В моей памяти

      — Вань, ну ты пойми, я ведь правда старался дружить с ним! Ну не получалось у меня! Я сквозь зубы с ним разговаривал, все силы бросал, чтоб не ляпнуть лишнего. Да он ведь видел все, не дурак. Боялся просто опять что-то не то сделать.       Язык у Антона уже изрядно заплетался, и удивительно точна была его память. Бутылка коньяка закончилась, а история еще нет. Антон долго рыскал по ящикам, но не нашел больше ничего высокоградусного.       — Может ты сбегаешь… до магазинчика?.. Нет? Друг еще называется… Ну и ладно, так обойдусь.       В общем потихоньку-помаленьку все приходило в норму. Мы снова разговаривали, хоть и осторожно, я не ходил убитый, родители больше не думали, что у меня склонности к суициду. Единственное, что обмороки мои не прекратились, они всегда случались неожиданно и в совершенно разных обстоятельствах.       В какой-то из последних учебных дней перед летними каникулами я зашел к нему в кабинет, уже и не помню зачем. Уроки закончились, и он сидел один, что-то проверяя. Я помню только как подошел к его столу, он повернулся ко мне, и тут комната начала поворачиваться и двоиться, а улыбавшийся Арсений Сергеевич вдруг посерьезнел и подорвался в мою сторону, а дальше провал.       Когда я проснулся, то подумал, что я как минимум в раю. Знаешь, где я валялся? В целом там же, куда и свалился – на полу возле учительского стола, но с одним нюансом. Голова моя лежала на коленках Арсения Сергеевича, который тоже сидел на полу, одной рукой легонько тормошил меня за плечо, а другой совал вонючую ватку мне под нос.       «Очнулся. Ну и напугал ты меня.»       У меня не было сил даже ответить. Когда я попытался приподняться, в затылке отдало болью. Арсений Сергеевич виновато сообщил, что не успел меня поймать, и я упал прямо на затылок. Он помог мне подняться и почти что на себе дотащил до маленького диванчика в лаборантской.       Он сидел на полу рядышком со мной, все спрашивал, как моя голова и самочувствие в целом. Порывался сбегать за медсестрой, но я просил не звать ее. Когда силы начали потихоньку возвращаться, я сказал, что полежу еще немного и пойду домой. Я думал он уйдет, заканчивать свои дела, а он все сидел, рассказывал мне что-то. И все время придерживал за плечо, наверное, пытался так успокоить. Но я, собственно, особо и не волновался. Лежал, слушал его, любовался. Такой он милый был тогда, слегка взволнованный, может даже заботливый, все поглядывал на мою голову. Наверное, чувствовал себя виновато, хотя в чем же тут его винить. Он мне нравился таким. Да вообще любым нравился, но таким я его еще не видел. И я понял, что все мои попытки дружбы – только жалкое притворство и обман самого себя. Ну не мог я побороть в себе это. Если б знал, где выключатель любви, обязательно бы воспользовался, но мне никто не подсказал.       Только когда я начал вставать, понял, как затекли ноги. Диван оказался действительно крошечным, добавим к этому мой немалый рост и получаем ноги, болтающиеся в воздухе почти от коленей. Арсений Сергеевич проследил за моим кислым взглядом и, когда, видимо, в его голове все срослось, искренне рассмеялся. Вначале я бурчал что-то недовольное про диваны для карликов, но в итоге и сам повеселел.       По итогу я оказался с все еще не ясными мозгами, болящей головой, еще и хромой. Хорошенький денек вышел. Я собирался пойти домой, неожиданно и Арсений Сергеевич засобирался.       «Давай я подвезу? Не хочу в таком состоянии тебя одного отпускать.»       Ну, а я что, такое грех упускать. Да и, по правде сказать, мне тогда было все еще хреново. Мы доковыляли до его машины, он все поглядывал, не собираюсь ли я падать снова. Даже дверку мне открыл, джентльмен.       Всю недолгую поездку я пялился в окно и думал. Скольких же новых его сторон я увидел сегодня. И знаешь, от этого влюбился еще больше. Тогда в мой путанный мозг пришла мысль. А может попробовать снова? Не так резко и внезапно, как зимой, а потихонечку. Он же любит со мной болтать, сам говорил, да и я вижу, вот и меня самого полюбит. Почему бы нет? Если вдруг случится такое, что чувства пропадут, я тут же отстану от вас, Арсений Сергеевич, даю слово, а пока я не могу без вас.       «Спасибо, Арсений Сергеевич, за все.»       Я мог поклясться, что в тот момент он посмотрел на меня как-то по-новому. Как на картину, которая всю жизнь висела у вас в спальне, и только сейчас вы приметили в ней что-то новое. В будущем я еще часто буду замечать такой взгляд, но тот был первым.       