Темное эхо

Теперь у Чимина появилась новая забота: рассказывать мальчишкам о Мин Юнги, которого он и сам-то еле знал. Так, видел в школе… Его трудно уж совсем не заметить. То, что он пришёл к нему вместе с братом, поразило Чимина. От смущения он вел себя как дурак и мысленно клялся отомстить Джихану. Так опозорить его! Продемонстрировать первому красавцу школы, как он лежит бревно бревном, а под кроватью – «утка» и пластиковая бутылка. Может, Юнги, конечно, и не догадался, для чего она… Чимин изнемогал от бессильной жажды мести еще долго после их ухода, а самый маленький пациент в палате, семилетний Минхо, в это время писал Юнги письмо, почти целиком состоящее из повторяющегося слова «люблю» и восклицательных знаков. Он разрешил Чиме прочесть его, чтобы тот с высоты своего возраста смог оценить и, конечно же, передать потом омеге через Джихана. На случай, на тот несчастный случай, если Мин не придет больше… Какую роль играл при нём Джихан, интересовало их меньше всего. Сам Чимин мог сейчас всерьез думать лишь о том, как бы поскорее вернуться домой. Хотя было уже не так невыносимо, как в первый день, когда от него отвернулся весь мир, отторг его, заключил в эту ободранную палату, где всегда был спертый воздух. Постепенно мальчик привык и к этому запаху, и к пошлым, несмешным анекдотам, над которыми все почему-то хохотали, и к ночным «альфьим» разговорам, из которых он узнал много неожиданного. Не во все поверил, чересчур уж это было отвратительно. Разве можно было представить, что его папа с этим Хосоком… Фу! Парня даже передергивало от омерзения. Ведь именно теперь Чимин понял, как любит своего папу… Стоило только подумать о том, что вскоре он опять уедет, как все его тело окатывало холодом. Еще не сейчас. Обещал: через полгода. Но ведь это не так уж и много… Юный альфа понял, что ничего не умеет скрывать, когда старший брат, наклонившись, спросил перед уходом: – Папочку не можешь дождаться? Только на дверь и смотришь! В этот момент Юнги уже вышел из палаты, а он задержался под предлогом попрощаться. Хотя чего было стесняться, они же не целовались, расставаясь… Когда брат спросил о папе, Чимин растерялся, от него Джихан не скрывал, что больше не считает его… Никем вообще. Чима виновато улыбнулся и перевел взгляд на потолок, ожидая обычных упреков в бесхребетности (теперь это звучало издевкой!) и мягкотелости. Но старший почему-то лишь усмехнулся. И произнес загадочно, как золотая рыбка: – Будет тебе папочка. И он действительно пришёл, мальчик прождал совсем немного. Стремительно, как всегда, приблизился к кровати, сжал теплыми (в машине ехал!) ладонями его щеки, несколько раз быстро поцеловал: – Привет, солнышко! Как ты? «Уже хорошо, – блаженно улыбаясь, ответил он про себя. – Уже совсем хорошо…» – Ты придешь в следующий вторник к девяти? – спросил Чимин с беспокойством. – Прямо к девяти, попроси их, чтобы пропустили! Я посчитал, и, согласно положенному времени, мне в этот день разрешат встать. Омега вскрикнул от радости: – Правда? Я уточню у врача. Ваш доктор все еще на больничном? – Ты напомни этому, который его заменяет… Он вечно всех нас путает! Ты скажи ему, что я точно посчитал. Знаешь, мальчишки говорят, тут один «позвоночный» встал, а ходить не может. Представляешь? Ноги разучились. Папа потрогал его голую икру: – Ты сможешь. Ты ведь все упражнения делаешь! Мы будем учиться потихоньку, я тебя подержу для начала. – Тапки надо! – спохватился мальчик. – Я же здесь без тапок! Взгляд родителя ускользнул. – Это ты отцу скажи. Чимин все вспомнил. – Ну да… – Или хочешь, я тебе новые куплю? Какого цвета предпочитаешь? – Не знаю. Да зачем мне новые? У меня еще те ничего, я же дома босиком хожу. Только из ванной до комнаты дойти… А ты правда останешься еще на полгода? А как я буду уроки делать, если сидеть нельзя будет? – Лежа, – удивился омега. – Мы же сейчас играем в «слова» и кроссворды отгадываем. Так же, положив тетрадь на живот, и будешь писать. Чиму скривило: – У меня и так почерк кривой… А если лежа писать, вообще ни