В моей памяти

      — Знаешь, а к черту это все! Зачем я это тебе рассказываю? Зачем ворошу больные темы. Тогда я думал, что это конец, что я помру от тоски. Мог ли я тогда предположить, что будет впереди. Вознесешься в своих чувствах выше, чем когда-либо, а потом падешь еще ниже...       Антон усмехнулся, и неосознанно сказал то, о чем не хотел даже думать.       — Заметил, как поэтично я заговорил?.. Это все он… будит во мне.       Он завис, вылетел куда-то из реальности. Но когда слова дошли до собственного мозга, сам же им ужаснулся. Выражение лица за мгновение из отсутствующего, расслабленного, возможно даже слегка довольного, обратилось в испуганное. Он заелозил на кресле, пытаясь принять более удобную и комфортную позу, которой сейчас не существовало.       — Боже! Нет! Что я говорю! Прошло 12 лет, у меня уже совсем другая жизнь, почему это все еще как будто важно для меня?! Почему я… что-то чувствую?!       Стакан выпал из дрогнувшей руки и разлетелся на части. Ваня вздрогнул от неожиданности. Антон забормотал:       — Прости, прости, я сейчас все уберу, только… Черт, что это со мной... Сердце так бьется, что, наверное, видно, как подергивается артерия на шее.       Он стоял в ванной, засунув голову под кран с ледяной водой, минут пять. Когда уши уже больше не чувствовались, он выключил воду. Помогло. Отпустило.       — Нужно убрать осколки.       Мы не разговаривали несколько месяцев. Вообще. Я перестал ходить на дополнительные, он перестал спрашивать меня на занятиях. Единственный диалог, который повторялся между нами снова и снова на протяжении этого времени: «Антон» – «Здесь».       Мне было тяжело и очень больно. После того дня в лагере, я не стал любить его меньше ни на грамм. И получается, не мог оставить в покое, но не мог и добиваться. От этого был потерянный. Это замечали все вокруг. Что ни странно, они ж не слепые. Родители свалили это на переходный возраст. Пытались поговорить, но я молчал. Время от времени старались как-то развеселить меня покупками или поездками, но я не хотел ничего и никуда. Со временем они бросили свои попытки, только будто чуть пристальнее смотрели за мной. Смешно, наверное, боялись, что я что-то сделаю с собой.       Серега сразу догадался, в чем дело. Я подтвердил, что меня отшили, и также отказался от обсуждений и советов. Он наивно полагал, что я пострадаю пару дней и забуду, но недооценил меня. К началу мая не изменилось ничего.       Даже парочка учителей пытались поговорить со мной или родителями, но куда уж им было.       Арсений Сергеевич тоже вел себя странно. Поначалу он пытался делать вид, что ничего не было, просто один из учеников резко стал ему абсолютно по барабану. Он не спрашивает его на уроках, не предлагает помощь с непонятной темой, не здоровается в коридоре. По началу такое дикое безразличие ударяло по мне, но спустя время синяков было так много, что я перестал чувствовать боль.       И когда я дошел до этого состояния, он сделал еще хуже. Он начал виновато и жалостливо поглядывать на меня. Это были мимолетные взгляды на занятиях, в столовой или в коридоре, будто шедшие мимо и лишь случайно цеплявшиеся за меня. Но я их замечал. В те моменты я чувствовал себя полным ничтожеством. Мне казалось, что в его глазах я теперь постоянно предстаю с раскуроченной грудью и вывернутой оттуда наружу душой, весь побитый от его же безразличных уколов, жалкий, как помойный крысенок. Под этими взглядами я рассыпался. Тело бросало в дрожь, из рук падало все, что в них держалось. Меня накрывала волна то ли злобы, то ли отчаяния, и от того, что я не знал куда ее направить, она разрушала меня самого.       Я не помню почти ничего с того периода, кроме этих ощущений. Я забыл, на какие уроки ходил тогда, забыл, как провел весенние каникулы, забыл, как провел собственный день рождения.       С конца апреля у меня начались обмороки. Я не знаю, с чем это было связано, может так сказались все мои переживания, а может я тупо забывал поесть. Дважды это было у Сереги, когда я приходил к нему в гости, раз случилось в автобусе, благо нашлись люди, которые помогли, однажды я чуть не упал дома, родителей не было, я еле успел привести себя в чувства. И вот в очередной раз это произошло в школе. Последнее, что я помнил – как шел по второму этажу на занятие, а очнулся уже в медпункте.       Они колдовали надо мной какое-то время, потом, когда я заверил, что пришел в себя, сходили за Серегой и попросили проводить домой. Я хотел убраться из белого кабинетика побыстрее, но в теле еще была слабость, поэтому мы присели у раздевалок на пару минут.       «Что с тобой? Все эти внезапные обмороки. Антох, четыре месяца прошло, хватит так убиваться»       «Дело не в этом»       Моему тону тогда не поверил бы ни один адекватный человек. Как не поверил и Серега, и как не поверил тот, кто случайно услышал наш разговор.       Этим вечером мне пришло сообщение: «Давай, пожалуйста, поговорим. Мне тяжело самому, и тяжело смотреть на тебя. Если ты готов, я буду ждать тебя завтра в кофейне на последнем этаже в новом торговом центре.»       Это был он. Тогда я разглядел в этом сообщении, то, что он снова жалеет меня, и то, что своей драмой, я доставлял и ему неудобства, мерзкое ощущение вернулось. Я не смог ему ничего ответить и оставил решение на утро. Это была ночь самобичевания.       На следующий день я проснулся с твердой решимостью пойти на встречу. А что я терял?! Встретиться с тем, в кого влюблен почти год, по кому страдаю несколько месяцев, кто молчал до этого как рыба, а теперь написал первый?! Ну так не беда, переживу. Пусть он будет меня упрекать, кричать, ненавидеть или жалеть, мне уже все равно. Хуже не будет. Но он хотя бы поговорит со мной.       Арсений Сергеевич не написал времени, поэтому сразу после завтрака я собрался и пошел в назначенное место, уж лучше сидеть там, чем в пустой квартире. Идти было не близко, но так я смог морально подготовиться, подумать над тем, что же он хочет от меня, и придумать варианты действий.       Я поднялся на последний этаж ТЦ, был выходной, и вокруг сновала куча людей. До этого я не бывал там, и, когда стал оглядываться, в глаза бросилась только одна кофейня, туда я и пошел. Практически все немногочисленные столики были заняты, но того, кто был мне нужен, я так и не увидел. В тот момент я подумал, может быть это знак, может мне не нужно тут быть, кто знает, чем обернется этот разговор. Все мои настроения по поводу этой встречи резко сменились, я хотел уже развернуться к выходу, но меня окликнули сзади.       «Антон, здравствуй, ты пришел!»       Поздно. Это был он. Вышел откуда-то из-за угла и уже торопился ко мне. Он выглядел радостным, будто не было никакого игнора с его стороны, никакого разговора в лагере. Будто ничего не было. Но я-то все помнил. Слишком дешевая попытка сделать вид, что все в порядке. Под моим тяжелым взглядом, его натянутая улыбка быстро испарилась. Он неловко прокашлялся, опустил взгляд и предложил сесть.       Он сел за столик, где уже стояли три пустых кружки кофе, и отодвинулся к окну, как бы предлагая мне сесть рядом. Я вопросительно взглянул на посуду, а потом на него. Он ответил, что не знал, ко скольки я приду и приду ли вообще, поэтому сидел тут с открытия. Я молчаливо принял этот факт. Представляешь, даже не восхитился, как со мной жаждали встретиться. Я снова посмотрел на предложенный стул возле него и сел напротив. Он попытался сделать вид, что не обратил внимания на это, но я заметил, как уверенности в его лице поубавилось.       Оказавшись там, рядом с ним, я понял, что мне необходима некая дистанция. Признаться честно, я боялся его, не знаю, чего конкретно. Я ощущал, что любая эмоция могла вывести меня на слезы, гнев или, хрен знает, что еще, поэтому старался быть максимально сдержанным. Молчал, только слушал, старался обходиться кивками головы и взглядами по мере возможности. Не то что бы я делал это все намеренно, это происходило как-то само по себе.       Мимо проходил официант, Арсений Сергеевич остановил его и попросил принести две чашки американо и кусочек какого-то торта.       «Ты ведь любишь?»       Забавно, запомнил, что я брал на той конференции. На секунду мне это даже польстило, но я быстренько прогнал это чувство и только коротко кивнул.       Мы в тишине дождались заказа, и как только официант отошел, он заговорил. Без вступлений и прелюдий, сразу к важному.       Он говорил очень сухо и сдержано. Видно, репетировал. От того звучало это все очень фальшиво. Я не понимал, стоит ли верить всему этому, или меня обманывают, поэтому молча слушал, стараясь уловить какие-то признаки искренности. И опять он даже не удосужился посмотреть мне в глаза, говоря все это. Прямо как тогда в лагере.       «В общем, я долго думал обо всем, что произошло, и пришел к выводу, что должен перед тобой извиниться. Я наделал кучу ошибок. Тогда на конференции, что так резко тебя оттолкнул. Несколько месяцев после, что так показательно отворачивался от тебя. И сейчас, когда довел тебя до проблем со здоровьем.       