затушевать это нечаянное впечатление. – Если б вы встретились с ним не так… Теперь это невозможно, конечно, я понимаю… Но будь все по-другому, знаешь, он понравился бы тебе. Ты ведь любишь увлеченных людей. – Увлеченных чем? – Чонгуку хотелось спросить: «Тобой?», но это прозвучало бы вульгарно. Хотя если он допускал эту вульгарность в мыслях, то какая, в сущности, разница… Но Тэхён не услышал его мыслей. Раньше такого не случалось, и ни одного из них не удивляло, что так происходит. Разве это не естественно для мужей? Они были, как два сообщающихся сосуда, их чувства, их мысли перетекали, наполняя обоих. Теперь между ними появилась перемычка. – Он увлечен жизнью, понимаешь? Ему до всего есть дело. Он мог бы не появляться на телевидении неделями, деньги-то его работают и без него, но ему это интересно! Как готовится передача, как снимается… Освещение, угол съемки, все приемы интервьюирования – ему во все хочется вникнуть. «Талантливый дилетант», – подумал Гук, но не сказал этого. Не только из-за того, чтобы омега не заподозрил в нем зависти. Но больше оттого, что в горле возникла странная горечь. Не от курицы, она была отменной и действительно свежей... Дело было, скорее, в том, что в глазах его Тэ опять возник тот живой блеск, наводящий на мысль о солнечном небе, который, как ему показалось, уже утрачен им… Рванув кусок мякоти, альфа ровным тоном заметил: – Если ты надеешься подружить нас, то это абсолютно безнадежное предприятие. – Я… – взгляд его погас. – Нет, я не надеюсь, конечно. Что ты… – Думаю, он тоже не очень-то к этому стремится. При всей его любвеобильности… Не ставь, пожалуйста, ни его, ни меня в дурацкое положение. – Да я не… – Сам подумай, кто пойдет в гости к разбойнику, отнявшему дом? Может, мне еще порадоваться, что он там так удобно устроился, когда я сам остался во дворе? Тэхён тихо добавил: – Но с детьми. Его блестящие от куриного жира пальцы теперь скользили по ободку тарелки. Потом нашли кусок хлеба, отщипнули мякоти и принялись лепить шарик. Чонгук вспомнил, что у него была привычка складывать кораблики из любой бумажки – из конфетного фантика, из автобусного билета… Куда они звали его эти кораблики? Но на его памяти Тэ никогда не лепил хлебные шарики. Ему открылось, что он меняется. У него возникали новые привычки, возможно, изменялись взгляды, требования к жизни… Может, уже сейчас он и помнить не помнил те кораблики. Лет через пять Чонгук мог и не узнать в нём того мальчишку, который бежал после института к нему в общежитие, и, налетая на него, забрасывал обе руки ему на шею. Руки у него и сейчас были тонкими, как тогда, только в те годы ногти были длиннее, ведь ему не приходилось стирать детские вещи. Он с недоверием уставился на пальцы омеги. Сейчас ведь ему тоже не приходилось стирать… – Ты не наращиваешь? – он показал рукой. – Так это называется? Тэ с безразличием осмотрел свои ногти: – А… Неудобно с длинными. Я привык так. Маникюр делаю, конечно. – А как же светские рауты? – ему внезапно захотелось, чтобы Тэ сказал, что не бывает на них. Но тот усмехнулся: – Там все, как один длинноволосые, длинноногие, и с длинными ногтями. Я же не как все. «Разве?» – едва не вырвалось у него. Перешагнуть через детей, мешающих побыстрее добраться до вершины, это как раз становилось нормой жизни. Кажется, он угадал его мысль, все-таки время еще не совсем развело их. И отпрянул от Гука. – Я знаю, о чем ты подумал! – И что? – не смутившись, спросил он. Ему хотелось хоть как-то отплатить за свою слабость, допустившую, чтобы Тэхён купил копченой курицей его расположение на десять минут. – Зря я пришёл. Чонгук заинтересовался: – А, кстати, зачем ты пришёл? Поесть не с кем было? Богатые не умеют просто есть, им непременно нужно продемонстрировать, что они едят. В глазах омеги опять появился блеск, но уже совсем другой, Чон это понял. – Это всего лишь курица, – сказал Тэ. – Ну да. Ты же не мог притащить в наш дом омаров или еще что-нибудь из вашей жрачки! Но ты ведь знал, что я и копченую курицу редко могу себе позволить. – Ты зациклился на своей бедности. – Зациклился? Это его словечко? – Больше всего Чонгука задело сочувствие в голосе омеги. – Джихан тоже так говорит. – Джихан еще ребенок, если помнишь. Ты решил помолодеть настолько? Тэ откликнулся, почти не задумавшись: – Молодости не бывает слишком. Еще не договорив, он уже понял, какая это