Темное эхо

Песок был преувеличенно-желтым, как в голливудском клипе какой-нибудь жизнерадостной попсовой песенки. Он заставлял щуриться, и Хосок брел почти вслепую, различая слева шум волн, который не приближался и не удалялся. Значит, он шел по прямой. На самом деле моря не было, его скрывала непрозрачная пелена, восходившая от кромки воды. Недвижная красота песка ревниво отгораживалась от изменчивой красоты стихии, и это наводило на мысль, что необходимо выбирать одну из них. И служить ей. Служить, пока хватит сил вдыхать этот раскаленный воздух. – Золото, чистое золото, – бормотал он, пересыпая ускользающие струйки из ладони в ладонь. Кожа стала сухой, казалось, вот-вот она пойдет трещинами, как та земля, которую покрывал сияющий песок, скрывая ее уродство. – Уродство… Хосок повторил это вслух, думая уже не о земле, погибшей от несбывшегося желания влаги. Вернее, не только о ней. Но о земле тоже, ведь и она принадлежала его миру, который как раз и был – сплошное уродство. Только потому, что Красота, которую альфа внезапно открыл для себя, существовала вне этого мира. Огонь и кротость, юность, та самая Вечная, принести на алтарь которой свою жизнь – счастье. «Я увидел ее, эту юность», – его слезы просачивались в ту реальность, что ждала его за пределами сна, но сейчас Хосок еще не осознавал этого и плакал так горестно, как не доводилось с самого детства. Он увидел Его, но Он не вошёл в его мир. Только мельком осветил всю убогость его бытия, заурядность, обделенность небесным светом. – Божественное лицо, – шептал он, все еще пребывая в своем жарком, изнуряющем сне. – Рафаэль… Боттичелли… Лучше! Это сияние… эта стыдливость… Прекрасный. Лучше! Никаких слов не хватит, красок таких не бывает… Он не ощущал в себе суетливо копошащегося Гумберта, ведь этот омега был почти взрослым: несколько месяцев – и уже студент. Никто не осудит за любовь к студенту… Каникулы затягивают жаром зыбучих песков… Они тонут вместе, погружаясь на глубину так медленно, что проходит вечность, но не гибнут. Он припадет к этому несравненному телу и вытянет его на поверхность силой своего желания. Нет ничего более могучего и непобедимого, это он чувствует даже сквозь сон. Он спасет его. Это сияющее лицо, подобно солнцу, взойдет над его миром! – Что-то случилось? Тэхён лежал рядом, поддерживая голову согнутой рукой, и смотрел на него без улыбки. Так они еще не просыпались – не улыбаясь друг другу. – А что могло случиться? – Хосок выдавил из себя безмятежность и всем телом, каждой клеточкой мозга ощутил: вот оно – уродство. Эта ложь, эта привычка изворачиваться… Они и составляют сейчас его жизнь. Такую не жаль похоронить в песке. – У тебя слезы лились рекой. Я еще ни разу не видел, чтобы спящий человек так плакал, – омега говорил отстраненно, будто уже наверняка знал, что ночное горе альфы не имеет к нему отношения. Тот сразу же напомнил: – Как же? А в том рассказе, который ты так любишь? Забыл? – Там плакал ребенок. Он прощался с бессознательной порой детства. «Он все время что-то мне объясняет, – мужчина едва не поморщился. – Таким… учительским тоном. Но вчера утром меня это не раздражало… Или уже?» – А ты с чем прощался? Тэ смотрел на него в упор. Оттого, что омега лежал спиной к окну, его глаза казались почти черными, они держали его в своих оковах, и не было возможности увернуться. Но оставались еще слова. – Наверное, с жизнью, – сказал Хосок. – Мне снилась пустыня с бесконечными песками. Они затягивали. Я знал, что мне не выбраться. Это было правдой. Не полной, и все же он мог считать, что не обманул Тэхёна. Но его глаза не приняли эту правду. – Было страшно? – спокойно спросил он. – А ты как думаешь, раз я плакал?! – От страха не плачут. Когда гибнут, не плачут, а пытаются выбраться. – Ты все знаешь! Ты гиб, что ли? – Да, – только и сказал омега. В другой день Хосок тут же почувствовал бы его боль и прижал Тэ к себе, чтобы забрать на себя хотя бы ее часть. Но сейчас он был слишком напуган и зол, чтобы заботиться еще о ком-то, кроме себя. И произнес непростительно резко, надеясь слегка напугать его: – Что еще за допрос с утра пораньше? Ты как будто в чем-то обвиняешь меня! – Тебя выдали. Слабость разлилась вниз от сердца. Хосоку почудилось, будто у него отнялись ноги. – Кто? – глухо спросил он, выдав себя еще больше и сразу поняв это. – Глаза. – Что?! – У тебя другие глаза. Со вчерашнего дня. Что произошло? Только не ври мне. Врут тому, кого считают неспособным к прощению. Ты так думаешь обо мне? Альфа вскочил, отбросив одеяло на него: – Тэхён, ради бога! Что ты придумываешь? Сев на постели, Тэ выпрямился и молча ждал, и альфа неожиданно смешкался перед этой требовательной тишиной. И пробормотал так неуверенно, что самому сделалось неловко: – Да ничего не произошло… Омега ждал. Так и не сумев улыбнуться, Хосок предположил: – Наверное, это оскорбленное самолюбие жжется. Твой Джихан вчера выставил меня из дома. Я сунулся к нему с этим ремонтом, о котором ты говорил, а он чуть ли не послал меня. Веки Тэхёна несколько раз быстро сошлись, а когда глаза снова распахнулись, сомнения в них уже не было. У Хосока дрогнуло под коленями: «Поверил…» И следом спросил себя: зачем ему он, его вера? Если то, божественное, все еще в нем… – Прости меня, – сказал Тэ и начал кутаться в одеяло. – Я ведь давал себе слово, чтобы никогда даже никаких намеков на ревность! Я знал, что она хуже кислоты – разъедает отношения мгновенно. Как же это получилось? Сам не понимаю. Вот такого – беспомощного, не способного напасть, – Хосок