Темное эхо

– Ты не спишь? Я уже звонил, но тебя еще не было. Я уж думал, без меня ты и заночуешь в этой больнице! Ты – безумный папа. – Я… – Тэхён запнулся и наспех решил, что Хосоку не нужно знать о его встрече с Чонгуком. – Я навещал свой старый дом. Тот, в котором жил в детстве. Помнишь, я показывал тебе? Пауза удивила его. – Алло! Ты здесь? – Ничего себе совпадение! – наконец проговорил Хосок совсем тихо. – Не поверишь, но я тоже перед тем, как уехать из города, пытался отыскать твой бывший дом. – Серьезно? Я не спрашиваю: зачем? – Я и сам не знаю. Странно, да? – Ничего странного. Движения душ вообще плохо поддаются объяснению. – Какой ты умный, – насмешливо заметил он. – Ты – ночная птица-философ. – Птица бывает только секретарем. – Она выучилась, поумнела и стала философом. А как выглядит птица-секретарь? Тэ улыбнулся в полумрак: – Тебе и это интересно? Надо спросить у Чимы. Он перечитал все энциклопедии. – Я приеду завтра в полдень. – В полдень? – он встрепенулся, и впрямь напомнив себе птицу. – Но я еще буду в больнице! До часа, ты же знаешь. – А ты не можешь сбежать пораньше? Ради меня! У него дрогнула трубка: – Что? – Я шучу, – быстро сказал альфа. – Я сам заявлюсь туда. Я купил Чимину книжку про оригами и три набора бумаги, пусть мастерит в неприемные часы. Между прочим, я уже соорудил жирафа. Хочешь, привезу? Омеге стало страшновато: – Ты приедешь к нему? – А это запрещено? Чонгук издал указ? Я замаскируюсь под врача, на случай, если он нагрянет. Или того хуже появится Свирепый Джихан. – Не говори о них так, прошу тебя. Хо замолчал, обжегшись о его холодность. Потом заговорил изменившимся тоном: – Ты сегодня другой. Стоило мне уехать… – И что? Ничего не произошло. Просто это моя… – Тэхён едва не сказал: «семья», но вовремя спохватилась и исключил Гука: – Мои дети. Я не хочу, чтоб ты над ними смеялся. – Я не смеюсь. Это они будут ржать до икоты, когда я упакуюсь в белый халат и натяну шапочку до бровей. Включительно. – Твое лицо невозможно не узнать… Хосок охотно пошел на мировую: – Мою шишку вместо носа? Ее ни с чем не спутаешь… Так как насчет жирафа? – Какого жирафа? – не понял Тэхён. Альфа обиделся: – Я же три секунды назад говорил, что сделал жирафа из бумаги! Привезти? – Вези! – он расхохотался в трубку. – Пусть живет с нами. Только не знаю, чем его кормить. Удивив его непоследовательностью, Хосок вдруг вспомнил: – Кстати, я перед отъездом подвозил Джихана. Он трясся на остановке, как бездомный щенок, а тут я, как Санта-Клаус, почти что на санях! Даже лучше – на машине! В санях-то небось не очень-то тепло… – У Санты волшебные сани… Вы хоть разговаривали по дороге? – Нет, песни пели! Время от времени твой сын пытался меня задушить, но я же скользкий тип, ты знаешь. Тэ наспех опроверг: – Никакой ты не скользкий, не говори о себе так! – Ты все время меня учишь! Я не вхожу в число твоих многочисленных детей, ты помнишь? – Он грубил тебе? Ты не сердись на него. – Думаешь, я сержусь? Если я на что и сержусь, так это на то, что у меня нет личного самолета, чтобы добраться до тебя за час. И взять тебя сонным, тепленьким, прямо в постели… Придется выехать утром. – Не торопись. Выспись как следует. – Не торопись?! Выспись? Ты издеваешься? Не хочешь меня видеть? – Хочу. Хочу-хочу-хочу. «Я хочу больше, чем могу получить», – это Тэхён сказал себе уже после того, как двадцать раз повторил в трубку «целую тебя» и закончил разговор с Хосоком. Вытянувшись на постели, он обвел взглядом гостиничный номер, не совсем такой, как в фильмах, но – люкс: «Этого мне не хватало?» Память, быстро тасуя их между собой, напомнила обстановки тех «командировочных» номеров, где он останавливался пять, десять лет назад. Они были гораздо хуже. Только тогда Тэ этого не понимал. И совсем