один учитель не прочитает. – Прочитают! Я им объясню, в каких условиях тебе приходится работать над выполнением заданий. Неужели не поймут? – Думаешь, их волнует, как я пишу? – с сомнением заметил парень. – Им ведь только чтоб красиво было! – Да перестань! Что ж они, совсем звери? – Ты, пап, давно в школе не учился… Ему самому уже надоело говорить об этом, и, немного поколебавшись, он рассказал папе, что Джихан приходил к нему с омегой из их школы. – Красивый? – он опять, едва прикасаясь, провёл пальцами по щеке сына. Он часто так делал. – Ничего, – небрежно отозвался Чимин. – Золотистый. Вроде бы даже не дурак. Папа рассмеялся: – Разве Джихан бы выбрал дурака? – Ой, можно подумать, он очень умный! – Чиму всегда задевало, что брат, не задумываясь, решает задачи, над которыми он бьется целыми вечерами. – Наш Хани действительно умный, – строго сказал папа и задумался так глубоко, что мальчику показалось: он опять о нем забыл. Сидевшее на оконной раме солнце сделало его волосы похожими на рыжеватые цветочные усики. Чимин подумал, что, если приблизить к ним лицо, можно уловить живой аромат, такой же тонкий и загадочный, но вместе с тем и естественный, как у цветов. Только Чимин был уже слишком взрослым, чтобы жаться к папе на глазах у мальчишек. Вот если он не обманет, останется после его выписки, и они опять будут дома вдвоем, как часто случалось раньше… Мальчик вздохнул: – Классно я провел каникулы! Пацаны говорят, что мы будем весь год болеть, раз встретили его в больнице. Примета такая. Говоря это, он ожидал, что его тут же разубедят, и папа действительно горячо возразил: – Глупости какие! Прошлый год мы встречали… И не договорил. «Дома. Все вместе», – закончил Чимин за него. От этих слов у него так заныло в груди, будто он только что бежал к пушистой елке в разноцветных шарах, пускающих звездные искры, и уже видел подарки, заманчиво мерцающие упаковками, как вдруг понял, что все это – декорация, муляж… Нет никакой радости. Он изо всех сил стиснул углы пододеяльника, потому что ему захотелось крикнуть на всю палату: «Почему ты ушёл от нас?!» И ударить эту смуглую руку, опять потянувшуюся к его щеке. И, может, если б они были одни, Чимин не смог бы удержаться… А сейчас он только дернул головой, увернувшись от его прикосновения, и острее, чем за все эти три недели, ощутил свою беспомощность: он все равно сможет погладить его, если захочет. Ему ведь ни вскочить, ни убежать… – Еще несколько лет, и у вас будет своя жизнь, – проговорил омега с беспомощным видом, не сразу убрав зависшую в воздухе руку. Чимина это не тронуло. – Ну и что? – Вы бы ушли. Уехали. А я остался бы с вашим отцом. Но я… не люблю его больше, понимаешь? Тэхён сам услышал, как неубедительны эти слова о любви и нелюбви, как ничтожны они в сравнении с горем ребенка, лишившегося мира, в котором был счастлив. Он разбился, этот мир, разлетелся на сотню бесполезных осколков… Ему хотелось вскрикнуть: «Что я наделал?!» Но этим сожалением, высказанным вслух, он предал бы Хосока. И это тоже было неправильно. Невозможно. Все было неправильно. Убежать бы от этих несчастных глаз ребенка, так страдающего из-за него… Он сломал ему не только позвоночник. Разве от этого чувства вины можно сбежать до того, как разорвется сердце? Разве эти глаза отпустят? – Не плачь, – испуганно зашептал Чимин, скосив глаза на соседа с загипсованной до плеча рукой. Бесшумно втянув воздух, он загнал слезы назад. – Все-все… – Раз ты не можешь жить с нами… Ладно… – Не с вами! – Тэ припал к сыну, опять забыв о мальчишке на соседней койке. – Я без Хосока не могу. И без вас не могу! Поедем со мной, солнышко мое! Ну, пожалуйста! И будем вместе. Всегда-всегда! Чимин отстранился и посмотрел ему в глаза: – А отец? – Да. Отец. А я? – У тебя же есть Хосок, – теперь взгляд у него стал жестким, как у альфы, не желающего ломать себя из-за омеги. Тэ покорно кивнул: – Да… Но, Чим… – Ты ведь уже уехал. В этих словах, как под присягой, не было ничего, кроме правды, но Тэхёну они показались безжалостными. Ему вдруг пришло