мог пожалеть. По-мальчишески забравшись коленями на смятое одеяло, он прижал его голову к себе и поцеловал волосы, запах которых так любил. Конечно, любил. Чтобы отвоевать себе этого омегу, он разрушил до основания весь его мир. Хо помнил, как собирался создать для него другой, выстроив его из миллиона мелочей: тех, что стремился узнать о нём, и тех, которые готов был придумать сам. Как получилось, что один шаг в сторону открыл ему: этот грядущий мир – всего лишь маленькая муравьиная куча в сравнении с тем огромным, что существует за его пределами? Там жили люди. – Тебе сейчас нелегко приходится, – прошептал он. – Столько больных альф вокруг… В основном на голову… – Потрясающе! Значит, у меня единственная светлая голова в этой компании? В этой противоестественной компании: здравомыслящий омега, его номинально действующий, а фактически бывший муж, его сыновья, его любовник… Теперь добавился еще омежка Джихана. У Хосока пересохла гортань. – Кто? – спросил он не сразу. – Пухленький, рыженький омежка. Мин Юнги. Помнишь, Хани говорил, что придет с ним к Чиме? – Пухленький? – По крайней мере, в седьмом классе он был в теле… С тех пор я его не видел. – Я видел, – сознался альфа, рассудив, что это все равно в дальнейшем может всплыть. – Я не назвал бы его пухленьким. Если это, конечно, он. У Тэхёна задрожали брови. – Ты? Где ты его видел? – Он был у Джихана в гостях, когда я заходил поговорить насчет ремонта. – А-а, – неопределенно отозвался Тэ. – Хотел бы я знать, как далеко у них зашло? Хосок замер: «Этот щенок посмел вонзить свой жалкий кинжал в Совершенство?!» – Ты думаешь… – начал он и замолчал. Как говорить об этом?! Слова омеги показались ему верхом обывательского бесстыдства: – Надеюсь, он предохраняется. Никогда не угадаешь, что за плечами у нынешних омег… Хо едва не оттолкнул его: «Да как ты смеешь?!» – Надеюсь, до этого вообще не дошло, – через силу выдавил Хосок и спокойно подумал: «Кажется, я схожу с ума… Какое мне дело до этих детских игр? Никакого. Но если Тэхён скажет о нём еще одно дурное слово…» Из него как-то само собой вылилось тоскливое: – Давай уедем… Сам он услышал в этой фразе: «Спаси меня! Ты же можешь… Только ты на это и способен». Но Тэ посмотрел на него слепым взглядом: – Куда? О чем ты говоришь? Тебе скучно? Но здесь ведь тоже можно найти развлечения… – Да при чем здесь – скучно?! – Мне пора собираться в больницу, – озабоченно проговорил омега и скрылся в ванной, оставив его на постели, как сброшенное ночное наваждение. Хосок впервые почувствовал себя именно таким – бестелесным существом, не имеющим права рассчитывать на поддержку близкого человека только потому, что существуют они в разных мирах. Как проникнуть в чужое для тебя пространство, даже если хочешь помочь? Его, Тэхёнов, мир здесь обрел реальность, дающую явственное ощущение жизни, которая всегда одолеет мечту, какой бы притягательной она ни казалась еще вчера. Теперь он стал для него ушедшим днем, воспоминанием, которое еще остается в сердце, но не мешает жить дальше. Если бы они не приехали сюда, этого бы не произошло. Как и всего, что последовало далее. С вечера он неутолимо искал успокоения в теле Тэхёна, все еще волновавшем его, как в первые дни, но уже до мелочей знакомом. Не способном потрясти, но способном вернуть к той реальности, которая ускользнула, когда перед ним вспыхнула золотая дымка волос. Потом Хосок снял пару этих тончайших нитей с сиденья своей машины… …Омега сел в его иномарку без малейшего страха и уговоров. «Вас подвезти?» – спросил он. «А вы поедете через старый мост?» – ответил мальчишка, уже взявшись за ручку дверцы. Такое явное отсутствие хоть малейшего смущения должно было насторожить: так свободно не чувствуют себя с людьми, которые пробуждают в тебе интерес. Только сам он был слишком взволнован, чтобы отметить это. Одним взглядом Хосок вобрал его всего: по-детски не ухоженные руки в зимних цыпках, трещинку на губе, белое пятнышко на черных брючках… А его запах топлёного молока просто сводил с ума. Без этих маленьких земных примет Юнги не мог быть настоящим, и он жадно искал и запоминал все новые детали, чтобы он остался в его памяти не картонным красавцем, а… «Господи! – взмолился альфа. – Зачем мне все это нужно?!» Между ними проскакивали заряды, укусы которых чувствовал, похоже, только он. Чуть отвернувшись к окну, Юнги чему-то улыбался – Хосоку был виден самый краешек этой улыбки. Ему хотелось спросить: «Что ты сейчас видишь? Скажи, ты хоть замечаешь, что я рядом?» Но эти вопросы были невозможными, и он спросил что-то о городе. Незначительное настолько, что сам забыл об этом мгновенно. Но голос его слушал с жадностью, отслеживая построение фраз: «Неужели он еще и неглуп?» В его жизни уже был умный и красивый омега, но в тот момент Хосок о нём не помнил… «Вы хорошо знаете свой город… Он вам нравится?» Мальчик улыбнулся без сожаления: «Вы не поверите, но я больше нигде не бывал. Как родился здесь, так и живу. Это совсем даже не плохо!» «Я и не говорю, что плохо!» «Зато я хорошо знаю его, вы сами заметили. Это ведь здорово, когда человек хорошо знает хотя бы что-то одно, правда?» Альфа подумал о себе: «А что я знаю хорошо? Все по верхам…» Но горевать о себе было не время, ведь Мин продолжал говорить с той же неназойливой веселостью, которая казалась ему солнечной. И Хосок заслушался, погрузился в эти ласкающие звуки. «А вы – родственник Джихана?» – омега заставил его вынырнуть из пучин своего голоса. Хо смешался: «Да… Можно сказать и так. А ты… вы не знакомы с его