по этой причине не страдал, уж это бы он точно запомнил. Но деньги Хосока не были ненужными. Они дали ему главное, чего всегда не хватало: время. Они освободили от приготовления обедов и стирки, от уборки и ожидания автобусов на вечно продуваемых остановках. Теперь Тэхён мог отдавать ненасытному телевидению весь свой день, не страдая от того, что кто-то по его вине останется голодным или не получит чистых носков. Только вот освободиться от этой тревоги как раз и не получилось… Его мыслям не было дела до расстояния между городами, и они суетливо метались туда-сюда: «У Хани ведь сломался зонт, как он пойдет под таким дождем?! Осенью Чиму надо было показать стоматологу… Позвонить? Гук не вспомнит. А Чими и не заикнется… Они хоть изредка купают Кошку?» К его удивлению, эти заботы стали еще обременительней, оттого что он не мог решить ни одну из тех проблем, которые оставил своей семье. Они висели на его шее чугунным хомутом, и омега чувствовал, что однажды рухнет под этим грузом, который никто на него и не навешивал… Ему опять вспомнилась странная встреча со старшим сыном в переулке его детства… Первым позывом было броситься за ним, догнать, прижать к сердцу и выговориться. Рассказать о том, как без них прошли все эти месяцы, каждый день облечь в слова и передать Джихану, чтобы он вошел в то время – без него – и удержал своим притяжением. Можно было опустить некоторые действия: проснулся, выпил кофе, принял душ, поехал на работу… Кому это интересно?! Он поделился бы с сыном своей тоской о нем, своем первенце, совсем взрослом, уже почти мужчине. Ему не терпелось, чтобы Хани стал выше него и они вместе прошли по родному городу, а их горделивые тени скользили бы по машинам, по лицам, чужим домам, в которых живут не такие счастливые люди, как они… Но это случилось без него. За эти месяцы сын вымахал, будто тянулся за ним, и стал выше сантиметров на десять. Но Тэ уже не мог мечтать не то что прогуляться с ним, но даже приблизиться к своему мальчику. В переулке сын метнулся от него прочь, пригвоздив Тэхёна взглядом к месту, где он стоял и в котором он не увидел ничего, кроме отвращения. Будто ему встретился прокаженный, и Джихан бежал в ужасе, надеясь спастись. Омега не бросился следом, почувствовав, как неподдельно в нем то чувство, что погнало его прочь. Да и как он мог оправдаться перед ним, даже если бы догнал? Все черные мысли мальчика о нём, в сущности, были правдой… Вспомнив, как глупо, непозволительно откровенно расплакался перед Чонгуком, он застонал от стыда, и, путаясь в пододеяльнике, полез под одеяло. Тэхёну всегда было необходимо чуть ли не с головой укрыться теплым тяжелым пледом, иначе сон не находил его, словно реагировал только на определенную температуру тела… Чимину надо спать на спине или на животе, вспомнилось ему, но разве медбратья будут следить за ним ночью, как он просил? В этой больнице Тэ столкнулся с бессилием денег перед равнодушием. Тайком от Чонгука он совал купюры, но требовать ничего не мог. От денег никто не отказался, но Чима не мог вспомнить и сказать, чтобы кто-нибудь подходил к нему ночью или хотя бы днем… Только услышав шаги, Тэхён понял, что уснул, и сквозь еще не рассеявшийся сон угадал – это Хосок. Он знал, как он ходит: по бесконечным коридорам телецентра стремительно, здороваясь на лету, а по дому ступает так, будто с каждым шагом уходит в себя все глубже. Эти задумчивые звуки прокрались в его сон, и когда омега понял их значение, тотчас проснулся. – Хо? Рука уже нашла кнопку, и бра слегка осветило все вокруг желтым светом. Сев на постели, Тэ, помаргивая, оглядел комнату. Потом, вскочив, заглянул в смежную, проверил ванную… Обрывки народных примет, всегда суливших недоброе, шурша, тянулись за ним, и, хотя Тэхён понимал, что это