глупость. И Чонгук, конечно, это понял, но промолчал. Пощадил. Как и в тот день, когда в теле Тэ тряслась каждая жилка в предчувствии разговора, который был уже неизбежен, и все же казался ему той чертой, за которой только смерть. Разве нет? Ведь той жизни, в которую он врос за двадцать лет, там не будет. А что будет? Тогда омега еще не знал этого. Его тошнило от страха, и так давило на уши, будто что-то менялось во всей атмосфере. Глаза его детей, неестественная улыбка Гука – вот, что было в воздухе. А еще несчастный взгляд Хосока из вероятного будущего, в котором он не решился бы на тот разговор… «И что было бы сейчас?» – Тэхён украдкой всматривалась в лицо Гука, в новые морщинки у глаз, которых он, может быть, и не замечал. В юности эти глаза были распахнутыми, бездонными, а потом как-то уменьшились, и стали похожими на неправильные треугольники, в которых были заключены живые темно-серые шарики. Ему было бы куда легче, если б это лицо вызывало у него отвращение, но его-то Тэ как раз не испытывал. У него все также сжималось сердце, когда он смотрел в его печальные глаза, как и двадцать лет назад. За последние месяцы омега убедил себя, что муж стал ему чужим, и очередная встреча никак его не взволнует, но сейчас он отчетливо ощущал, что страдает не только из-за Чимы. – Скажи, ты не опаздываешь на работу? – тихо спросил он, внезапно почувствовав, что губы у него измазаны куриным жиром. – Это не дело, что ты мчишься в больницу к восьми утра, и перекладываешь Чимина на каталку. Давай, я поговорю с врачом? Пусть передвинут кровати, раз у них каталки не проходят! – Они не сделают этого, – Чонгук встал и нашел в ящике салфетки. Тэ благодарно улыбнулася, с некоторым страхом отметив, что он все также угадывает его мысли. – Чимин говорил, что других мальчишек медбратья заставляют вставать и самим выходить к каталке. Один даже бегом бегает… Что, эти медбратья не знают, что с переломом позвоночника запрещено вставать? Им плевать на все! Они прикрываются своей мизерной зарплатой, чтобы вообще ничего не делать. Чтобы сердце зря не напрягать… Лучше я буду ездить каждый день к восьми утра, и возить Чиму на эту лазерную терапию, чем на них надеяться. – Ты – молодец, – проговорил Тэхён, и понял, как мало сказано в сравнении с тем, что он чувствовал. Отведя взгляд, альфа спросил: – Ты пробудешь здесь весь месяц? Омеге захотелось набрать побольше воздуха, как перед погружением на глубину. – Я собираюсь остаться на полгода. Пока Чима будет на домашнем обучении, – он испуганно замолчал, ожидая, что ответит Гук. В его взгляде была одна только усталость. – Это было бы хорошо, – наконец, сказал он. – А как с работой? – Я придумаю. Как бы рассуждая вслух, Чон заметил: – Кто-то должен оставаться с ним днем. Встречать учителей. Если они, конечно, будут приходить… – Как это – если? Они обязаны! – Кормить его, наконец… Хосок тоже переедет сюда? Тэ неловко признался: – Не знаю. Мы пока еще не разобрались с этим. – Не думаю, что он будет рад… – Нам всем вообще нечему радоваться! Он вдруг понял, что лжет: эти полгода с сыном, что вырешила ему болезнь, были радостью. Но Тэхён, конечно же, отказался бы от нее, не задумываясь, если б это могло вернуть Чимину здоровый позвоночник. – Что ты так смотришь? – он начинал нервничать, когда глаза альфы становились такими всепрощающими. В минуты подобные этой Тэ чувствовал себя безрассудным, не особенно умным мальчишкой, хотя они были с Чонгуком почти ровесниками. Однажды стало ясно, что молодость Хосока окрылила его: хоть он сможет воспринимать омегу всерьез. В семье к нему так не относились даже сыновья. Чон опять отвел глаза: – Чаю хочешь? – Да. Конечно! Надо запить горячим, а то… - он вдруг понял, что плачет, но не понял из-за чего. Словно на его глазах совершалось нечто непристойное, за чем совестно было подглядывать, Чонгук отвернулся и включил чайник. Не обернувшись, он отчетливо произнес, чтобы отвлечь его: – У меня есть пакетики. Мальчишкам с ними проще, чем заваривать. Ты не против? – Нет, – Тэ шмыгнул, и промокнул лицо салфеткой. – Давай пакетики. – Если это осложнит… твою жизнь, ты можешь и не задерживаться на полгода. Мы выкрутимся. Папа будет приезжать. Тэхён оторопел: «Какой еще папа?! Я – их папа!» Но успел сообразить, что Гук говорит о своем родителе. – О чем ты? – пробормотал он. – Я не могу… Не могу отказаться еще и от этого.