родственниками?» Его ответ относился бы сразу ко всем вопросам: насколько они близки? Как давно вместе? И вместе ли вообще? Или вся эта нелепая фантасмагория с бомбой – чистая правда? В сегодняшней жизни и не такие нелепицы случаются… «Нет, я знаю только его родителей, – не заподозрив подводных камней, ответил Юнги. – Другие родственники ведь в школу не ходят». «А у них дома? Ты… Вы…» «Можно на «ты»! Ничего страшного». «Да? Так ты не знакомился с другими родственниками, когда приходил к Джихану в гости?» – это уже походило на допрос, но Хосоку необходимо было все выяснить. Чуть опустив голову, омега улыбнулся, как ему показалось, со значением и ответил совсем тихо: «Я сегодня впервые был у него…» Альфа подумал, что должен бы испытать облегчение, но его не последовало. Как-то уж очень внушительно произнес Юнги эти слова. «Всё, я приехал. Спасибо!» – встрепенулся он. У Хо сжалось сердце, когда Мин показал дом, в котором живет: черный бревенчатый сруб совсем просел в землю, безжизненный огородик вокруг чем-то напоминал погост… Его, Юнги, почти библейская неприхотливость и радостное приятие этого нищего мира, которого он ничуть не стеснялся, потрясли альфу. Он едва успел крикнуть, опустив стекло: «А хотите… хочешь пообедать?» Уже перебежав дорогу, Юнги весело отозвался: «Я как раз и собираюсь готовить. Мне на всех нужно». Перекошенная калитка пробороздила по снегу… Несколько шагов по мокрым доскам… Омега неслышно потопал на крыльце, стряхнув с обуви снег, нашёл глазами его джип и помахал. Губы его шевельнулись… Спасибо? Прощайте? …У того парнишки губы шевелились так же беззвучно, он так никогда и не услышал его голоса. И не узнал имени. Он весь был – фантазией его четырнадцатилетнего возраста, рыжеволосый отблеск того детства, которое истаяло тем летом, когда, приехав в спортивный лагерь, Хосок в первый же вечер на озере увидел омежку, катавшегося на лодке с альфой. Кем был тот человек? Тогда мальчик был уверен, что это его отец. Теперь Хосок допускал: могло быть иначе… Эта похожая на видение пара на лодке появлялась на озере каждый вечер, но никто из лагерных так и не познакомился с ними, даже не приблизился. Это казалось невозможным. Разве удавалось кому-то поймать мираж? Говорили, что это – дачники, и в этом слове слышался отзвук другой жизни… Изо дня в день Хо следил за тем омегой сквозь мокрые ресницы, и в них вспыхивали, растягивались гирляндами капли, окрашенные цветом его волос. Та его любовь была сплошной иллюзией, но сколько в ней было жизни! Он пережил с тем парнишкой такое, чего потом никогда не случалось в реальности. Даже похожего. Может, потому, что уже не хотелось с другим… Самые трепетные признания, первые и последние стихи, конечно, – ужасные, самые мучительные и сладкие ночи остались на берегу того озера, название которого он забыл. Зато отлично помнил его плавные движения… – Сокровище, – прошептал Хосок, не находя сил покинуть постель, над которой еще витали жаркие, солнечные сны. – Я не могу упустить его во второй раз. Его вдруг осенило: сейчас Юнги должен быть дома, занятия в школе начинаются во вторую смену. И бодрость сразу взбурлила в нем! Он забегал, одеваясь на ходу, что-то заталкивая в рот, разыскивая ключи от машины, которые всегда бросал где попало. Прорвавшись после Тэ в ванную («Кто он такой?» – на миг возникла нелепая мысль), альфа окунул лицо в пригоршню ледяной воды. Посмотрел в зеркало: «Остынь. Выдашь себя в два счета. Уже почти выдал». – Ты не зайдешь со мной к Чимину? – взгляд Тэхёна опять показался ему настороженным. Хосок нашелся: – Нет уж! А вдруг там Джихан. Я дважды не наступаю на одни и те же грабли. – Я поговорю с ним… – Не надо. О чем? «Надо любить Хосока, потому что я его люблю»? Его самого обожгло, будто это открылось лишь сейчас: «Любит. Всю свою жизнь бросил к моим ногам. Так обычно говорят про альф, только я-то как раз ничем не пожертвовал…» Эта разрушенная, переломанная при его же участии жизнь так весомо навалилась на него, что Хосок опять сел на неубранную кровать. В пятнадцати минутах езды отсюда, на другой кровати, железной, с панцирной сеткой, на которую был положен деревянный щит («Спина должна быть прямой!»), лежал ребенок Тэ, тоже искалечившийся из-за них, если быть честными. У него таяли мышцы и падало зрение оттого, что он читал лежа. А если не читать, то за месяц можно и озвереть… Глубокие Чиминовы глаза глянули изнутри его самого, и Хо непроизвольно мотнул головой: нет, этот не озвереет. Такой мальчишка… Весь в отца – благословит и отпустит. Сам скрючится от боли, задохнется, но отпустит, не заставит страдать. «А если б Чонгук был другим, ушлёл бы? – он безотчетно проследил за омегой, собиравшим сумку с «передачкой». – Если б знал, что получит не пряник, а кнут? Я знаю, что тогда было бы: на той конференции он только посмотрел бы на меня чуть дольше, чем на других, и уехал домой. Всё. И сейчас я был бы свободен». – А знаешь, что я вчера видел? – вспомнил Хосок без видимой связи. – Набор всяких волшебных причиндалов Гарри Поттера. Давай купим Чимину? Он его любит? Почему я сразу не взял? Там есть даже музыкальная волшебная палочка… Тэ улыбнулся, держа в руке три мандаринки, будто собирался жонглировать ими. – Настоящая? – спросил он. – Поиграй с ним. Хочешь, чтоб позвонки стали здоровыми? Легко! Наколдуем. А ноги сразу начнут ходить. И вообще, пусть все будет классно! – Все? – отозвался омега с сомнением и погрустнел. Потом взял себя в руки: – Почему бы тебе самому не наколдовать? У тебя лучше получится. – В том смысле, что