шумит в ушах от обычного ночного волнения в одиночестве, ему все же стало страшно. Схватив трубку, он быстро набрал длинный номер его мобильного: «Только бы… Только бы…» Ему не удавалось даже мысленно закончить фразу. Но Тэ знал, о чем молился, и этого было достаточно. – Ты! Спишь? Прости! – бессвязно выкрикнул он, когда Хосок отозвался. – Мне просто почудилось что-то… Нехорошее. Альфа уже проснулся: – Что случилось?! – Ничего. Да ничего, правда. Просто… Мне приснились твои шаги. – А говоришь: ничего… Я шел к тебе, вот ты и услышал. Честно! – Во сне шел? – И постепенно перешел в твой сон. Разве так не бывает? – Со мной еще не бывало. Может, я потихоньку схожу с ума? – Ты просто впадаешь в мое сумасшествие. – У тебя ничего не болит? К чему был этот сон? Ради бога, не гони завтра машину на всей скорости, ладно? – А может, мне выехать прямо сейчас? Все равно я уже проснулся. Тэхён закричал: – Даже не думай! Еще уснешь за рулем. Помнишь, как это было с русским певцом Цоем? – О! – печально отозвался Хосок. – Если я умру, как Цой, считай, уже прожил жизнь не зря. – Перестань. Ты должен выспаться. Ты слышишь? – Я даже вижу, как ты подпрыгиваешь на постели. Омега осел: – Я не подпрыгиваю. – Это сейчас. Я же все вижу! – Признайся, это ты ходил по комнате, да? Ты ведь здесь? Прячешься где-то и врешь мне, что находишься за тридевять земель… Раздался протяжный вздох: – Угадал… Приготовься, я выхожу. Тэ понимал, что это всего лишь игра, и все же быстро пошарил взглядом по комнате. – Видишь меня? – спросил альфа. – Я всегда вижу тебя. – Почему же не веришь, что я вижу, как ты подпрыгиваешь? – Я верю. Я тебе верю. «О счастье только мечтается, но оно никогда не сбывается». Тэхён, лежа на кровати без сна и выключив свет, смотрел в темную зыбкую неизвестность, что на самом деле была белым, твердым потолком. Этот разговор мог стать счастьем, если б не мальчишеские тени, которые всегда были рядом, даже если он оставался в одиночестве. В свою очередь, сыновья могли составить счастье всей его жизни без остатка, если б Хосок не приехал на тот фестиваль… Омега решил, не жалея себя: «С Гуком – вот было счастье. Никаких горьких теней, ничего тягостного. Жизнь была длиннющей нитью янтарных бус, в которой каждый день как солнечная капля. Но разве я хоть когда-нибудь бредил звуком его шагов?» Не так давно он услышал песню, название которой переводилось с английского как «Любовь – это катастрофа». И подумал, что это о нём, хотя весь текст перевести не успел. Некогда было вслушаться. Но боль, от которой голос певца подрагивал, осталась в нём и еще несколько дней откликалась: катастрофа… После нее – руины и морщины. Что с ним будет, если Хосок и в самом деле однажды исчезнет, как сулят ему взгляды всех знакомых и малознакомых людей? Утреннее небо было хмурым. Это значило, что на улице тепло, но радостнее от этого не становилось. Правда, на востоке, куда выходило одно из окон, сливались светлые стрелы. Бирюзовая легко наслаивалась на стальную, а голубая раздваивалась, позволяя проникнуть в свою сердцевину. «Может, завтра будет ясно? – подумал Тэ. – Но изменится ли что-то в его жизни? Чимин в больнице, Джихан ненавидит меня, Чонгук крепится, чтобы не назвать меня ничтожеством… А Хосок вообще пропадает неизвестно где!» Он прекрасно понимал, что тот сейчас дома, в кровати, но тоска, нахлынувшая внезапно, легко меняет восприятие настоящего положения вещей. Тяжелому небу не составит труда раздавить ростки радости в душе, особенно если они так слабы. «А какие вообще у меня радости в жизни? – Тэхён попятился от окна, вздрогнув от острого желания рвануть раму и шагнуть за ее пределы. – Вот же дурак! Девять из десяти омег позавидуют мне. А тот один… Он поежится, посмотрит с состраданием: «Как же ты живешь