в голову, что сегодня сын так холоден с ним из-за омеги, которого привел Джихан, продемонстрировав, что заполнил брешь, оставленную родителем. И у Чимы теперь оставался один отец, который слишком занят и слишком несчастен, чтобы вернуть в его жизнь солнце… – С отцом остался бы Джихан, – Тэхён попробовал шагнуть чуть-чуть назад. И следом ужаснулся тому, что, оказывается, способен сделать этот невозможный выбор между двумя сыновьями. Да что там… Он им обоим предпочёл другого мальчика, сумевшего разведать тропинку в мир, свободный от кухни и стирки. Может, он и рванулся за ним только из лени. И еще, чтобы убежать от шепота, становившегося все различимей: «Ты стареешь… стареешь…» Сын посмотрел на него с упреком, который Тэ сразу понял: «Ты хочешь отобрать у меня еще и брата?» Ему показалось, будто он думает: нет никакой уверенности, что при таком обмене ему достанется папа. Ведь Хосок оставался при любом раскладе, а папа уже сделал выбор… Они обменялись взглядами, и Чимин отвел глаза. У омеги покраснели веки и кончик носа, как у клоуна. Если кто-нибудь зайдет, сразу увидит, что он плакал. Было неловко, ведь это он довел папу до слез, но под этой неловкостью ощутимо зашевелилась постыдная радость: наконец-то и он плачет! Не мог же он не понимать, что они плакали, когда остались без него… Размягченный его слезами, Чимин спросил: – Ты можешь купить мне подарок взаймы? Тэхён несколько раз шмыгнул: – Как это взаймы? – Для Джихана. Я накопил ему на подарок на день рождения, но деньги остались дома. И потом, как я смогу купить? Я еще здесь буду. А я тебе верну потом! Купишь? Тот согласно улыбнулся: – Конечно. А что он хочет, не знаешь? – Джихан в жизни не скажет, что хочет! Может, он ничего не хочет? Но что-то ведь надо подарить. – Я посмотрю, – пообещал Тэ. – Выберу что-нибудь. Книгу? Или перчатки? Он ходит в старых, они уже ни на что не похожи. Чимин с подозрением уточнил: – А это не слишком дорого? Вдруг у меня не хватит… – Конечно, хватит. – Ну, тогда ладно. – Он собирается отмечать день рождения? В голосе мальчика послышалось страдание: – Он сказал, что пойдет с этим омегой в «Фаст-фуд». Я уже выпишусь, но меня он все равно с собой не возьмет. Тэхён догадался: – А хочешь, я куплю тебе пиццу? – Она ведь дорогая, – у мальчика ожили глаза. – Это ты – мой дорогой. Хочешь, я прямо сейчас сбегаю? И тебе не придется есть то, что принесут на обед. – А ты успеешь? Чимину не верилось, что буквально пару минут назад ему хотелось ударить его по руке и довести до слез. Зачем все это, если папа так хорошо все понимает? Всегда понимал… И когда он встал со словами: «Сейчас, я мигом!», Чима едва удержался, чтоб не вцепиться в его руку.                                                       *** Теперь уже у Джихана, кажется, впервые в жизни, сердце колотилось так, что Юнги не мог не ощутить его толчки. Ведь они прижимались друг к другу теснее некуда, и между ними не было ни клочка одежды, способного создать хотя бы малейшее препятствие. Изумленный взгляд альфы обжегся о кровь, вытекшую на простынку из раны, которую нанесла Юнги та оглушающая, ослепляющая страсть, которой Джихан в себе до этого момента и не подозревал. Как это случилось? Вырвалось – откуда? Значит, все это время он хранил в себе некий тайник эмоций и даже не догадывался об этом… – Я этого так ждал, – прошептал Мин и совершенно омежьим, не раз виденным им в кино жестом прижал его голову к своей груди. Почти не дыша, Чон прислушивался к тому, как все его тело заполняется смесью благодарности и стыда. Он ведь знал, что причинил ему боль, успел заметить на его лице гримасу почти детской обиды: «За что?!» Так морщился, кривя губы, Чимин, когда старший брат, толкая в спину, выпроваживал его из комнаты. И то, что в этот момент Юнги в сознании Джихана слился по родству чувств с братом и растворился в той любви, которая была направлена на Чиму, внезапно сделало его родным, необходимым настолько, что нужно было цепляться за него обеими руками. А о боли он забыл сразу же, хотя и пяти минут не