я сам еще ребенок? – А разве нет? Шучу. Ты лучше входишь в образ. Хоть и не артист… Или артист? Альфа постарался перевести разговор в другое русло: – Мне к Чимину не прорваться. С утра там Джихан, вечером Чонгук. Оба будут просто счастливы меня видеть! Заметив мандарины, Тэхён наклонился над сумкой, и голос его прозвучал сдавленно: – Не знаю. По-моему, Чонгуку уже безразлично все, что касается меня. Он перегорел. – Ты, – Хосок запнулся, – ты хочешь, чтоб я переубедил тебя? Омега посмотрел тем долгим взглядом, какой он только что представлял, вспоминая конференцию. Потом зачем-то встряхнув сумку, распорядился: – Поехали за волшебной палочкой. Где она? В тридесятом царстве? Едва высадив Тэ возле больницы, Хосок позволил золотистому облаку воспоминаний юношества просочиться сквозь стекло и вновь опуститься на переднее сиденье его машины. В этом прекрасном видении начали проступать детали: крошечные дырочки в мочках ушей, а серег нету («Холодно? Или продали в голодный год?»); набухший порез на пальце; крошечная капля на оттаявших ресницах, темных безо всякой туши. А глаза светятся: «У нас красивый район, правда? В центре его считают захолустьем, а мне нравится. Вы в нашем бору еще не были? Там сейчас столько снега, он волнами лежит, сходите!» Он заговорил о том, что было ближе ему: «Не хочешь работать на телевидении? У тебя потрясающие внешние данные. Сейчас много молодежных программ, я мог бы договориться». Юнги отозвался без восторга: «Нет, спасибо! Я хочу стать врачом. Педиатром. Я люблю маленьких… В институт сразу вряд ли поступлю, хоть и с медалью, пойду сначала в училище». «Зачем же в училище? – опешил Хо. – Уйму времени терять! Это неразумно, что ты!» Это задело омегу: «Почему же – терять? Там ведь азам учат, это все пригодится». «Ну да, да», – согласился мужчина с неохотой. Учеба как бы откладывала его взросление. Юнги рассудительно заметил: «Все говорят, что в институт без денег не поступишь. Джихан тоже боится не попасть». Пропустив мимо ушей то, что касалось Джихан, Хосок едва не выкрикнул: «Я дам тебе денег! Я дам тебе все, что захочешь! Только не лишай меня того, что я искал всю жизнь, – своей чистоты и красоты…» Но что-то его удержало. Теперь он пытался разглядеть в себе прошлом, в том, кем являлся еще позавчера, подтверждение тому, что действительно нуждался в происходящем. Или такая уверенность тоже может возникнуть с ходу и мгновенно налиться прочностью прожитых лет? Значит, нет в мире ничего постоянного, если все может настолько измениться в одну минуту, отвергнув вчерашнюю жизнь, вчерашнюю любовь, как сдувшийся шарик, который невозможно вновь накачать чувствами? Он с тоской думал о Тэхёне, не мог не думать, ведь из памяти не стерлось то, как он желал этого омегу и не боялся вступить в бой ради него, теперь же с ним было связано одно лишь тягостное чувство вины. Хосок ожидал найти в нём радость, а обрел уныние. И ему не терпелось избавиться от него… Перелетев на своей иномарке через старый, но подлатанный мост, альфа поднялся на гору, поросшую соснами, и остановился возле знакомого дома, похожего на убогую, лишенную блеска раковину, в которой таилась настоящая жемчужина. В голове промелькнула мысль, что если Юнги оказался в этот момент вблизи от окна, то уже увидел его. Теперь вопрос в том, откроет ли он дверь… Не совсем понимая, зачем идет к нему, Хосок запер машину и перепрыгнул через канаву, заваленную грязным придорожным снегом. Калитка со скрипом прочертила на белом снегу дугу. Он протиснулся в образовавшуюся щель и взбежал на крыльцо. Ему даже не пришлось ждать, омега открыл сразу. И он также сразу увидел: в его глазах не вспыхнуло даже намека на радость. – Здравствуйте, – устремив на него пытливый взгляд, произнес парень с вежливой настороженностью. В коротеньких, свободных шортиках лимонного цвета и топе той же расцветки он был похож на июньскую бабочку. А волосы также искрились душистой пыльцой… Хосок сразу же полной грудью вдохнул сладкий запах омеги, который тут же осел тягучей патокой на языке. Альфа едва сдержался, чтобы не сгрети этого мальчишку в объятия, или того хуже: не затянуть его в глубокий поцелуй. – Можно войти? – спросил Хосок, не представляя, что еще сказать. Юнги оглянулся, и на лице его возникло выражение пугливой беспомощности. – У нас… – он оборвал себя и решительно закончил: – Ладно, проходите. Посмотрев на серый половичок, лежавший у порога комнаты, Хосок с трудом заставил себя разуться. Перед ним возникли синие тапки. – Они новые, – сказал Мин. – Я купил их отцу на день рождения, а он не дожил. Вы не суеверны? Альфа посмотрел на его гладкие коленки, которые были совсем близко, и мысленно губами ощутил их мягкость. Через силу отведя взгляд и контролируя свой феромон, который уже, кажется, выдавал его с головой, усилив его природный запах соснового бора, он попытался заговорить, но голос постыдно сел, и пришлось откашляться. – Когда как. Кошек черных обхожу… А что случилось с твоим отцом? – В шахте завалило. Вы не слышали? Хотя, конечно… Весной был взрыв метана. Это часто бывает. Выпрямившись, он спросил с опаской: – А твой папа? – Думаете, он тоже шахтер? – Юнги усмехнулся. – Папа воспитателем работает, в садике. Тут, рядом… Омега первым вошёл в комнату, сделав ему неуверенный жест. Хосок шагнул следом и чуть не наступил на валявшегося на полу Бэтмена. – У тебя есть брат? – он поднял игрушку. – Двое, омежка и альфочка, – добавил Юнги. – Они в первую смену учатся. – Ты – старший? Говорят, старшие дети более самостоятельные. Потом, во