без своих мальчиков? Как? Как я живу?!» Забыв о завтраке, Тэ выскочил из гостиницы и погнал подвернувшееся такси к больнице. Город бросал ему подробности прошлого: «Помнишь? Помнишь?» Он закрыл глаза. На высокое крыльцо больницы он взбежал с мальчишечьей прытью. Прыгая то на одной, то на другой ноге, переобулся на лестнице и побежал наверх. Знакомые лица врачей, медбратьев подавали сигнал: «Надо поздороваться!» омега бросал приветствия, как монеты для подкупа: «Пропустите! Только пропустите!» Еще не было положенных для посещения больных десяти часов, и кто-нибудь действительно мог задержать его, бывают такие тупые формалисты. Но ему повезло: это утро оказалось от них свободно. Он ворвался в Чиминову палату и остолбенел, увидев Джихана. Тэхён даже не вспомнил, что каникулы закончились и теперь он мог приходить в больницу только по утрам, потому что учился во вторую смену. Его взгляд исподлобья был острым: «Ну? Что скажешь?» Выдергивая ноги из мгновенно возникшего страха, Тэ подошёл к сыновьям и решительно взял за руки обоих: – Мальчишки мои… Я так соскучился. Так соскучился… Ладошка Чимина была теплой и мягкой, а Джихан, видно, только пришел. Резко отняв руку, он процедил: – Что это вдруг? – Не вдруг. Почему – вдруг? Омега услышал свой беспомощный голос и понял, что навсегда останется для них парией, которому можно отвечать грубостью или не разговаривать вовсе. Если до сих пор Чимин не понял этого, то уж сейчас… – Садись, пап, – младший приподнял голову, отыскивая взглядом стул, и Тэхён опять засуетился: – Лежи, лежи! «Мне тошно себя слышать!» Он посмотрел старшему сыну в глаза, готовый обжечься о злорадство, и содрогнулся. Ему показалось, словно это Чонгук печально и всепрощающе, как умел только он, смотрит на него. Он вопросительно улыбнулся Джихану, чтобы всем добрым чувствам, унаследованным им от отца, стало легче прорваться наружу. Но сын отвернулся. Тэ подумал: «Вот это мое. Так отвернулся бы только я…»                                                       *** Фанерный Санта исступленно бился головой о раму, но этого никто не замечал, ведь он делал это тихо, постукивая мелкой сбивчивой дробью, рожденной ошалелым ветром, пробивающимся даже через стекло окна. Джихан следил за плоским стариком, принципиально не глядя на сцену. Его угнетали такие сборища в актовом зале, когда все обязаны были веселиться по команде и аплодировать, делая радостными лица, потому что за этим строго следили. Альфе же было тошно сегодня и не хотелось притворяться даже ради юбилея школы, с которым как раз сейчас ее, то есть самих себя, поздравляли младшие классы. Один за другим, как будто это было заранее подготовлено, они забывали свои слова, ойкали, выпучив глаза, шарили по лицам в зрительном зале, потом лезли в карман за смятыми бумажками, на которых были записаны подсказки. Вот это было по-настоящему смешно, поэтому Джихан и не смотрел на сцену, чтобы не выйти из того состояния тяжелой угрюмости, которое, как ему казалось, только и могло помочь в принятии какого-либо решения. Он понимал, что слегка запоздал с ним, ведь их семья уже распалась, надо было раньше искать ту волшебную нить, которая могла залатать уродливую прореху. Но тогда он растерялся. «Маленькие мои, я должен вам что-то сказать… Я уезжаю, вы будете жить с отцом». Разве это можно понять? Внезапность происходящего парализовала его волю, и все, на что он был способен в те дни, это извиваться от боли, будучи пришпиленным ею как иглой. Еще и на следующий день, и через неделю Джихан никак не мог поверить, что это случилось. Папа и вправду уехал. Не в командировку, как это бывало раньше. И не вернется с какой-нибудь ерундой в подарок – шоколадкой, игрушкой, которые почему-то всегда радовали. Только то, как отец отводил глаза, словно