прошло… Однако стыд был связан с другим. Этому омеге удавалось держаться так (природа подсказывала?), что все, чего Джихан боялся и по чему так томился, само собой сложилось естественно и хорошо. Каждую секунду он чувствовал, что поступает правильно и происходящее никому не во вред. Но где-то позади, на расстоянии, все же маячила еле различимая мысль о грехе и обмане, которых он не хотел знать. И Мин помогал ему: эти опасения мельчали и мельчали, точно крошились от его мягких прикосновений. Альфа только спросил, опасаясь вполне предсказуемых последствий: – А если ты… В улыбке парня проступило что-то взрослое, недоступное Джихану: – Тебе ни за что не придется отвечать. Я ведь сам хотел этого… Но я думаю, что сегодня – не опасно. И эта мнимая безопасность, ощущение безнаказанности окрылили его. Теперь Джихан чувствовал, что впереди его ждет лишь хорошее, и беспокоиться, а значит, лишать себя уверенности в обратном, так нужной сейчас, не о чем. Он, конечно, слышал о альфах, которые попадались на эту удочку безмятежного удовольствия, а потом оказывались в ЗАГСе или в тюрьме, но он знал Юнги не первый день, даже не первый год, и не помнил за ним ни одной подлости, каких уже целый воз был за плечами других отличников. Теперь ему было не совсем понятно, чему он сопротивлялся столько лет, если эта нежность, эти мягкость и тепло всегда были в Юнги и могли войти в его жизнь гораздо раньше. И вместе с тем что-то подсказывало Джихану: если б он поторопился, шагнул ему навстречу до того, как все в нем до боли оголилось от желания вернуться в мир счастливых людей, то сейчас не испытал бы такого состояния переполненности тем радостным и живым, что, наверное, и называется любовью. Впервые за последние месяцы парень не обнаруживал в душе той озлобленности, что уже стала привычной и которую он стал считать главной в своем характере. Только вот стыд никуда не ушел… Крошечным осколком он блуждал по венам, то и дело напоминая о себе острой болью. Как ни старался, он не мог забыть того плана, который заставил его привести Юнги в свою комнату, где поджидало то, о чем боязно было и думать всерьез. Разве он мог представить, что в этом омеге – его душевности, в его теле, можно обрести все то, ради чего он уже готов был отказаться от всех планов на свете? Больше всего Джихану хотелось добежать до холодильника и выбросить к чертям то, что он, полагаясь на рассеянность отца, замаскировал, положив в баночку и обернув газетой. То самое, украденное у Хосока. И он уже совсем было собрался это сделать, когда раздался звонок в дверь. Они подскочили и уставились друг на друга круглыми кошачьими глазами, хотя оба уже успели одеться, и пугаться-то было нечего. Громко, неудачно сглотнув, отчего заболело в горле, Джихан просипел: – Посиди здесь… Пятнадцать шагов – пятнадцать секунд на аутотренинг: «Я спокоен. Я абсолютно спокоен. Ничего не произошло». Дверь и рот Джихан открыл одновременно. Хосок широко улыбнулся, сразу же заметив его замешательство: – Не ждали? Картина Репина. Это была несмешная шутка времен его школьной юности, Джихан не мог ее знать. Хосок был без шапки, в одной флисовой куртке, ясно, что только из машины. Еще никогда он не казался Джихану таким красивым… – Ты сегодня записался в прогульщики? Чон младший быстро взглянул на часы в коридоре: шел уже второй урок их смены в школе. Интересно, как они смогут объяснить учителям свое отсутствие на занятиях? Забежали после больницы погреться и вдруг всей кожей ощутили то, что называется «наедине». И тут же возникло притяжение, от которого заволновалась во всем теле кровь. И руки сами потянулись к нему, он не планировал этого заранее, в то время как навстречу ему уже тянулись еще чужие, но уже необходимые. Сейчас, в эту секунду, или навсегда? Об этом Джихан пока не задумывался. Да если б и успел подумать, разве существует ответ, который безоговорочно можно признать верным? Силу желания, помноженную на время, называют любовь только в том случае, если второй из множителей исчисляется годами. Но в тот, первый