В тот день случился мой последний обморок. Может быть это совпадение, а может дело в том, что я перестал бороться с самим собой.       Это лето было точно не лучшим в моей жизни, но точно тем, которое я никогда в этой самой жизни не забуду. В нашей школе устраивали летние лагеря для начальной школы. Ребята приходили туда утром, их кормили, возили на всякие экскурсии, устраивали развлечения в школе, а вечером отдавали родителям. Туда назначали учителей как воспитателей, и в помощь им определяли старшеклассников. Как только я узнал, что Арсений Сергеевич будет заведовать одной из групп, то сразу же вписался тоже. Желающих среди старшеклассников было не шибко много, что не удивительно с учетом того, что это было на волонтерских началах. Денег, естественно, не платили, но обещали освободить в будущем от всяких скучных дел вроде субботников, плюс бесплатные походы на все лагерные развлечения. В общем меня без проблем записали туда, куда я хотел, и я с удовольствием предвкушал три недели с Арсением Сергеевичем. Ну и еще с полутора десятком второклашек.       Оказалось, что учителю не сообщили, кто у него в помощниках. Надо было видеть его лицо, когда в первый день в дверях появилась моя заспанная физиономия.       Кабинет был уже подготовлен, но Арсений Сергеевич от нервов все старался что-то поправить и переставить. Я наблюдал за этим минут десять, а потом решил сходить до лаборантской и сделать нам по кофе. Мне, чтобы проснуться, а ему, чтобы чем-то занять руки.       Вскоре начали подходить первые ребята. Арсений Сергеевич встречал их, знакомился, но я прямо физически ощущал, насколько он не в своей тарелке. Так забавно это было, взрослый мужик, а тушуется перед детишками. Но после пары тройки ребят, я решил сжалиться над ним и помочь. Теперь я встречал ребят, знакомил их с уже пришедшими, старался как-то развеселить, пошутить, поиграть. Вскоре и Арсений Сергеевич, наконец, включился, и натянутая атмосфера оживилась.       Первый день был с одной стороны не очень событийным, но с другой – очень занятым. Мы водили ребят в столовую, проводили всякие игры на знакомство, придумывали название нашего маленького отряда, девиз и прочие штуки. Мой мозг был полностью сосредоточен на запоминании пятнадцати новых имен. В общем было не до бесед с Арсением Сергеевичем, но, на удивление, я даже не расстроился этому. Ребята были не бесячие, забавные, послушные, насколько это возможно, мне даже понравилось все это.       Только ближе к вечеру, выдались спокойные минуты. После полдника мы включили на проекторе в классе мультик про динозавров, завесили окна, накидали всяких одеял и подушек на пол и устроились смотреть. Получился прямо кинотеатр. Ребята радостно устроились на полу, а мы с Арсением Сергеевичем на "последних рядах".       Я был очень погружен в происходящее на экране, пока вдруг не услышал смешок у себя под ухом. Арсений Сергеевич с хитрющей улыбкой косился на меня. На мой немой вопрос, он ответил, что я так миленько выгляжу, совсем как ребеночек, по лицу видно, когда я сопереживаю или радуюсь. Он все продолжал хихикать и совсем не заметил, как я подтянулся к нему и скинул с пуфика, на котором он восседал. Тут уж моя была очередь смеяться. И еще кучки второклашек. Он вскочил и ну о-о-очень плохо притворившись грозным, сказал возвращаться к просмотру. На ребят подействовало, на меня – нет. Он стрельнул в меня глазами и обещал припомнить.       Нить сюжета была мной потеряна, поэтому мы чуть отодвинулись от ребят и стали болтать о своем. Я хорошо помню одну вещь, которую он сказал мне тогда.       «Знаешь, сегодня утром я очень волновался, никогда не имел дел с маленькими детьми, но вышло все вроде неплохо. Не без твоей, конечно, помощи. Спасибо. И… я рад, что ты будешь мне помогать.»       Полушепотом, в темноте, так интимно мне это показалось. Так искренне и тепло он это сказал, что я словно очнулся от всех этих дурачеств с детьми и вспомнил, зачем пришел. И один только этот момент стоил всех трех недель.       Вообще было весело, а самое главное, мы очень сблизились за это время. Отчасти это было вынужденно, мы все-таки были одними из немногочисленных взрослых в окружении кучи детей, плюс обсуждение всяких лагерных вопросов. Однако нас обоих это нисколько не утомляло, закончив с деловыми темами, мы с удовольствием переходили на свои. Неловкость и скованность между нами окончательно пропали, я бы даже сказал, что вместе с ними подстерлась и грань учитель – ученик.       