В моей памяти

      Следующие два месяца до моего дня совершеннолетия были тяжелыми. Родители ни на секунду не верили в мою нелепую ложь, и почти ежедневно продолжали терроризировать меня своими допросами. Иногда это были вопросы вскользь с надеждой, что я случайно проболтаюсь, иногда серьезные разговоры, но ничего из этого не приводило к результату. Я стойко стоял на своем, потому что постоянно держал на подкорке мысль о том, что не могу подвести Арса. Они не ругались, думаю, боялись очередной моей истерики, хотя не сказать, что это было в моем духе. Но то напряжение, которое царило вокруг меня все это время было намного хуже.       Дома мы почти не общались. За каждым словечком скрывалась целая вереница мыслей о том, не будет ли оно лишним, отчего порой создавалось впечатление, что я чуток тормознутый. К тому же они установили для меня комендантский час – после девяти я должен был быть дома.       В школе было не лучше, мне не стоило пока таскаться к Арсению на каждой перемене. Встречаясь в коридорах, мы только сухо здоровались. Мы были вынуждены держать лицо, потому что ни один из нас не знал в какой момент кто-нибудь может нас заметить и заложить. Уроки физики превращались в пытку, потому что там он говорил не для одного меня, а для целого класса. Я чувствовал буквально жадность, потому что мне дико не хватало времени наедине с ним.       И даже на улице я не мог быть спокоен, потому что родители придумали заезжать за мной после уроков временами. Они утверждали, что просто проезжали мимо. Эта ложь была даже более глупой чем моя.       Я должен был постоянно держать все под контролем, чтобы не выболтать или не сделать лишнего. Еще чуть-чуть и я стал бы настоящим параноиком. Но я терпел, не спорил, принимал все поставленные условия, потому что знал, что нужно только дождаться моего дня рождения. А потом все будет хорошо.       Этот день отметился жутким проливным дождем, полностью отражающим мое состояние. Я проснулся с мыслью, что сделаю сегодня нечто непоправимое, но необходимое. Родителей не было дома, и я был этому благодарен, так как это давало мне шанс собраться во всех смыслах. Я написал Арсению сообщение, что буду к вечеру, и напомнил, что не хочу никаких сюрпризов. Состояние, в которое я вошел за эти два месяца, абсолютно к этому не располагало. Да и сам он был не готов что-то организовывать, ведь тоже испытывал жуткий стресс, поэтому обещал ограничиться пиццей и маленьким подарочком от него.       Родители вернулись с работы около шести. Кажется, они чувствовали, что сегодня будет не до шумных поздравлений. Я встретил их на кухне и попросил сесть, чтобы поговорить.       «Сегодня мне исполнилось восемнадцать, теперь я совершеннолетний самостоятельный человек, который имеет право сам принимать решения и отвечать за их последствия. Я хочу быть честным с вами, я устал врать и молчать. То, о чем вы подозревали, правда. Я гей, и у меня есть молодой человек. Я не буду говорить кто это, но это и не важно. Простите, что обманывал вас, но я не мог поступить иначе. Я знаю, как вы отнесетесь к этому, и потому принял, знайте, очень тяжелое для меня решение. Я ухожу из этого дома. Не хочу, чтоб на меня косо смотрели, не хочу, чтоб вы считали меня позорищем.       Я не скажу адрес, куда пойду, но, если захотите, вы всегда можете позвонить. Я рад, что вы мои родители, и я вас очень люблю. Прощайте.»       Я подхватил собранную сумку с документами и самыми важными вещами и вышел из квартиры в последний раз. А они молча дали мне уйти. Даже не пытались остановить. Не знаю рад ли я был этому.       Тогда я еще не знал, что они мне так и не позвонят. Это был наш последний разговор. Они не были на моем выпускном, не поздравили больше ни с одним праздником, даже не знают, что у них есть внук.       Возможно, своим поступком тогда я разбил им родительское сердце. Думаю, им было очень больно, они больше не смогли поддерживать со мной связь. Мне кажется, в их сознании я просто умер, ведь я больше не был тем человеком, которого они знали, как своего сына. Теперь я был чужим.       