момент как определить? Ведь время еще равно нулю… – У нас в школе бомбу ищут, – соврал он наспех, хотя и не был обязан оправдываться перед Хосоком. Да тот и спрашивал не всерьез. – Новая народная игра: найди бомбу? Слышал, слышал… Ты меня впустишь или как? Подавив желание спросить: «А что вам здесь надо?», Джихан нехотя отступил: – Проходите. – Вот спасибо! – насмешливо отозвался старший и с порога задергал крупным носом: – Ты не один? «Как это он унюхал? Чем пахнет?» – испугался парень. И небрежно, как ему показалось, заметил: – Да мы тут целой толпой ко мне зашли. Не все еще разбежались. Рот Хосока смешливо искривился, но Джихан сделал вид, что не заметил этого. Иначе нужно было как-то отреагировать, запретить ему эту усмешку, а сейчас он не находил в себе ничего жесткого, хлесткого. До него внезапно дошла комичность ситуации: он еще только собирался подстроить Хосоку ловушку, а тот уже явился сам. И если сейчас Юнги выйдет к ним, не усидит в одиночестве… «Юнги же такой красивый! – Джихана почему-то бросило в жар, и пришлось отступить, чтобы Хосок не ощутил его. – А если он и вправду… Да я не пущу его к нему!» – Что вы хотели? – резко спросил он. Едва наметившееся соперничество разом оживило способность к драке. Джихан уже переминался с ноги на ногу, с трудом сдерживая желание вытолкать гостя за дверь. Кто знает, может, подпитываемый злостью, он с ним и справился бы… – Тэхён… Твой папа сказал, что в Чиминовой комнате нужно сделать ремонт, – заговорил Хосок уже другим, деловым тоном. – Я забежал прикинуть, во сколько это обойдется. Что-то подсказало мне, что я застану тебя дома… Судьба? Джихан зло прищурился: – Я не понял, а вам-то какое дело до того, во сколько нам обойдется ремонт? – Я могу найти хорошую бригаду, они сделают все за пару дней. В голове жарко зашумело: «Ах ты сволочь! Да как ты смеешь?» Та мимолетная симпатия к этому альфе и слабенькая жалость, которая заставляла Джихана сомневаться в выполнимости его плана, мгновенно расплавились в этой горячей ненависти. Если б Юнги так неожиданно не перестал быть для него чужим человеком, он, пожалуй, смог бы довести дело до конца. – Мы с отцом сами в состоянии сделать ремонт, – в своем голосе он услышал скрежет, который вряд ли мог напугать Хосока. Скорее, насмешить. – Когда? Чонгук же работает целыми днями. Вы перестанете ходить в больницу? – У нас еще вечера есть! – О да! А ты держишь в памяти, что Чиму скоро выписывают? Вы просто-напросто не успеете. – Я могу помочь! Прыжком обернувшись на голос Мина, Джихан едва не закричал: «Уйди! Спрячься! Он не должен тебя видеть. Такого…» Какого? Что-то изменилось в нём, это было заметно даже в полутемном коридоре. Какое-то загадочное сияние в Юнги было всегда, но сейчас он весь просто светился, излучая свое счастье и охотно делясь им с окружающими, так же, как своей красотой, и юностью, и любовью к этому миру, создавшему Джихана… Он уже приготовился услышать от Хосока что-нибудь язвительное насчет бомбы и остатков компании, но тот почему-то промолчал. – Здравствуйте, – сказал Юнги, который, конечно, понятия не имел, кто этот альфа. – Я не вовремя, – удивив, растерянно произнес Хосок и отступил к двери. – Мне вообще-то пора, – омега вопросительно взглянул на Джихана. Наверное, следовало удержать его, придумать невинный предлог, но парню вдруг захотелось остаться одному. При нём не удастся погрузиться в те, едва отошедшие в прошлое полчаса, когда он узнал так много, что, похоже, потребуются годы, чтобы вспомнить и прочувствовать заново все детали. Насладиться памятью о них, которая умеет так ярко обострять уже пережитую радость, хотя это кажется невозможным. – Ладно, – вяло согласился Джихан. – Давай. Его слегка разозлило, что Юнги выбрал для прощания этот момент, когда Хосок здесь и нет возможности даже поцеловать его. Мин быстро натянул меховые ботинки и накинул куртку, даже шапку не надел, и уже шагнул к двери, точно бежал и боялся, что его остановят. Джихан шагнул следом. Но что ему можно было сказать при этом человеке, не