Когда Арсений Сергеевич первый раз матюкнулся при мне, я обалдел, а он сказал, что сейчас мы коллеги, а при коллегах можно. Я это конечно запомнил, и успешно потом злоупотреблял. Думаю, он сто раз пожалел потом о том, что сказал, но мне было все равно, отменять-то поздно. Короче говоря, этим временем я пользовался на всю не только чтоб стать поближе к Арсению Сергеевичу, но и чтоб повеселиться.       За смену мы много раз выезжали куда-нибудь с ребятами, и хорошо, если это было какое-нибудь место, мы просто сидели неподалеку и наблюдали, как они веселятся, иногда и сами подключались. А вот экскурсии были настоящим испытанием. Держать строй, подгонять отстающих и придерживать бегущих, смотреть чтоб никто не потерялся, успокаивать, если кто-то начинал болтать слишком громко и еще миллион забот. Вот это действительно выматывало.       На одной из таких экскурсий мы потеряли парочку девчонок. Арсений Сергеевич отправлял меня в автобус к остальным, а сам собирался пойти их искать по территории парка. А я сказал, что лучше уж я сам быстренько сбегаю, а то в его возрасте, кто знает, чем пробежка обернется. Пропавших-то я нашел, а вот он со мной полдня не разговаривал. Причем я же видел, что он сам не особенно то и обиделся, просто нравилось надо мной издеваться!       А еще было забавно в батутном центре. Я до этого там не бывал, а потому скромненько сидел в сторонке с видом ответственного смотрителя. А вот Арсений Сергеевич оказался в своей среде. Когда он вышел и начал крутить всякие сальто, обалдели все. Он долго уговаривал меня пойти попробовать, обещал научить всяким крутым трюкам, но по факту все, чем я там занимался, – это падал на непредназначенные для соприкосновения с батутом части тела. А, ну и на Арсения Сергеевича, потому что он меня страховал. Вот это мне понравилось. В целом последние полчаса уже все дети забыли про прыжки и нашли развлечение получше – смотреть как я мучаюсь.       Одним из самых тяжких, но и самых веселых вышел день, когда мы поехали на аттракционы. Первые полчаса единственное, чем мы занимались, – это собирали всех в кучу. А вокруг ведь горки, сладкая вата и другие приколюхи. Просто поверь, это было адски сложно. В итоге кое-как мы определили куда и в каком порядке пойдем. Я предлагал дать ребятам вольную, но Арсений Сергеевич сказал, что если кто-то из них вывалится с каких-нибудь горок, то вольной уже ему будет не видать. Пришлось согласиться.       В общем толпой в почти двадцать человек мы таскались от одних аттракционов к другим, временами делая перерыв на что-то вкусненькое. Сами мы тоже прокатились пару раз там, где не совсем уж для малышни. Я все пытался затащить Арсения Сергеевича на какие-нибудь страшнючие горки, но он ни в какую. Нельзя, говорит, детей оставлять, приходилось довольствоваться детскими карусельками. И вот последним в списке было колесо обозрения. К моей радости, хоть что-то серьезное.       Арсений Сергеевич почему-то твердо отказывался идти туда, отмазывался тем, что туда ребят и без нас пустят. Я старался его уломать, но он так и не понял, что мой план был не в уговорах. Как только ребята услышали, о чем я твержу, они тут же подключились, кричали, что непременно хотят поехать с ним. Он долго отпирался, но отчаявшись в конец, повернулся ко мне, притянул за локоток и признался. Оказывается, мой Арсений Сергеевич просто-напросто боится высоты.       Если честно я был в шоке, что у этого человека что-то может быть не идеально. Он-то думал, я сжалюсь, заберу ребят и сам пойду с ними, но как бы не так. Я заверил его, что бояться нечего, я сяду с ним в кабинке, и, если что, спасу в первую очередь именно его. И пока он обрабатывал эту информацию, мы уже всей толпой затащили его к посадке в кабинки.       