взрослой жизни. – Посмотрим, – взгляд парня все еще был настороженным, он ждал, когда же Хосок объяснится. Альфа подавил вздох: «Вблизи от такого солнца мозг плавится». Одним взглядом Хо осмотрел комнату: такие сервант и кровати, такой стол он видел в старых фильмах. Если б не игрушки, сваленные у комода, можно было подумать, будто время здесь остановилось. Очнувшись, он спросил: – Вчера ты отказался со мной пообедать, а как сегодня? Давай съездим куда-нибудь? Влажные губы омеги дрогнули. «Его не волнует, что я здесь? – подумал мужчина со страхом. – Если б волновался, губы пересохли бы». Он не знал наверняка, так ли это, и теперь ему трудно было избавиться от этой мысли. – Я вам кажусь изголодавшимсяя? Почему вам так хочется меня накормить? – Не накормить, – свой голос Хосок уже слышал как через вату. – Побыть с тобой. Поговорить. К лицу Мина прихлынула кровь. Он отступил, но Хосок подался к нему: – Не бойся! Зла я тебе не причиню… Не знаю, поймешь ли ты… Ты можешь представить, что чувствует человек, когда вдруг сбывается его мечта? У него опять промелькнула мысль, что он лукавит. Не было у него такой мечты. Ничего похожего… Он только вчера убедил себя, будто она была. Юнги почему-то покраснел еще больше: – Да. Могу. – Я увидел тебя и понял, что всю жизнь пытался найти такую красоту, – заговорил он, приблизившись к действительности. – Ты необыкновенно красивый, ты знаешь об этом? – Я… – И жизнь у тебя должна быть необыкновенная! Не здесь, – он с отвращением оглядел мертвую комнату, где Юнги казался плененным царевичем. Теперь голос омеги стал сердитым: – Вам не кажется, что это не очень-то вежливо: приходить к кому-то в гости и ругать его дом? Я здесь вырос. Я каждую вещь тут люблю. Каждая связана с дорогими для меня воспоминаниями. Разве этого мало? – Да-да, я понимаю… Конечно, любишь. Но ты не обязан здесь жить! – Не обязан. Я просто хочу этого! Я же вчера говорил вам о городе, это то же самое… Лицо его горело, и Хосока уже ломало от этого ощутимого жара. Почти не видя ничего перед собой, он протянул руку к теплу, прижал его к себе, впился губами… Острая боль прорезала наслаждение, которое еще только начало нарастать. Он вскрикнул и скорчился, отпустив ,Юнги. Отскочив, он выкрикнул: – Уходите отсюда! Как вы можете? Я ведь знаю, что вы живете с папой Джихана. Вы их семью разрушили, это так… отвратительно! А теперь хотите и мне все испортить? Ничего у вас не выйдет! – Что испортить? – пробормотал Хосок, с трудом опомнившись. В мыслях у него почему-то мелькнуло: «Муравей способен понять человека?» – Что я могу испортить? У тебя ведь нет ни мужа, ни детей. – У меня есть Джихан, – теперь Юнги глядел на него уже с жалостью. – Джихан, – бессмысленно повторил альфа сочетание звуков. – Ну что – Джихан? Парень произнёс с той твердостью, которая способна убить: – Джихан мне как муж. – Что?! – Хосок задохнулся и пошел на него, как в бреду. – Что ты сказал? Он… Он посмел? Тронул тебя? Обогнув круглый стол, покрытый зеленой шелковой скатертью, Юнги тихо напомнил: – Вы говорили о мечте, которая вдруг сбывается. Джихан и есть моя мечта. Был и остается. Я с первого класса о нем мечтал! Потом уже о том, чтобы мы стали близки. Поэтому и скрывать не собираюсь. И я никогда от него не отступлюсь, слышите? Даже если он… он сам… – Когда он… ты… давно? – выдохнул альфа и сел на деревянный стул с кожаным, ободранным по краям сиденьем. И омега улыбнулся так, как виделось ему во сне: – Вчера. Вы появились как раз после этого…                                                       *** – Давай знаешь что? Да выключи ты телевизор, у них все в порядке и без нас! Слушай меня. Хочешь снова набросить на Джихана аркан? Легко! – Что ты имеешь в виду под арканом? Отложив пульт, Тэхён повернулся к нему. К вечеру его лицо становилось будто прозрачным, и накопившаяся за день усталость проступала морщинками. Хосок впервые отстраненно подумал: «Через несколько лет всем сразу будет бросаться в глаза, что он старше». Раньше, когда он пытался представить это, ему не было неприятно. Теплое покровительство омеги даже нравилось ему, по крайней мере, оно не казалось унизительным, ведь деньги-то были его! Хосок вовсе не был начисто лишен в детстве папиной ласки, как предположил бы любой психоаналитик. Правда, лаской и теплом его папа тоже не баловал. Слишком уж много в нём жило страдания от разлуки с его отцом, для любви к сыну просто не оставалось места. И альфа достаточно рано перестал ждать от него проявления заботы и тепла, как не вынуждают спеть серенаду человека без музыкального слуха. Какая от этого может быть радость? Ему самому казалось более правдоподобным другое объяснение его интереса к Тэ: слишком привык распоряжаться всеми и всем. Ему понравилось, что кто-то взялся поучать его. Он не догадывался, как быстро это приедается… – Я имею в виду такую невидимую веревку, которую ты накинешь своему мальчику на шею и притянешь к себе. Ее можно сплести из подарков и сюрпризов. Такие «оковы» оказываются особенно крепкими. – Выясняется, что ты – циник. Ты предлагаешь подкуп? – омега смотрел хмуро и говорил низким, ничего не выражающим голосом. Оттого, что Тэ сидел на кровати, по-турецки скрестив ноги и сгорбившись, он показался Хосоку маленькой горбуньей, порабощенной каким-то злым циркачом, поэтому на нём надет такой пестрый лилово-желтый наряд. Его мысли теперь занимала совсем другая желтизна – светлая, с легкой горчинкой, если так можно сказать о цвете. Под ней нежно струилось тело, совсем не похожее на это… Оно было, как