Это был самый несчастный день рождения в моей жизни.       Когда Арсений открыл мне дверь, перед ним стоял самый разбитый человек в мире. Он без слов впустил меня и крепко обнял, давая этим жестом понять, что не оставит. До этого момента я держал эмоции как мог, но это объятие стало отмычкой, и меня прорвало. Я рыдал как никогда в жизни, буквально выл, как зверь. Если честно, так я себя и чувствовал. Руки тряслись и тянулись к чему-нибудь, что можно сжать, расцарапать или сломать. Я попеременно хватался то за свои волосы, то за одежду Арса, а он старался меня удержать. Ноги больше меня не выносили, мы так вдвоем и сползли на пол посреди прихожей. Так выглядит разрывающая тоска.       Арсений не говорил со мной, только сжимал все крепче и крепче, поглаживая, куда только мог дотянуться. Пинком он захлопнул входную дверь. До этого мои рыдания, наверное, разносились на весь подъезд. Все его тело напряглось так, что казалось, будто мышцы закаменели. Что-то влажное коснулось моей шеи, он тоже плакал. Но совсем по-другому нежели я, тихо и скромно. Так выглядит горе за близкого человека.       В этот вечер больше не было ничего. Я не знаю сколько времени мы так провели в коридоре, в итоге я просто вырубился от бессилия, Арсений отнес меня в спальню. Не представляю, что он делал в ту ночь, но точно не спал, мешки под его глазами были свидетелями. Наверняка обдумывал все произошедшее, винил себя в какой-то степени, хотя я и убеждал его, что решение было полностью моим.       Не скажу, что на следующий день меня отпустило, но точно стало полегче, ведь мы были вместе. Я проснулся с поражающей мыслью, что теперь я часто буду открывать глаза по утрам в этой спальне. Ведь у него дома мне предстояло остаться минимум до конца лета. Мы решили это давно, ведь это было единственным вариантом, если не рассматривать тот, в котором мы продолжали скрываться как в эти невыносимые месяцы. А с поступлением в универ, я мог бы переехать в общежитие, если так будет комфортнее.       Мы завтракали нетронутой с вечера пиццей, Арсений благоразумно ничего у меня не расспрашивал. Я сам все рассказал позже, когда стал готов. Он вручил свой подарок, до которого вчера дело не дошло. Это было худи, голубое с белым капюшоном. Мне показалось это тогда таким милым, я представил, как он выбирал его, прикидывал размер.       Если быть честным, то я весь день провел, заглядывая в телефон в ожидании. Я не рассчитывал, но в душе надеялся, что позвонят родители со словами, мол ничего страшного не случилось и они любят меня любым. Или что Серега напишет, будто они сбились с ног, разыскивая меня. Я был бы рад даже звонку директора, если б они обратились к ней за помощью. Но ничего. Только пустой голубой экран. Будто издевательство – за весь день мне вообще не пришло ни одного сообщения или звонка, даже ни один банк не позвонил предложить кредитку. Даже секундной надежды не давали.       В общем довольно странно прошли все выходные. В понедельник Арсению пришлось поехать на работу, а я остался дома еще на денек. Весь день я провалялся на диване как коровья тушка на прилавке, но к вечеру решил, что пора с этим завязывать. Я не хотел больше хандрить, но особенно – изводить Арсения. Он как-то особенно тяжело это переносил. Поначалу придерживался тактики оставить меня в покое. Но со временем его нервы начали вылазить наружу, он то исподтишка поглядывал на меня и резко отворачивался, когда я замечал, то ронял вещи по всей квартире по неосторожности, витая где-то в своих мыслях. Это было ему совсем не свойственно.       Тогда я решил, что раз я родителям не нужен, то и они мне тоже. У меня есть Арсений и офигенный лучший друг, совсем скоро я закончу школу и поступлю в какой-нибудь классный универ, мне ли жаловаться на что-то?! Вообще, все у меня замечательно. Я выбрал злость и равнодушие вместо тоски. Когда Арс вернулся с работы, перед ним стоял уже самый радостный человек в мире.       