Мы сели последние с еще тремя ребятами, среди которых оказалась девочка, которая тоже побаивалась колеса, от того, что ни разу на нем не каталась. Вот так я и ехал на скамейке в кабинке, с одной стороны ко мне жалась напуганная девочка, а с другой не менее напуганный дядечка. И если девочку со временем отпустило, и она стала глазеть на город, то вот дядечка был на панике. Стоило нам проехать четверть пути, он начал в страхе отодвигаться от прозрачной стены. Мне кажется, если б не я в качестве барьера, бедного ребенка бы впечатало в другую стену. Когда мы подъезжали к высшей точке, я решил поинтересоваться, как там у него дела, и обнаружил, что он едет с закрытыми глазами. Я хотел возмутиться, чего это он не любуется видом. Но мне стало так его жаль, он, бедолага, весь аж скукожился.       «Арсений Сергеевич, все хорошо, мы не падаем. Я тут с вами.»       Я успокаивающе погладил его по плечу. А он вцепился рукой мне в коленку. Видать, это помогло, потому что я почувствовал, как его мышцы под моей рукой стали расслабляться.       Мне стало немного неловко от того, что ребята с нами в кабинке, а мы тут нежностями обмениваемся. Но глянув на них, я понял, что те настолько увлечены пейзажами, что до нас им нет никакого дела. Я отпустил его плечо, но как-то помочь все равно хотелось. Я аккуратно завел руку ему за спину, якобы опираясь на лавочку, но при этом внутренней частью предплечья касаясь его спины. Этакие недообъятия. Я надеялся, что ему это помогало.       Когда мы сошли, вид у него был бледноватый, но смотрел он на меня с благодарностью. До конца дня он вел себя довольно необычно: ни одной шутки в мой адрес, ни громкого слова. Смотрел на меня как котенок, которого с улицы подобрали и домой принесли, весь такой довольный и признательный.       Через несколько дней после парка у нас было запланировано кино. Сеанс был утренним, а потому в зале помимо нас было совсем немного человек. Мы рассадили ребят по местам и радостные от того, что не надо ни за кем бегать, пошли на последний ряд, чтобы было всех видно.       В тот день я много думал. И мне казалось, что Арсений Сергеевич тоже. С того дня, когда я свалился у него в кабинете, и с течением этой смены, я видел, как он менялся в отношении ко мне. Так смотрел на меня порой, будто хочет что-то сказать, но не осмеливается, совсем не прятал этого. Когда я что-то рассказывал, не упускал ни одного слова, улыбался и заглядывал прямо в глаза, будто забывал про всех вокруг. Да и в действиях стал совсем другой. Мы ведь много дурачились с детьми, и так он по-собственнически мог поймать меня в какой-нибудь игре, не отпускал дольше, чем нужно. Да и в целом будто всегда старался найти повод лишний раз ко мне прикоснуться.       Наверное, если не зацикливаться на этом, то покажется, что все ерунда, мои выдумки, но это только со стороны. Когда такое касается тебя лично, понимаешь, что нет ни одного незначительного жеста, взгляда или действия. И мне казалось, что что-то большее назревает между нами, нужно только шажочек сделать, и все будет. Но в то же время я не был уверен. Вдруг я не прав, и этот шажочек обрушит целую пропасть, которую преодолеть второй раз я уже не смогу.       Я почувствовал, как моего локтя, лежащего на подлокотнике, коснулась чужая рука. Я повернулся в сторону Арсения Сергеевича, он очень сосредоточенно смотрел в экран, на лице не отражались абсолютно никакие эмоции, даже зрачки не шевелились. Я знал, что ему не интересно, он сам говорил по дороге, что терпеть не может эту серию мультфильмов.       Мы сидели рядышком, одни на ряду, в бледном свете от экрана. Прямо над нашими головами стоял проектор, лучи которого чуть больше высвечивали наши лица. Две руки лежали на одном подлокотнике вплотную соприкасаясь плечами. Я слегка пошевелился, но он никак не отреагировал на это. Замечал, но не делал ничего. Мое сердце забилось быстрее, приятная тревога нарастала где-то в желудке. Разогнавшаяся кровь видимо прилила к голове и заставила меня сделать то, что я сделал.       Все еще смотря на него в упор, совсем не скрывая, я поднял руку с подлокотника и положил ладонь на его бедро. Волна адреналина прокатилась от ушей до самых ступней. Мне хотелось подскочить и убежать или растрясти его и заставить посмотреть на себя, но я просто замер и ждал.       То, что произошло, никак не укладывалось в мои предположения. Он не скинул мою руку, не начал кричать, даже не повернулся ко мне. Да и вообще его лицо оставалось таким же беспристрастным. Только теперь я понимал, что он совсем не видит то, что происходит на экране, хоть и смотрит в ту сторону. Так прошло несколько секунд. За это короткое время мое состояние успело прокатиться по маршруту: паника – сокрушение – принятие – надежда. Он потянулся ко мне дальней рукой и накрыл ею мое запястье. Я в шоке смотрел на него еще какое-то время, но, когда понял, что его внимания мне не дождаться, вернулся к мультфильму.       