луч, – легким, длинным, светлым. Луч, который нельзя взять руками, но можно греться его теплом. Он весело сказал: – Я предлагаю вот что: заштопать вашу духовную связь. – Что-что? – Давай затащим его в ресторан! Мальчишки обожают такие заведения. Дети ведь по кабакам не ходят… Пусть возьмет своего омегу, я всех прокормлю. Сам же он его в жизни в дорогое заведение не сводит! От хорошей еды быстро язык развязывается. Может, и винца им уже можно… Поболтаете с ним ни о чем, потом легче будет серьезные разговоры разговаривать. Я не буду мешать, еще и омежку его отвлеку, чтоб не лез… Тэхён беспокойно завозился на постели. Его короткие взгляды навели на мысль о хищнике, который собирается напасть исподтишка, но не хочет спугнуть жертву раньше времени. И вдруг альфе стало до того стыдно от этой мысли, что сами собой заломились пальцы. Это ведь он был хищником, уже разорившим гнездо и теперь собиравшимся добить всех его обитателей поодиночке. «Добить? – кольнуло в виске и отдалось в затылке. Хосок выпрямился, осторожно покачал головой. – Если только себя самого… Никто из них и не подозревает того, что творится у меня внутри». Но вдогонку уже неслось: Мин знает о его влечении и помыслах! Эта светлая, чистая струя несет в себе знание. И запросто может оросить им тех, кто окажется поблизости. Неосторожно с его стороны сводить их вместе – Тэхёна и Юнги. Меньше всего он думал про Джихана. Осквернитель святыни не может рассчитывать на сострадание… В мыслях Хосока этот мальчишка, который внезапно стал ему отвратителен, проскакивал похотливым, скользким самцом и вновь оказывался в темноте безразличия. – Я не уверен, что Хани согласится пойти с нами, – не сразу ответил Тэ. Запустив руку в короткие волосы, он перебирал их пальцами, возможно, вонзал ногти в кожу, пытаясь пробудить мозг, а со стороны Хосоку показалось, будто Тэхён выскребает перхотистые корочки, и это показалось ему мерзким. Только гораздо позже он понял, что это была первая за их совместную жизнь минута отвращения к нему. И именно ею она и закончилась… Он перевел взгляд на безжизненный экран телевизора – идола, поработившего обоих. Главному делу их жизни мог положить конец любой дурак, просто нажав кнопку на пульте… И что после этого оставалось? Ничего. Темная пустота плоской поверхности. Это настолько ничтожно по сравнению с тем, чтобы спасать жизни детей… – Можно пригласить и Чонгука, – он понял, что готов на все, лишь бы затянуть в свою несостоявшуюся жизнь летний свет. У Тэхёна надломились брови: – Чонгука? Ты всерьез? Странная будет компания, тебе не кажется? – Многие бывшие супруги встречаются и обедают вместе, – Хосока уже не могло остановить то, что омега явно понял: он лжет, он вовсе не считает это правильным, сам никогда не звонит бывшему мужу… Но Тэ позабавило другое: – Обедают вместе? У тебя несколько искаженные представления о Корее. Кто это у нас обедает в ресторане? До тебя я не бывал там лет двадцать. Ну, может, пятнадцать… – Я все оплачу, естественно, – он достал сигарету и выждал: иногда Тэ просил не курить в номере. На этот раз он промолчал. Альфа подумал, что его настойчивость уже становится подозрительной, но необходимо было дожать… Убедить сперва Тэ, затем остальных. Он почти не сомневался, что сумеет это сделать. – Ладно, – проронил Тэхён с безразличным видом, мгновенно остудив его охотничий пыл. – Я позвоню Джихану. Если он захочет, чтобы пошел и отец, значит, так тому и быть. А омегу брать не обязательно, он еще не член семьи. Хосок подавился дымом. Не возмущение схватило его за горло, а смех. Плеснув в стакан воду из тонкого стеклянного графина, он ее выпил залпом и перевел дыхание. Отведя сигарету, альфа проговорил с укоризной, как ему самому показалось, плохо сыгранной: – Эх, ты! Не знаешь ты альфьей психологии. Думаешь, только ради нас с тобой Джихан согласится пойти? Это же тысяча ежей, а не ребенок! А омежке ему, конечно, захочется пустить пыль в глаза. «Это тебе хочется», – подумал он равнодушно, уже смирившись с тем, что не может справиться с непобедимым мальчишеством, которое так и бурлило в нем. Оно заставляло вновь и вновь выпячиваться грудь: «Да я! Да у меня!»; оттопыривало нежно шелестящий карман и рвалось сцепиться с другим мальчишкой, нахально покусившимся на облюбованный им плод. Тэхён проговорил с тем хорошо знакомым Хосоку оттенком презрения, которое слышали его провинившиеся сотрудники: – Я вообще удивлён, что Мин Юнги как-то проявился в его жизни. Насколько я помню, он обхаживал Хани чуть ли не с пеленок. У них это называется «бегал за ним». – У нас это называлось так же. Не помнишь? Бегал, ухлестывал, сох… Нет, «сох» мы уже не говорили, это наши родители сохли… Омега обратил к нему тот пристальный, проникающий в душу взгляд, который всегда пугал альфу. В такие минуты он чувствовал себя безродным шутом, которого ради смеха заставили раздеться перед королём, а прикрыться нечем. – Да ты провел целое лингвистическое исследование… Волнующая тема? – Ты же знаешь, – начал он, хотя ничего такого Ким знать не мог, – иногда я зацикливаюсь на какой-нибудь чепухе и обсасываю ее. Хосоку показалось, что глаза омеги подтвердили: «Я даже знаю, на чем ты зациклился сейчас». Он вспомнил эти слова по дороге в ресторан, когда они, захватив Джихана (Чонгук, конечно, отказался пойти), заехали в ту самую, погибающую от времени часть района, где Хосок уже успел побывать. У него едва не вырвалось: «Я знаю», – когда Джихан, как всегда недовольным тоном, будто таксисту, сказал где остановиться. И сделалось ясно, что