Борей

В печке догорают последние припасенные еще с осени дрова: тягучий густой запах жженой древесины разносится по дому, оседая на ровных поверхностях и теплом пробираясь к костям. Старик, почесав бороду, качает головой — немного комично, так, будто хочет, чтобы даже луна на черном звездном небе увидела все его негодование. Дров нет, а жгучий мороз вцепляется лапами в их деревушку уже не первый месяц и никак не отпускает. Старик и не заметил, как забросил все сухие поленья в печь — ничего не осталось. А впереди снежный февраль — трескучий, кулаками-порывами бьющий по стеклам и злящийся, что все застывают в ожидании его ухода. — Пережить бы, — думает старик. «А зачем?» — тут же возникает мысль в голове. Их деревня совсем опустела. Сначала молодежь уехала в поисках знаний, денег и приключений, а потом перевезла вслед за собой родителей и стариков, оставив дома черными одинокими глазницами-окнами вглядываться друг в друга в немом молчании. Старик помнит, как на улице не стихал визг детей, вооружившихся длинными березовыми ветками, как те били крапиву со всей силы; как вечерами Наталья, что жила в соседнем доме, закатывала песню глубоким низким голосом, и та разлеталась по участкам вечерним туманом и подхватывалась на лету; помнил, как гудели лес, огород, пчелы. Вся земля дрожала и томилась от звуков, но вмиг затихла, стоило старику остаться одному. И лес встал истуканом, верхушками потянувшись к небу, где изредка в молчаливом приветствии моргали звезды. Там, где росла крапива у забора, летом появлялась лишь жухлая трава, не интересовавшая даже мимо проползавшую букашку. Старик остался один и иногда выбирался в город неподалеку. В последнее время такие поездки стали для него утомительны. С каждым днем он чувствовал старость все сильнее — сам весь уменьшился в росте, согнувшись в три погибели, как ива над рекой; руки сковал Паркинсон, и целым испытанием стало донести ложку с сахаром до чашки, не рассыпав по пути хотя бы половину; ноги стали медленнее — с трудом теперь шагают по брусчатому полу дома и переступают невысокие пороги. Он совсем забывает, каково ими было бежать по полю у леса, перепрыгивать широкие овраги или подгонять лошадь, чтобы та сменила трусцу на галоп. Он стар и, к сожалению, одинок, а потому, просыпаясь каждое утро, скорее расстраивается, чем радуется солнцу в окне: смерть его страшит, как ни одна вещь в мире, и хоть и дожидается он ее каждый день — боится. Жена ушла пару лет назад: тихо и спокойно умерла во сне, забрав с собой все радостные мысли, которые, как колыбельную, нашептывала в течение дня. Наверное, и его частичка души в тот день умерла вместе с ней — так же холодным носом уткнулась в его дряблое плечо, вздохнула последний раз и с выдохом попрощалась. Та часть, что осталась здесь, трясется в испуге. Умирать он боится. Вьюга стучится в окно новым снежным порывом ветра, выдергивая старика из мыслей. Он опирается на деревянную кривую трость и выходит в предбанник, натягивая на плечи тяжелую дубленку. Пес под ногами вьется волчком, пушистым хвостом обнимая за слабые ноги и чуть подпрыгивая на месте от восторга. — Да тише ты, — ворчит старик. — Что же ты метели радуешься, дурень? Погода совсем не шепчет, а ты радуешься! Старик прихватывает с подоконника маленький топорик для колки дров и распахивает дверь. Ветер касается костей и тут же отступает. Старик на это только хмурится и шагает наружу, опираясь на трость. Пес выскакивает вслед за ним. Ноги проваливаются в сугробы по колено. Пушистая меховая шапка то и дело сползает на лоб, и старик впопыхах ставит ее на место, пытаясь разглядеть дорогу впереди. Городские поговаривают, что недалеко сарма разбушевалась, сорвала с дома крышу и играла с ней, пока спасатели не приехали. Этот ветер лишь слабое эхо, но пробирает и заставляет ноги двигаться быстрее. Вот вчера повалил сухую березу на самой опушке, и та хоть и стояла далеко, но в тишине ночи даже со своим слухом старик услышал, как надломился ствол, и дерево рухнуло на землю. — Тише, проклятый, — ворчит старик, а пес продолжает метаться под ногами, постоянно оглядываясь на него и лая. Несколько лет назад сам пришел к нему на порог. Лег у первой грядки в огороде, не отвлекал, пока старик выдергивал сорняки весь день, а потом так же бесшумно заскочил в дом, где и остался. Пес поначалу был тихим, хитрец. Изображал послушного зверя, зарываясь в сердце поглубже, а когда понял, что никто его выгонять не собирается, стал без зазрения совести носиться по двору, гоняя птиц и кротов, вылезавших из нор. Бывало так, что с разбегу влетал в стену сарая, не успев затормозить на повороте, задними лапами отталкивался от деревянной стенки и как ни в чем не бывало продолжал гнаться за тенью, а потому и получил имя — Козлик. Старик на эти выкрутасы только прищуривался и качал головой. Козлик! А еще он в юности водил машину с аналогичным названием, не из одной передряги она его увезла. Вот так и сошлось, что «Козлик вернулся». Проваливаясь в снег лапами, пес особо резво лает, а потом вдруг останавливается резко, да так, что старик о него чуть ли не спотыкается. — Ну и что встал, — сипит он, опираясь рукой о трость, а другой перехватывая топорик, который чуть не роняет. — Огреть бы тебя хорошенько, да жалко! Пес счастливо лает в ответ и носом тычет к небу. Старик задирает снова опустившуюся на глаза шапку и застывает в неверии. Черное небо длинным ярким хвостом разрезает раскаленный шар, с каждой секундой становящийся все больше и больше. Старик такого чуда природы, а это оно и есть, ни разу в жизни не видывал, потому тут же крестится, не зная, благое ли знамение перед ним, или же, наоборот, планета готовится к тьме. Он так и замирает, задрав голову кверху и жмуря подслеповатые глаза. Комета моргает у самых елей по другую сторону поляны и ныряет за макушки леса с головой, опалив их пламенем. Черное небо окрашивается в красный, и столп дыма касается небосвода, а в следующее мгновение все гаснет. И словно не было кометы, не было секундного пожара. Вообще ничего не было. Козлик фырчит что-то на своем, сидя в ногах, а потом тянет старика за дубленку к месту, где комета упала, да так резво, что ноги старика сами ведут. Идут они недолго, на снегу все ближе к месту появляются черные проталины с ошметками небесного камня. У одного из них старик останавливается и, отложив топорик на землю, берет в рукавицу. Черный, как смоль, камень переливается в руке под лунным светом. — Красота-то какая, — ахает старик и кладет камень в карман дубленки. Зачем — не знает, но немедленно хочется сохранить на память. Многое он повидал за свои годы: войну, как снаряды прожигали землю и уносили жизни, как на пустом месте вырастали дома, как реки меняли русло и уходили в другие стороны, — но комету — впервые. Не знал, что в свои годы еще сможет подивиться миру. — Эх, поживу еще, — говорит старик и шагает в чащу леса. Козлик оборачивается на полянку, где вдалеке едва виднеются черные окна домов, грустные и одинокие, и верным другом ныряет в темноту.