это он подвел их, вынуждало Джихана поверить в свершившееся. Тогда его поразило – почему это Чимин не плачет? У малыша ведь мгновенно краснели глаза, стоило только крикнуть громче обычного или послать его подальше, если пристает со своими играми. А тут он даже ни разу не скуксился, но при этом как-то затих и уже молча возился со своими роботами и гоблинами. Из его комнаты не доносилось ни звука, и старшему начинало казаться, что малыш только делает вид, будто играет, чтобы к нему не лезли, а сам просто сидит, оцепенев в своем горе, и смотрит в одну точку. В ту самую, в которой можно разглядеть целую жизнь. Но когда Джихан подкрадывался, Чима уже успевал повернуться к дверному проему, спрятав свою тайну за внимательным взглядом. «Я должен вернуть его ради брата, – думал Джихан, упорно не аплодируя младшеклассникам, уже убегавшим со сцены, толкая друг друга. – И ради отца. Он тоже не может без него… А мне он на фиг не нужен! Почему они оба так тоскуют по нему? Он врал им, делал вид, что любит…» – Ты придешь сегодня на дискотеку? Здесь будет проходить. Джихан едва зубами не скрипнул: какая еще дискотека?! Не обернувшись, потому что отлично знал этот шепот, он ответил с язвительной вежливостью: – Нет, Юнги, я не приду на дискотеку. Разве я не говорил тебе полтора миллиона раз, что у меня отсутствует чувство ритма? Торопливый шепот омеги обжег ему ухо: – Я узнавал, его можно выработать. От изумления Джихан даже оглянулся. Этот омега, о котором его папа когда-то сказал, что у него очень красивое модельное лицо, вращался на его орбите чуть ли не с первого класса. Школьные годы были потрачены Мин Юнги не только на то, чтобы выковать золотую медаль по окончании школы, которая была практически готова, но и на то, чтобы укрепить свою младенческую привязанность к Чон Джихану до прочности стального каната. Сам альфа считал, будто вообще никак не поощряет его чувства, и обвинить его в том, что он «приручил» этого омегу, невозможно. Все-таки было бы неприятно услышать в свой адрес, якобы он подал мальчишке надежду, а потом его обманул. Это значило бы, что он идет тропой своего папы. Джихану было противно даже думать о таком. «А ведь он и правда красивый, – бесстрастно признал он, рассматривая сияющее свежестью лицо Юнги. – Интересно, такому удалось бы соблазнить Хосока? Хорошо бы! Хотя это так избито… Да и подрезанные тормоза его машины – тоже. Я даже понятия не имею, где они находятся… А если начну выяснять, это обязательно всплывет потом. Такие мелочи всегда и портят все дело». – Это если хочешь выработать, – ответил он Мину насчет чувства ритма и с удовлетворением отметил, что сияние его глаз несколько померкло. Отвернувшись, альфа сразу же о нём забыл. Темная, нетерпеливая жажда поглотить Хосока, заставить его исчезнуть не оставляла Джихана в покое с той самой минуты, как Чима совершил свой катастрофический прыжок. И продемонстрировал всему миру, как ему нужен этот омега, которого Чон средний уже мысленно проклял. Его ненависть, от которой начинало время от времени шуметь в голове, была обращена к родителю, и Хосока касалась лишь косвенно. Беда была в том, что, пока существовал этот прокля́тый альфа, брат с отцом не могли быть счастливы. А Джихан больше не мог видеть, как они тихо тают, пожираемые изнутри болью. Младшеклассников уже сменил какой-то другой класс, посуливший, что их спектакль погрузит зрителей в пучину средневековья, и тут же зазвучал вальс, написанный веке в девятнадцатом. Усмехнувшись, Джихан еще раз подумал о мелочах, которые нарушают целостность картины. На своем небольшом веку он посмотрел уже сотню фильмов с детективным сюжетом, но ему не подходил сценарий ни одного из них. У него не было ни пистолета с глушителем, ни даже без него, ни яда, ни