просто чужом, а враждебном всему, что раньше и сейчас составляло мир этого дома? – Пока? Рыжеватые волосы рассыпались по светлой куртке и лучились теплом. «Волосы не могут быть теплыми». Джихан пошевелил пальцами: – Ну, пока! Он не ожидал, что и Хосок выйдет за омегой следом, ведь их разговор насчет ремонта был едва начат. Зачем же он тогда приходил? Или уже отступился от своего предложения? Он тоже способен менять планы на ходу? Растерянно скользнув взглядом по светлому огню омежьих волос, уже улетающему вниз по подъездной лестнице, Джихан запер дверь и осел прямо в коридоре. Сполз по стенке и застыл на корточках. «Ушёл, как будто ничего и не было. «Пока!» Что это значит? Но я ведь… Я ведь первый у него…» – в его перегруженной всякой всячиной памяти промелькнуло что-то неприятное, подзабытый слух об операциях, восстанавливающих девственность у омег. А вдруг? «Да нет! – Джихан поднялся, опять пробороздив лопатками по стене. – Зачем ему это? Да и денег у них в семье вечно не хватает. Телефон и тот не могут купить. Да и у родителей разве попросишь на такое?» Не подозревая, что пробирается извечным альфьим путем подозрений и оправданий, Джихан промучился так до прихода отца. Он то падал на тот самый диван, казавшийся еще теплым, то порывался бежать за Юнги следом, не сомневаясь, что найдет, чтобы схватить его за плечи, притиснуть к стене, пачкая известкой куртку, и криком, угрозами вырвать из него признание. В чем? Не важно… Почему он вдруг ушёл? Как он мог уйти?! Он уже не помнил, как сам хотел этого, и не задумывался над тем, что, может быть, Юнги тоже хотелось поскорей уединиться с тем драгоценным, долгожданным, обретенным так неожиданно чувством, которое страшно было потерять. Испортить одной минутой, оказавшейся лишней… Уже начиная одеваться, альфа приходил в себя, обескураженно смотрел в зеркало шкафа: «Что это со мной творится?» Он медленно стягивал одежду, пытаясь отделаться от ощущения, будто попал не в свою жизнь, ведь с ним никогда ничего похожего не происходило… Лишь когда вернулся отец, он вспомнил, что собирался упиться этим временем одиночества, выжимая толику наслаждения из каждого оставшегося в памяти движения Мина, вздоха, бормотания… Он упустил все это, а теперь уже надо было думать о другом: говорить или нет отцу о непонятном визите Хосока. Он решил, что лучше не стоит, не то отец заведет с телевизионщиком об этом разговор, а тот еще сболтнет о Юнги, и начнется следствие. «Хотя что, я не могу привести домой омегу? – Джихан спорил с собой так яростно, будто его уже обвиняли бог знает в чем. – Это же еще не значит, что мы с ним… Ну да, школу мы прогуляли. А ты сам никогда не прогуливал?» – Что это ты ходишь кругами? – отец вдруг заметил его. – Пару схлопотал? – Человека могут волновать не только оценки, – гордо отозвался Джихан и подумал: «Знал бы ты!» У отца весело заблестели глаза. – Безусловно. И чем же этот человек озабочен? – Созданием ядерной бомбы нового поколения, – огрызнулся парень. Его раздражало, когда отец начинал тоном намекать на его незрелый возраст. Потом он вспомнил, что эта пресловутая бомба всплывает в его разговоре второй раз за день, и чуть не рассмеялся. Но смех этот пришлось бы объяснять, придумывать ложь, а этого сейчас не хотелось. Выверенным движением Чонгук вывалил макароны в дуршлаг и отшатнулся от взметнувшегося от них пара. Затем невозмутимо спросил: – И кого же ты собираешься взорвать? – Все человечество! – Мелочным тебя не назовешь… Чимин сказал, что ты приходил к нему утром с каким-то красавцем. – Я так и знал, что он проболтается! Вообще-то Джихан не разозлился. Ему даже стало приятно, что отец узнал об этом со стороны, как настоящую историю такого рода, которая передается из уст в уста. И рассказывают их только о взрослых. Продолжая встряхивать макароны, отец посмотрел на него через плечо. Глаза его смеялись уже вовсю. – Чима просто не понял, что это настоящая военная тайна, – Чонгук подмигнул. – Вы ведь с ним бомбу изобретаете, верно? Представляю, что будет, когда она рванет…