Мы сидели так все оставшееся время. Оба с невозмутимым видом, будто ничего особенного и не происходит, не шевелились вовсе и не смотрели в сторону друг друга. Когда сеанс закончился, мы просто отпустили руки, встали и вышли из зала.       Хочешь знать, обсудили ли мы это как-то? Нет. Провели день как обычно, все также общались, шутили, будто ничего не произошло. Но теперь я был уверен, что у него что-то ко мне есть. Я не сомкнул глаз всю ночь, буря эмоций не давали шанса на сон, я думал о нем, прокручивал случившееся в кинозале раз за разом.       После этого дня были выходные, а за ними оставалась последняя неделя смены. Не помню, что мы делали в тот день, но вот вечером возникла проблемка. За одной девочкой никто не приехал. Прошел час, потом второй и третий после окончания работы школы, а родителей так и не было, на телефон они не отвечали. Мы, конечно, не уходили, ждали, пока ее кто-нибудь заберет. Когда время приблизилось к десяти, она была уже изрядно напугана, чуть ли не рыдала. Мы еле успокоили ее, хотя сами не имели понятия как быть, на звонки все еще не отвечали. Арсений Сергеевич предлагал пойти мне домой, говорил, что сам тут справится, но я решил остаться. Мне казалось вдвоем им здесь станет еще тоскливее.       После одиннадцати вечера, наконец, Арсению Сергеевичу позвонили, мы с девчушкой в это время смотрели мультики на нашем проекторе. Когда он договорил, то подошел и сообщил, что мама придет за ней через полтора часа. Кажется, там было что-то с задержкой рейса самолета, не помню точно. Когда женщина приехала, время было за полночь, она очень долго извинялась. Ее дочь уже давно спала, поэтому Арсений Сергеевич помог перенести девочку в машину.       Когда он вернулся, то нашел меня валяющимся на полу среди покрывал и подушек, на которых мы сидели во время наших киносеансов. Он сел рядом и потрепал меня за плечо, напоминая, что ребенка забрали и мы можем идти.       «Не знаю как вы, Арсений Сергеевич, но лично я никуда не собираюсь. Уже почти час ночи, а к восьми нам снова сюда, уж лучше я посплю тут. Так как на счет ночевки?»       У меня тогда и в мыслях не было, что он согласится, мало того, я думал, он меня выгонит, но Арсений Сергеевич не переставал удивлять. Он под моим внимательным взглядом дошел до двери, запер ее на замок, скинул кофту, оставшись, к сожалению, в футболке, вернулся ко мне и упал рядом на соседнюю подушку. На мой изумленный взгляд рассмеялся и сказал, что мои доводы на него подействовали.       Мы выключили свет, но скоро глаза привыкли к темноте. Он лежал на спине, смотрел в потолок и о чем-то думал, перебирая пальцами. Я развернулся к нему. Между нами не было и метра, я чувствовал его запах, такой приятный, разглядывал черты лица. Он заметил мое внимание.       «Чего ты сверлишь меня взглядом?»       «Вы красивый.»       Сам не знаю, почему тогда сказал это. Само как-то вырвалось. Он улыбнулся. Было в этом что-то одновременно смущенное и безысходное. Он повернул голову ко мне, вглядываясь прямо в глаза.       «Ты тоже, Антош.»       Он давно так меня не называл. Тогда я не думал, что сказать, что сделать, я просто радовался, что мы вдвоем так близко, что меня больше не отталкивают. Мне было так уютно.       Я придвинулся чуть ближе и ткнулся лбом в его плечо. Он не отстранился. Тогда я обвился руками вокруг его руки, устроил голову на плече поудобнее и закрыл глаза. Я ощущал его взгляд на себе. Он поглаживал меня рукой, вокруг которой я обернулся и прижимался лбом к моей макушке. Мы так и лежали, пока не уснули.       Сквозь сон я чувствовал, как он укрыл меня покрывалом, но так и не отпускал. Другой рукой гладил по волосам, поправляя пряди, которые спадали мне на лицо. Он думал, что я уже сплю. «Такой хороший, спишь тут рядом. Мне так радостно, но ведь так нельзя. Ты слишком маленький. И как ты только умудрился так подобраться? А теперь уже я не могу без тебя. За что ты так со мной?»       — Он полюбил меня. Ему были приятны наши близости во всех невинных смыслах этого слова. И он знал, что я чувствую то же. Но элементарно боялся, что окажет какое-то неправильное влияние на меня или на мое мировоззрение. Тогда я этого не понимал, понял позже.