денег, чтобы нанять киллера. И он сильно сомневался, что решится собственноручно всадить нож Хосоку в спину. И вообще ему не хотелось его убивать. Хотя само по себе убийство не вызывало у него ужаса: «Это же происходит сплошь и рядом!» Но после того, как старший альфа подвез его, спасая от обморожения, Джихан уже не находил в себе сил желать ему смерти. «Посадить его? – гадал он, рассеянно всматриваясь во вдохновенно пылающее лицо маленького актера, появившегося на сцене. – Но как? Я изнанки его дел не знаю. Наркотики подбросить? А где их взять? На какие шиши? И потом, где гарантия, что папа не вобьет себе в голову, что должнен дождаться его из тюрьмы? Наркотики любой простит… Нужно что-то, чтоб его затошнило от него… Изнасилование! Альфы. Или малолетнего омеги. Вот тогда он очнулся бы! Где только взять этого малолетнего? Шлюху подговорить, так ему тоже платить надо… – Джихан еще раз вгляделся в лицо омеги на сцене. – Вот такого бы. Фанатика. Чтоб на суде у него глаза горели праведным гневом». Прыснув, он в первый раз похлопал омеге, с таким недетским достоинством отвечавшему инквизиции. За его спиной тотчас усилились и зачастили аплодисменты. Джихан оглянулся. И быстро отвернулся, чтобы Юнги не заметил, как у него вспыхнуло лицо. «Он? Не такой маленький, конечно, но тоже ведь – несовершеннолетний. И тоже играет в школьном театре, значит, может изобразить праведный гнев… Нет, это уж слишком! – осадил он себя. – Хотя почему? Сводить его к Чиме, рассказать все со слезами на глазах, надавить на жалость… Мерзко. Он тоже скажет, что это мерзко». Альфа живо вообразил лицо брата на фоне сероватой больничной простыни – подушка ему не разрешалась. «Нет, увидит Чимина, не скажет. Если я смогу убедить его, что это ложь во спасение. Слезинка ребенка, и так далее… А как с «Анной Карениной» из русской литературы? Что он там говорил на уроке? Я не слушал его, как всегда… Еще вообразит, что это будет преступление против любви. Так надо убедить его, что во имя! Ради меня. Потерплю его до конца года, если потребуется. А там уж как-нибудь избавлюсь…» Еще не веря до конца, что решился на это, Джихан опять повернул голову, встретил золотистый взгляд Мина и улыбнулся. У того дрогнуло лицо. Это была первая улыбка этого альфы, обращённая к нему за все десять лет. Нет, он, конечно, смеялся над анекдотами, если омега рассказывал. Или иронично кривил губы, когда они цитировали некоторых полуграмотных учителей. Но вот так, без видимой причины, Чон Джихан ему еще не улыбался. Альфе показалось, что его лопатки улавливают пульсацию сердца омеги: так у Юнги оно заколотилось от волнения. Джихан, конечно, не слышал его, хотя Мину самому казалось, будто оно грохочет на весь зал. Но в маленьком пространстве между ними возникло нечто новое, заволновалось, ожило, толкая в спину, и Чону уже требовалось усилие, чтобы не оглянуться вновь. Он задумался о дискотеке, но его отвращение к танцам не могло пересилить даже маниакальное желание осчастливить отца с братом. «Лучше погулять… В мороз-то? Пойти в кафе? Попросить у отца денег: «Пап, я тут решил упечь Хосока в тюрьму. Проспонсируешь?» Может, позвать его к нам? Или заявиться к нему? И чем заниматься? Нельзя ведь сразу все ему выложить. Нужно… приручить его», – его так и перекосило от того, что он все же решился на то, в чем до сих пор считал себя чистым. Наверное, Юнги воображает его совсем не таким, каким он знает себя, все принимая и ничему не ужасаясь. Он потратил на его портрет десять лет, прорисовывая те черточки, которых на самом деле и не было. Но ему так хотелось, чтоб они были… Джихану представилось, как Юнги стирает с его лица неверные мазки, подобно тому, как омеги дышат на зеркало, протирая его тряпкой. И внезапно ему стало жаль этого чистого