ему ничего не стало известно от Юнги, и от этого Хосок ощутил прилив легкости, позволявшей на всех смотреть свысока, ведь ты приподнимаешься на дыхании своего счастья. «У нас появился общий секрет! Это уже много, – возликовал он, и, уловив сумасшедшие удары сердца, подумал с удивлением: – А я действительно зациклился на нём…» Он осознал, что не столько красота этого омеги пленила его, как дикого янычара, сколько его неподатливость, не наигранное равнодушие, нежелание сделать навстречу ни шага. Ему не приходилось бороться с собой, Хосок просто не интересовал его. Вот только ему трудно было признать, что кого-то он может не заинтересовать. Долгие годы (еще до брака, а после – в особенности) он прожил в уверенности, что ни один омега не откажется от возможности хоть в чем-то облегчить себе жизнь. Разве Тэхёна в свое время не привлекла перспектива освободиться от тяготы домашних хлопот? Юнги же не хотел даже этого. Его слова звучали не для того, чтобы пробудить в нем интерес и азарт, он действительно не хотел ничего менять, Хосок видел это. Во взгляде этого омежки отчетливо читался звучавший внутри вздох: «Опять он! Как от него избавиться?» Два дня подряд альфа дожидался его у школы, уже выяснив, что они с Джиханом выходят по отдельности, неумело оберегая от насмешек то, к чему и сами-то не успели привыкнуть, и предлагал подвезти. Мин отказывался с той легкой вежливостью, которая подчеркивает, насколько незначительна предлагаемая услуга, как и человек, способный ее оказать. И оттого ему становилось особенно обидно… Не сдаваясь, Хо ехал за ним вдоль тротуара, но на остановке Юнги впрыгивал в автобус, как назло ходивший по расписанию, которое он хорошо знал, и мужчине оставалось недоуменно чертыхаться. «Что за идиотское упрямство!» – рычал он, понимая, насколько неверна эта формулировка. Упрямство предполагает возможность поражения… Мальчик не упрямился. Выскочив из машины, угрюмо промолчавший всю дорогу Джихан подбежал к крыльцу старого дома, но не успел даже подняться по лестнице, как Юнги уже выскочил к нему навстречу. У Хосока заныло в груди: «Не хочет терять ни секунды». На какой-то миг эти двое застыли, вбирая друг друга взглядами: Юнги – наверху, Джихан – внизу. И эта случайно разыгранная сцена – Джульетта на балконе – отозвалась в Хосоке еще большей тоской: «Неужели это то самое? Неужели мне действительно нечего тут делать?» Он отвернулся и опять встретил испытующий взгляд Тэхёна. – Первая любовь, – сказал альфа, попытавшись придать голосу ностальгическую грусть. – Не думаю, – с легкой гримаской отвращения отозвался Тэ. – Чем тебе так не нравится этот омега? Ребята уже перебегали дорогу, обмениваясь неслышными словами, и Тэхён ответил наспех: – Навязчив слишком. Не люблю таких. «Навязчив! – едва не застонал Хосок. – Да знал бы ты…» – Здравствуйте! – Юнги уже забрался на заднее сиденье, и Тэ улыбнулся ему через плечо. «Сплюнул улыбку», – подумал Хосок. Он смотрел в маленькое зеркало заднего вида на восходящее за спиной сияние, и в нем нарастала не столько тоска художника, осознавшего, что ему никогда не создать Джоконду, сколько мучительная неудовлетворенность коллекционера, которого равнодушная к его жажде жизнь заставляет смириться с тем, что есть красота, которую, оказывается, невозможно приобрести за деньги. Смириться с этим альфа не мог… – Мы едем в «Багамы», – по его сведениям, это было самое стоящее заведение в этом городе. – А почему не на Багамы? – съехидничал Джихан. Хосок взглянул в зеркало: – Хотите на Багамы? Легко! Но лицо Юнги все время было обращено к нему профилем, его взгляд не отрывался от Джихана. – Давайте пока ограничимся рестораном, – предложил Тэхён, даже не пытаясь поймать взгляд сына. Хосок злорадно подумал о нем: «Купился все-таки… Захотелось повыпендриваться перед омежкой. На что же может купиться он?» Продолжая вычислять это «что-то», он, то и дело упуская нить, подхватывал бессвязный дорожный разговор, искал парковку, придерживал дверь ресторана… Искусственная зелень лезла в глаза, плоды из папье-маше дразнили, искушая попробовать настоящих экзотических фруктов. Хосок заказал всего побольше, чтобы юный омега упился чуждой для этого города сладостью жизни и богатства. Его подкосило, что Юнги сразу отказался от вина, на помощь которого он очень рассчитывал. – Почему? – допытывался Хосок, наливая остальным. – Это очень хорошее вино, поверь мне. – Я верю, – парень все так же светло улыбался, но отказывался, как и от всего остального. – Ты впервые в таком ресторане? – он надеялся, что Мин угадает подтекст: «Не забудь, что это я подарил тебе этот вечер!» – Не только в таком, – отозвался Юнги без восторженного придыхания. – Я вообще не бывал раньше в ресторанах. В это было трудно поверить, ведь он поглядывал по сторонам без любопытства. – Бедненький! – воскликнул Хосок как бы в шутку. Юнги отозвался с тем равнодушием, от которого у него уже все коченело внутри: – Да я как-то не страдаю от этого. – А от чего ты страдаешь? Это прозвучало слишком в открытую, и быстрый взгляд Тэхёна прошелся по нему пунктиром, выделяющим эту фразу. Но Хосоку так нужно было это знать, что он пошел напролом. Мин отшвырнул его одной фразой: – Теперь я уже ни от чего не страдаю. Они оба посмотрели на Джихана: омега с нежностью, старший альфа – с трудом скрывая бешенство. Тонкое, похожее на папино лицо мальчика выражало явное удовольствие. Он тоже понял, о чем говорил Юнги. Хосок наклонился к Тэхёну: – Я предоставлю тебе уникальную возможность пообщаться с сыном наедине. Омега