Если последние месяцы моего семнадцатилетия были отвратительно ужасными, то первые недели моего восемнадцатилетия были восхитительны.       Обычно я возвращался домой раньше, Арсений даже сделал мне свой ключ. Когда он приходил, я бросался на него словно песик на хозяина, а он умилительно смеялся. Мы готовили вместе ужины, часто болтали, сидя на балконе, и постоянно целовались. Раньше мы волей-неволей делали это украдкой, а теперь могли позволить себе не оглядываться. В эти секунды я забывал, что есть еще какой-то мир вокруг нас. И от того, насколько я отдавался этому, насколько он был жаден, голова взрывалась.       Мы все еще ездили в школу по отдельности и избегали общественных мест, но меня это больше не огорчало. Теперь, когда у меня не было такой дикой нехватки, это даже было как-то волнующе. Я успевал скучать за день, и от того встречи дома были еще долгожданнее.       Однако, от уединений в школе мы удержаться больше не могли. Я пытался его вразумить, что теперь его, конечно не посадят, а вот попереть с работы в легкую. Но, кажется, ему было все равно. Он успевал меня одернуть, пока одноклассники выходили после урока, запирал дверь, и с упоением вцеплялся в меня.       Я, будучи влюбленным подростком, был в щенячьем восторге от него и от его чувств ко мне. Но раз уж он не хотел думать сам, эту ношу пришлось взять мне, как бы тяжело это не давалось. Мне кажется, он держал у себя в голове мысль, что я, по сути, отказался от семьи ради него, и теперь подсознательно хотел тоже принести жертву ради меня. Но мне она была не нужна. Я не хотел, чтоб он страдал, тем более, если в этом не было необходимости.       Одним днем он привычным движением выхватил меня из толпы ребят, где я, кстати говоря, слушал про предстоящий очень важный тест. Я и подумать не успел, как ключ крутанулся в замке, а его язык оказался в моем рту. Накануне я ночевал у Сереги, а в прошлый день уроков физики у нас не было. Вроде все-то чуть больше суток, но стоит ли говорить, как страшно мы оба скучали. Он сбросил рюкзак с моего плеча и, не отрываясь, подтолкнул назад. Мы сделали несколько шагов, после чего я запнулся и пошатнулся назад. Он старался меня удержать, но не вышло, мы оба полетели на диван, стоящий в лаборантской. Забавно, когда-то я уже валялся там, но совсем в других обстоятельствах.       Он нависал надо мной, а я, как девчонка, любовался чертами его лица и глупо улыбался. Клянусь, я видел, что в его взгляде что-то переменилось, он просто набросился на меня. Всегда такой правильный, учтивый, сдержанный. Обычно, если мне хотелось чего-то большего, то приходилось хорошенько его поуламывать. А тут, словно подменили. Он стянул с меня кофту, лез ладонями под футболку и оставлял на шее засосы. Надо было быть полным идиотом, чтоб начать сопротивляться этому, и я им был.       Если б мы были дома, я бы уже снимал с себя штаны. Или с него. Но ведь это школа, он – учитель, я – старшеклассник, и мы сейчас в лаборантской лежим на его диване. В нашей… да в любой ситуации это сумасшествие. И если он не хотел об этом думать, то я должен был напомнить.       Этот разочарованный и обиженный взгляд был просто нечто. Но он понимал, что я прав. Наверное, неловко, когда тебя поучает собственный ученик. Хотя, если это твой парень, то уже и не так все плохо. Он вытянул меня с дивана, еще раз поцеловал и вытолкал в коридор. Видок у меня был, мягко говоря, растрепанный. Но у нас обоих было еще пять минут перемены, чтобы привести себя в порядок.       До этого я думал, что прекраснее периода флирта и намеков не бывает. Но такая жизнь с ним была намного лучше. Он был полностью моим, и также я отдавал ему всего себя. Это выводило чувства на какой-то совершенно новый уровень. Мы были счастливы. — Если ты хочешь знать, не то ли это худи, которое лежит в моем шкафу, то да, это оно. Никогда рука не поднималась избавиться от него. Я, если честно, почти забыл, откуда оно у меня, просто носил, не задумываясь. Теперь уж точно не избавлюсь.