лика, который он собирался осквернить… Старшие классы тоже выступили, поздравив школу с юбилеем, и Мин, весь светясь от ожидания радости еще большей, чем уже случилась, преподнёс директору что-то упакованное в блестящую бумагу. «А что купили-то?» Джихан лишь сейчас сообразил, что выпал из школьных дел и даже не знает, на каком подарке в итоге остановился выбор, хотя сдал на него деньги. Собирали понемногу, но он испытал неловкость, обращаясь к отцу даже за такой малостью. Ведь еще нужно было платить за подготовительные курсы, если он действительно собирался поступать на архитектурно-строительный, как говорил об этом последние два года. И выпускной впереди… А времени заработать самому не хватало, особенно теперь, когда нужно было бегать к Чимину в больницу. Не то чтобы нужно… Хотелось. Джихан сам удивился, как затосковал по брату, которого столько раз выставлял из своей комнаты, когда тот был дома. Он ухватился за Чиму, как за соломинку. Слегка надтреснутую («Нет, компрессия – это сжатие!»), но все еще способную удержать на плаву в такую минуту, как эта: когда Юнги остался рядом, хотя все понеслись в гардероб. Тогда альфа и сказал, глянув на часы: – Черт! Уже опоздал… Омега немедленно откликнулся, обратив к нему свое сияние: – Куда? – Брат в больнице, – ответил он как бы нехотя. – Позвоночник сломал. – Чимин? – ужаснулся Юнги. – Да он же… – Да-да-да! Спокойный, разумный мальчик. Он просто голову дома забыл в тот день. А ты разве не слышал? Это перед самым Новым годом было. Здесь, в школе. И, еще не договорив, вспомнил, что Мина не было в тот день, он свалился то ли с ангиной, то ли с гриппом. – Тебе не рассказывали? Тогда вся школа сбежалась, врачи со «Скорой» еле к нему протолкнулись. – Ко мне никто и не приходил, – спокойно пояснил Юнги и улыбнулся, чтоб парень не подумал, будто ему обидно. – Я ведь живу почти у моста, кто туда пойдет в такой морозище? У нас там и связь телефонная почти не ловит… Решив, что он уклоняется от темы «Слезинка ребенка», Джихан опять посмотрел на часы, наспех усомнившись, что играет достоверно. – Ладно, с утра схожу… Но омега попался на крючок быстрее, чем можно было ожидать. Вернее, альфа ожидал именно этого, но сейчас как-то обмяк от разочарования. – Можно со мной, – безразлично отозвался он, опасаясь спугнуть его неоправданной расположенностью, которой никогда не проявлял. И это опять сработало. Он выскочил из дома в восемь утра, чтобы все успеть до положенных десяти, когда разрешали посещения больных. Отцу Джихан не очень убедительно («Библиотеки-то еще закрыты!») соврал про доклад, на который нужно уйму времени, и тот поверил. Как верил всегда и всем. Сменив два автобуса, он добрался до той гостиницы, где уже побывал, только на этот раз поднялся на пятый этаж. «Номер люкс! Пожалуйте!» – его разбирал смех и душила злоба. Одновременно справляться и с тем, и с другим было не так-то просто. Но к тому моменту, как открылась дверь номера, он успел натянуть на лицо индейскую маску. И вспомнил, что Чимин уже не играет в индейцев… Хосок с ходу бросил, даже не попытавшись прикинуться неудивленным: – Привет! Проходи. – Не разбудил? – вежливо поинтересовался Джихан. А внутри уже вскипело ликование: «Не разбудил! Они одеты, значит, все убрано… Значит…» Проглотив ставшее привычным «он», парень поинтересовался: – А папа? Еще здесь? – Тэ! – крикнул Хосок вместо ответа. – Иди сюда. Утренняя птица прилетела. «Хоть не сказал «незваный гость», – отметил Джихан и попытался улыбнуться родителю. Тот выскочил из смежной комнаты, на ходу поправляя тонкий свитер, просиял и сам испугался этого, вспомнив, что вчера в больнице эта радость дорого ему обошлась. Джихану стало весело: «Он боится меня!» Но по дороге сюда он вспомнил, каким строптивым в прежние времена был