улыбнулся в ответ, но как-то не слишком радостно. Хосок легко уговорил себя думать, что он просто побаивается своего старшенького… «Дрянной оркестр!» – отметил он, прислушавшись, но выбирать было не из чего – это ведь лучшее, что можно найти в этой дыре… Его раздражало, что плохая музыка звучит слишком громко и не слышно, о чем говорит Юнги. Пускай он и обращался не к нему, но что с того? Тэхёнов голос тоже прозвучал недовольно: – Нужно было сесть подальше, мы совсем не слышим друг друга. – Легко! – Хосок вскочил. – Узнаю, нет ли отдельного кабинета… Обходя Юнги, он как бы невзначай взялся за его узкое плечо. Оно дернулось в его ладони и стало твердым. Альфа внезапно задохнулся желанием сжать его посильнее так, чтобы кость надломилась от боли, раскрошилась совсем… Убрав руку, он отыскал взглядом метрдотеля и пошел к нему, с каждым шагом все явственнее ощущая, как в голове нарастает шум жаркого моря. «Багамы, – пустая мысль пульсировала, обжигая глаза. – Багамы…» Внезапно Хосок понял, что нужно сделать: сгрести этого омегу в охапку, затолкать в машину, домчаться до аэропорта… Обнаженная роскошь невиданных островов обольстит его, разнежит, заставит раскрыться. Он истечет сладким соком… И он будет рядом, когда это произойдет. Он напьется им… Забыв, куда направлялся, Хосок повернул назад, слепо ведомый медленным танцем, и склонил перед Юнги, которому он все так же был безразличен, голову: – Разрешите? Омега взглянул на него с досадой: «Вечно он мешает!», потом посмотрел на Джихана. Тот лишь дернул плечом, а Тэхён бесстрастно заметил: – Удачная мысль. Потанцуйте. «Ему лишь бы остаться с ним наедине, ради этого он и мной готов пожертвовать», – Хосок поймал себя на том, что это первая мысль о Тэ за последние полчаса. Но и он тут же провалился в небытие… Заметно подавив вздох, Юнги подал ему руку. Тонкую, обветренную ручку с неумело накрашенными ногтями. Альфа подхватил ее, беспомощную, сжал и повел омегу к тому обетованному месту, где можно было обняться, никого этим не оскорбив. Он припал к нему так жадно, что парень уперся руками ему в грудь. – Тише, тише, – зашептал мужчина, прижавшись носом к его шее и дурея от его сладкого природного запаха, от теплой мягкости живота, к которому прижался. – Не отталкивай меня. Это же только танец. Это ничего не значит, все так танцуют. Позволь мне хотя бы это… – Зачем вы это делаете? – жалобно спросил омега, слегка ослабив усилие, с которым пытался высвободиться. Хосок почти судорожно схватился за едва наметившуюся слабость: – Чтобы сделать тебя счастливым. Только для этого. И мне это под силу! Я подарю тебе мир, хочешь? Это не громкие слова. Он, – альфа кивнул в сторону их столика, – ничего хорошего для тебя сделать не сможет. Багамы, Париж, Лондон, Лас-Вегас… – откуда-то опять непрошено возник образ копошащейся муравьиной кучи. – Что хочешь? Юнги произнёс отчетливо, но не зло, будто бы даже соболезнуя ему: – Я хочу Джихана. Почему вы не хотите поверить, я ведь уже сто раз говорил? Неужели вы сами никого так не любили? Хотя бы когда вам было семнадцать… Не знаю, может, взрослые не способны полюбить? Хотя мои родители… – у него дернулось горло, к которому Хосоку хотелось то прижаться щекой, то впиться зубами. – Знаете… Хани – вот мой мир. Всегда так было, всю мою жизнь, честное слово! Я даже и не помню другого. Разве ваши деньги могут это изменить? Любые деньги… Мне никогда особенно не хотелось ни в Париж, ни в Лас-Вегас, даже в Сеул. Если бы вы пригласили сюда меня одного, я не пошёл бы. – А если б я утащил тебя за руку? – отчаяние сделало голос альфы жестким. Омега отклонился, в лице его проступило совсем взрослое высокомерие: – Что?! Вы хотите сказать, могли бы заставить меня? Неужели вам это было бы в радость? Нет! Вы же не можете быть… таким… если господин Ким вас выбрал… Хосок пробормотал: – Многим омегам… может, всем… нравится небольшое насилие. – Что значит – небольшое насилие? Тело Юнги скользило в его руках, дразня и возбуждая до такой степени, что все мысли растворялись. С усилием собрав остатки воли, альфа прошептал: – Не знаешь? Хочешь попробовать? – По-моему, вы – сумасшедший, – шепнул Мин, даже не испугавшись. И посмотрел на оставленный ими столик: – Его вы хлещете плеткой? Он для этого ушёл к вам от них? Не может быть… – А ты знаешь о плетках? – Видел в каком-то фильме, – серьезно ответил он, рассмешив мужчину. Удержав улыбку, Хосок спросил: – Боишься плетки? Теперь омега рассмеялся: – Это какой-то бред – все, что вы говорите. Это не из моей жизни. – Из твоей. Уже из твоей, – выдохнул Хосок, едва удержавшись, чтобы не укусить его в шею. – Ты еще просто не знаешь себя. Никто не раскрыл тебя. Юнги поморщился, отклонившись. Альфу это напугало: «Неужели от меня воняет?» – Вам хочется найти во мне плохое? Конечно, оно есть. Во всех есть, – он добавил, как бы оправдываясь: – Я люблю русского писателя Достоевского… Только разве человек не должен бороться с этим? – Зачем? Зачем же бороться? Иногда плохое… Нет, не плохое, но немножко грешное добавляет жизни остроты. Или тебе нравится безвкусная, пресная жизнь? – Мне нравится человеческая жизнь, – сухо отозвался Юнги. – Как у моих родителей. Они всегда улыбались, когда видели друг друга. Всегда. На его лице улыбки не было. Хосоку захотелось добиться хотя бы гримасы, раз уж от другого его губы отказываются. Теперь ему зверски хотелось причинить Мину боль. Настоящую, проникающую вглубь, до самого нутра. И остающуюся там навсегда. Чтобы запомнил… Он начинал думать, что у него нет другого выхода