Да, я видел вас с Сережей тогда в коридоре. Случайно, я не хотел подслушивать, но так уж вышло. И твой обморок, он заставил меня, наконец, что-то сделать. Антон, мне тяжело смотреть на то, каким печальным ты стал. И я не хочу, чтоб из-за меня у тебя были проблемы, с какой бы то не было стороны. Поэтому я надеюсь, что ты сможешь принять мои извинения и…»       Он хотел сказать что-то еще, но тут я уже не смолчал. Я впервые за эту встречу дал эмоциям проступить на лице и чуть ли не закричал на него. Впервые за тот период, я наконец подумал о своих чувствах, и мне было плевать, что он мой учитель, и что он мне нравится. Наверное, это было хорошим знаком.       «Так вы позвали меня сюда, только чтобы дать понять, какой я жалкий?! Как вам, бедняге, докучают мои страдания?! Так я знаю все это! Думаете я слепой? Ничего не вижу? Вы прекрасно дали мне это понять за эти четыре месяца. Но вы уж простите меня, Арсений Сергеевич! Простите за то, что у меня есть чувства, за то, что влюбился в вас, за то, что омрачаю собой вашу прекрасную жизнь!»       Меня тогда прорвало. Я начал со злобных криков, а закончил криками сквозь слезы и ударом кулаком по столу. Уже половина кафе откровенно пялились на нас, позабыв про свои разговоры. Я хватал свои вещи, собираясь уйти, но он вскочил и подбежал ко мне. Аккуратно усадил на место, а сам сел рядом, тем самым перегородив мне дорогу. Одной рукой он держал меня за предплечье, а другой забирал вещи у меня из рук, складывая обратно на стол, а когда покончил с этим, взялся и за другую мою руку.       Мы сидели так какое-то время, я больше не кричал, но из глаз все еще катились бесшумные слезы. А он сидел рядом, смотрел прямо на меня, поглаживая пальцами мои руки там, где держался, и шептал что-то успокаивающее, часто повторяя мое имя.       Когда я, наконец, успокоился, он шепотом начал говорить.       «Антон, извини, я вовсе не то имел ввиду. Я просто неправильно выразился… Точнее вообще все не то наговорил. Я позвал тебя вовсе не из-за того бреда, что ты себе навыдумывал! Мне… тяжело из-за самого себя. Я чувствую вину, будто это я, как ты сказал, омрачил твою жизнь, а не наоборот. Пойми, я сам впервые оказался в такой ситуации, просто не знал, как мне быть. Я решил, что безразличие оттолкнет тебя. Дурак, да, но мне казалось это единственным верным решением! Ты не представляешь, как мне было сложно. Я ведь… тоже подружился с тобой, мне нравилось, как мы частенько болтали… Да и ты сам, как человек мне очень нравишься. Такой хороший… А мне, как последнему козлу, приходилось так с тобой поступать. Я смотрел на тебя не с жалостью, а с виной, за то, что творю такое, и с болью, потому что мне было далеко не все равно на самом деле. И если бы тебе стало лучше, я бы сам терпел столько, сколько нужно. Но тебе не становилось лучше. И я решил прекратить это. Я уже какое-то время думал о том, что нужно обсудить с тобой все. А обмороки… Когда я узнал, я понял, что должен поговорить прямо сейчас, вне зависимости, готов я или нет. Они не были причиной, они стали поводом!       Я просто хочу, чтоб ты знал. Ты замечательный, но я не хочу сбивать тебя с пути, не хочу, чтоб ты тратил на меня свою юность, особенно, если это будут страдания по мне.       Если ты примешь мои извинения и мое предложение дружбы… я буду очень счастлив.»       Теперь я видел, что это все искренне. Он даже не задумывался, просто говорил то, что у него на уме прямо сейчас, иногда даже сбиваясь от бегущих вперед языка мыслей. И в тот момент я, действительно, перестал видеть жалость в его глазах, а заметил вину. Так они были похожи.       У меня на глаза снова навернулись слезы, но теперь от того, что мои мучения закончены, ну или стали в разы меньше. Я все еще не мог сказать ни слова, так как тут же разрыдался бы как девчонка, поэтому улыбнулся и легонько кивнул ему. На его лице тоже растянулась улыбка. Мои руки больше не дрожали, но он все еще не отпускал их.       Мы остались посидеть еще немного. Мне было как-то странновато говорить с ним, как будто домашняя кошка внезапно обрела дар речи и сейчас рассказывает, как у нее жизнь.       Я потянулся к нетронутому до этого куску торта, и, ухватив ложкой кусочек, задел чашку с моим кофе. Она упала, облила мою кофту, брызнула на Арсения Сергеевича, покатилась по столу и упала, с громким звоном разлетевшись на куски. Он усмехнулся моему недовольному взгляду и абсолютному отсутствию попытки что-то сделать. Сам наклонился, собрал крупные осколки чашки и сложил их на край стола. А потом принялся аккуратно протирать пятно на моем рукаве с салфеткой. Да уж, сам уронил, сам себя облил, еще и Арсению Сергеевичу досталось, а теперь ему все исправлять.       Я молча смотрел, как он делал это с легкой улыбкой на губах, а смотрел при этом куда-то сквозь. Наверное, думал о чем-то. А я думал тогда о том, каким неожиданным и важным выдался этот день. И как я похож на эту дурацкую чашку.