папин характер, и заговорил достаточно мягко, чтобы ему не захотелось протестовать. – Я хотел тебя попросить… Ты можешь сегодня прийти к Чиме после одиннадцати? – Конечно, – не задумавшись согласился Тэхён, потом опомнился: – А почему? Джихан вдруг и вправду покраснел и обрадовался, почувствовав это, потому что сыграть так он бы не смог: – Я… Я приду к нему с одним омегой. Если ты будешь там… В общем, он ничего не знает. Что ты уехал, и вообще. Мы же не сможем вести себя так, будто ничего не случилось! Поочередно поглядев на обоих, Хосок сокрушенно подтвердил: – Не сможете. – Ну вот. Лучше нам не встречаться там… До одиннадцати я его уведу. Тебе хватит времени до часа. По глазам папы он понял, что времени ему не хватит, сколько бы его ни было, но он улыбнулся: – Я его знаю? – Какая разница? – холодно проронил Джихан. В этой сцене тоже важно было не переиграть, эти двое – не дураки. На миг опустив голову, Тэхён согласился: – Ладно, я приду в одиннадцать. Если увижу вас на лестнице… или на улице… Я сверну куда-нибудь, ты не беспокойся. Уже усевшийся в большое синее кресло Хосок радостно воскликнул: – Авантюрное кино! Я просто вне себя от восторга! Обернувшись, Джихан посмотрел в точку, где сходились его широко расставленные ноги, и мысленно ответил: «Что вы! Кино еще только начинается». Ему опять вспомнился Чимин, совсем маленький, четырехлетний, еще не умеющий читать. Он любил тогда русскую сказку про «Муху-Цокотуху», переведенную на их родной язык, потому что в ней были меч и храбрость, сражение и любовь, – настоящая рыцарская легенда из жизни насекомых. Чимин помнил всю историю наизусть и по вечерам принимался рассказывать ее вслух, радостно улыбаясь живым картинкам своего воображения. Когда дело доходило до истязания мухи пауком, Чима останавливался, делал «страшные» глаза и завороженно произносил: – Ой, сейчас такой узас будет! «Будет вам ужас, – мрачно подумал Джихан. – Неужели он не помнит того Чиму? Он ведь и от него тоже ушёл. А этот теперешний Чимин… Такой классный пацан! Как он мог…» Он церемонно спросил: – Я могу воспользоваться вашей уборной? – Ну что ты спрашиваешь! – улыбка у папы вышла болезненной, будто он лишь сейчас понял, что в этих интимных делах больше не «свой» для сына. Джихан язвительно спросил на ходу: – Унитаз не с программным управлением? А то еще зависнет от ввода незнакомого продукта! Хосок расхохотался ему вслед. У Джихана тягуче заныло сердце: «Неужели я уже делаю это с ним? Чима. Только ради Чимы». Запершись в ванной, он извлек из кармана джинсов (в куртку не стал прятать на случай, если уговорят раздеться) прозрачную перчатку и пакетик. Прислушавшись к голосам в комнате, Джихан натянул перчатку на руку, потом набрал воздуха, чтобы подольше не дышать, и, открыв ведерко возле унитаза, переворошил бумажки. Он нашел то, что надеялся найти. Встряхнув пакетик, приготовленный заранее, он опустил в него обнаруженный презерватив: «Не вылилась бы… Хотя все равно для анализа сгодится. Его отпечатки тут точно есть. Все же лучше, чем ничего. Сперма-то уж наверняка его». Презерватива могло и не оказаться. Не в эту ночь. Или они могли пользоваться другими средствами, Джихан же не знал наверняка. Ему просто повезло. Спрятав свою находку в карман куртки, он подумал, что сперму лучше хранить в холоде, хотя и в этом тоже не был уверен. В другой пакетик он положил использованную перчатку, побоявшись оставить ее здесь: «Никаких улик!» Переведя дух, он спустил воду и вышел. В тот самый момент Хосок крикнул омеге: – Слушай! Название – «Скоморошка-холдинг»! Просто класс. На здоровую голову не придумаешь! «Он всегда находит над чем повеселиться», – отметил Джихан и ощутил болезненное сожаление о том, что придется прервать это веселье. Но иначе не получалось.